Cherish/Ценить

— Хадсон! — кричу я, огибая дерево и направляясь к нему. — Хадсон, ты в порядке? Но он не отвечает. Он слишком занят тем, что хватается за голову и корчится на земле. Сначала я не понимаю, что с ним происходит — он разрушал стадионы, пускал в ход тысячи теневых жуков, ночь за ночью отбивался от скелетов-горгулий, и никогда у него не было такой реакции. Ему всегда больно использовать свою силу, переживать все эти жизни — одна из многих причин, по которым я ненавижу его за то, что ему приходится это делать, — но не так. Никогда. Так чем же отличается куча пчёл? Что делает проникновение в них таким невозможным для него? — Хадсон. — Я хочу упасть на землю рядом с ним, прижать его голову к себе, но я всё ещё сжимаю оба флакона, а он слишком сильно извивается, чтобы я могла подойти к нему. Он просто продолжает стонать, снова и снова: — Души. Души. Души. Души. Души. И тут меня осенило. Эти пчёлы не просто охраняют соты. Они делают мёд. А мёд — это то, за чем мы пришли, Небесная Роса, то, что каким-то образом разлучит две связанные души. А если мёд небесный, то и пчелы, которые его делают, тоже небесные. — Боже мой, — вздыхаю я, и мой желудок скручивается, как плетеная веревка. Разрушив пчёл, Хадсон погрузился в сознание древнего небесного существа. Страх захлëстывает меня, и я задаюсь вопросом, есть ли у него возможность вернуться назад. Сможет ли его разум отпустить то, что он видел? Что он почувствовал? Или он будет страдать от этой боли вечно? От одной этой мысли у меня снова скрутило живот, но я изо всех сил стараюсь не показывать этого, оглядывая поляну. Хадсон не единственный, кто сейчас страдает. Джексон ещё не успел сбросить соты, а его уже со всех сторон облепили новые гигантские пчёлы. Флинт пытается помочь ему, но и его тоже захлëстывает рой. У обоих по всей коже образовались гигантские рубцы от укусов, глаза опухли и почти закрылись, руки распухли, как рукавицы ловца. И всё равно пчёлы продолжают жалить их снова и снова, пока Флинт не падает на колени. Я бросаюсь к ним, чтобы помочь отбить насекомых, стараясь не задеть соты в руках Джексона, но их слишком много. Мэйси и Реми подбегают к нам и начинают плести в воздухе заклинания. Заклинания, создающие вокруг Флинта и Джексона защитные барьеры, которые почти сразу же разрушаются. Заклинания отбрасывают пчёл на несколько футов назад, но они не ловят многих, а те, кого они ловят, кажется, становятся только злее, когда летят обратно. Вообще, кажется, что ничто из того, что они делают, не оказывает на пчёл никакого воздействия. Иден использует своё ледяное дыхание, пытаясь заморозить как можно больше пчёл. И хотя холод на несколько секунд отталкивает их, как только им удаётся выбраться из ледяного потока, они снова начинают роиться. Хизер подобрала шальную ветку и, замахнувшись на забор, использует свои годы, проведённые в средней школе по софтболу. Но пчёл налетает больше, чем она надеется отбить. Но, похоже, никто из нас ничего не может сделать против этих пчёл. Хуже того, на моих глазах пчёлы переходят от кишащих только Джексоном и Флинтом к жалящим всех моих друзей, и их измученные крики наполняют воздух. Хадсон всё ещё лежит на земле, лицо бледное, челюсть сжата от боли. Он уже не кричит, но я не знаю, потому ли это, что агония уменьшилась, или потому, что у него больше нет сил кричать. При взгляде на Флинта у меня в горле поднимается крик, и я спешу прихлопнуть ещё больше пчёл. Он перестал двигаться, и всё его лицо распухло от огромных рубцов, почти до неузнаваемости. Его куртка и рубашка разорваны от долгих минут биения о них гигантских пчелиных частей — лапок, крыльев, антенн, жал. Все они такие огромные и острые, что причиняют вред везде, где касаются, а это, судя по тому, что все места на его коже распухли от огромных, наполненных гноем жал. Его шея, руки, грудь, живот и даже непротезная нога в три-четыре раза больше своего обычного размера покрыты гноем. Я вскрикиваю, когда даже колени уже не выдерживают, и он падает на бок, не двигаясь.Я всхлипываю, отмахиваясь от пчёл, всё ещё остающихся на Джексоне, но он, похоже, в ещё худшем состоянии, чем Флинт, хотя я бы не поверила, что такое возможно, если бы не видела это собственными глазами. Когда Джексон взял соты, его вампирский метаболизм, очевидно, тоже замедлился, потому что ни одна из пчел на нём не зажила, и он стал таким же неузнаваемым, как Флинт. Если не сказать больше, он выглядит хуже Флинта. Это только усиливается, когда он опрокидывается и, как Хадсон, падает лицом вперёд. Сильно. Но, в отличие от Хадсона, он не кричит в агонии. На самом деле, он вообще не издаёт ни звука, и это гораздо хуже. Я поворачиваюсь к Иден и кричу: — Уведи отсюда Мэйси и Хизер. Сейчас же! Реми уже лежит на земле. Не двигается. Когда Иден взлетает в небо, часть меня хочет просто стоять здесь и кричать от ужаса, а другая часть знает, что сейчас не время выходить из себя. Я должна сохранять спокойствие. Все рассчитывают на меня. Я единственная из нас, кто невосприимчив к пчелам, и мне всё равно, что ребята не двигаются. Они не мертвы. Я отказываюсь в это верить. Пока не верю. Я бросаю взгляд на Джексона, который поддался боли и яду. Пчёлы тоже отлетели от него — все, кроме двух огромных, которые приземлились рядом с ним и пожирают соты из его расслабленных пальцев, которые он наконец-то смог отпустить. Они больше не жалят его. Они вообще ничего не делают ни с ним, ни с Флинтом, ни с Реми, ни с Хадсоном, как будто знают, что в этом нет больше смысла. Они скоро уйдут, их затруднённое дыхание становится всё медленнее и медленнее. Паника, которую я пыталась сдержать, теперь проносится сквозь меня, как товарный поезд, и я открываю рот и кричу, кричу, кричу. Я кричу до тех пор, пока у меня не пересохнет горло. Я кричу, пока все до единой пчелы не слетаются обратно в свои грёбаные соты, оставляя моих друзей, мою пару в одиночестве, чтобы наконец-то умереть в мире.