Cherish/Ценить

Я не знаю, как долго я так дрейфую. Достаточно долго, чтобы жужжание прекратилось и пчёлы снова исчезли. Достаточно долго, чтобы мягкие лавандовые сумерки нарисовали себя на небе. Более чем достаточно, чтобы медведь сорвал соты и утащил их с собой под дерево. Пока я дрейфую, находясь где-то между мукой и апатией, мир вокруг нас начинает меняться. Ветер дует сильнее. Трава становится длиннее. А тысячи и тысячи полевых цветов, покрывающих пространство вокруг дерева, становятся всё выше, выше и выше. Они вырастают из-под нас, а затем и над нами, обвиваясь вокруг наших рук и ног. Они обвиваются вокруг наших тел. Покрывая наши руки, ноги и головы, пока мы не перестанем быть видимыми. Пока не останутся только полевые цветы, трава, деревья и вода. Сначала я не понимаю, что происходит, не понимаю, что это значит. Но потом меня цветы тянут меня вниз, вниз, вниз, вниз, в грязь, на которой я лежу, и меня осеняет. Это не просто цветы. Это наши похоронные венки на лугу, усыпанном могилами. Первые струйки паники проникают в меня, когда я понимаю, что происходит. С Реми. С Джексоном. Со всеми остальными моими друзьями, чьи жизни, возможно, всё ещё висят на краю пропасти. Из-за меня. Земля поглощает нас, здесь, в этом саду душ. Забирает нас обратно, откуда мы пришли. Паника переходит в гнев, потому что это неправильно. Это не наше время. Я снова поворачиваю голову и смотрю на своих друзей. Но никто из них не шелохнулся. Даже Реми лежит там же, где упал. Но, по крайней мере, я вижу, как неглубоко — так неглубоко — поднимается и опускается его спина, когда он дышит. И тут я вспоминаю то, о чём должна была помнить всё это время. Мои нити, такие же яркие и красочные, как все полевые цветы. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, готовясь к тому, что могу найти. А затем я делаю то, что должна была сделать давным-давно. Я погружаюсь вглубь себя и ищу те нити, которые стали такой же частью меня, как и моя горгулья. Они там. Боже мой. Они все здесь. Горячая розовая нить Мэйси — тонкая, но она там. Насыщенная, глубокая лесная зелень Реми — совсем не такая, как пылающая зелень моего полубога — толще, прочнее, но местами явно порвана. Чёрная Джексона, янтарная нить Флинта, фиолетовая Иден. Красная нить Хизер. Они всё ещё здесь. Потëртые, местами почти насквозь, но они всё ещё здесь. Жёлтая струна Мекая настолько полупрозрачна, что её почти не видно, но она тоже на месте. И у Хадсона тоже. О Боже, и у Хадсона тоже. Брачные узы всё ещё там. Её блеск потускнел, синева стала мутной, и есть одно место — одно ужасное место, от которого у меня сердце замирает в горле, — которое настолько разорвано, что кажется, что любое движение может разорвать его навсегда. Но она там, подпëртая, как я теперь вижу, моей пропавшей платиновой струной. Моя горгулья всё-таки не исчезла. Она просто была там, под брачными узами, удерживая нас с Хадсоном вместе, пока я не смогла сделать это сама. А значит, у нас есть шанс. У всех нас ещё есть шанс. И мне нужно сделать этот шанс реальностью. Я должна найти способ использовать всю силу, всё сердце, всю душу, которыми эти люди поделились со мной за последний год, и найти способ вытащить их отсюда и вернуть домой. Мой мозг всё ещё вялый, моё тело всё ещё избито до чëртиков. Но я делаю глубокий вдох и заставляю себя думать сквозь боль и помутнение. Должен же быть какой-то путь. Я просто должна найти его. Повернув голову, чтобы снова посмотреть на Реми, я не могу не заметить медведя, уютно расположившегося у озера в тени вяза. Перед ним на земле лежат соты, и я наблюдаю, как он поглощает когтем полную пастилку мёда. Я всё ещё нахожусь достаточно близко к нему, чтобы видеть, как мёд стекает по его подбородку и попадает между бритвенными когтями. Он облизывает их, а затем погружает лапу в соты и достаёт ещё один коготь, полный мёда. И снова она стекает по подбородку, и на этот раз он нетерпеливо рычит, прежде чем вытереть рот. Когда он закончил, он щëлкнул когтем, чтобы очистить его, и крошечные ниточки разлетелись во все стороны. А потом он делает это снова, и снова, и снова. Каждый раз с его когтей слетают маленькие капельки мёда и уносятся с ветерком. Медведь — пожиратель душ. Так сказал Хадсон. Я наблюдаю, как от губ медведя к его когтям тянется ещё одна ниточка мёда, которая становится всё тоньше и тоньше по мере того, как он отодвигает лапу всё дальше от пасти, пока в конце концов не обрывается, и эта ниточка светится так же ярко, как шерсть медведя, когда её ловит ветерок и уносит вдаль. И мне приходит в голову нелепая мысль, что вот откуда на самом деле берутся наши души — все мы, маленькие капельки мёда, сорвавшиеся с когтя этого Небесного медведя и воспламенившиеся от Небесной слюны. Я хочу посмеяться над своей нелепостью, но мне слишком больно дышать. Вместо этого я просто лежу и смотрю, как этот нелепый медведь ест мёд, из его пасти снова и снова вылетают маленькие капельки. Время от времени его когти становятся слишком грязными от ниточек мёда, которые не хотят падать, и он протягивает лапу и окунает её в озеро рядом с собой. То самое озеро в нескольких сантиметрах от меня. И тут мне приходит в голову поистине странная мысль. А что, если мы вообще не охотились за мёдом? Глядя на то, как медведь снова полощет коготь в воде, я не могу не задаться вопросом, не ошиблась ли я. Моя бабушка говорила, что нам нужна Небесная роса. А роса — это вода, а не мёд. Если этот медведь — пожиратель душ, как сказал Хадсон, а вода озера смывает мëд… Может быть, вода этого озера действительно нужна нам для того, чтобы разделить души Лианы и Лорелеи, как для того, чтобы смыть мёд с когтей медведя? Реми стонет, и моё сердце начинает колотиться в груди. Он проснулся. Я зову его по имени, и на этот раз, когда он стонет мне в ответ, я издаю глубокий вздох облегчения, что он действительно жив. Если Реми жив, то у нас есть шанс. У нас есть шанс. Стараясь не привлекать внимание медведя, я шепотом зову Реми: — Ты можешь вытащить нас отсюда? Он качает головой. — Я не могу идти, — отвечает он срывающимся от боли голосом. — Или стоять. — Я знаю это, — шиплю я в ответ. «Но мне нужно, чтобы ты взял себя в руки и вывел нас отсюда. — В моём голосе звучит настоятельная необходимость. У Хадсона и Мекая осталось так мало времени, что это должно сработать. Глаза Реми закрываются, и на секунду мне кажется, что он снова заснул. Но потом он шепчет: — У меня есть идея. — Хорошо, — отвечаю я. Я набираюсь сил, чтобы сунуть руку в карман, когда чувствую, что земля подо мной начинает дрожать. Мой взгляд устремляется на медведя, желудок подкатывает к горлу, но дрожащая земля, должно быть, не из-за него, поскольку он всё ещё ест. — Я не уверен, что смогу забрать всех нас, — шепчет Реми, но я отказываюсь слушать. — Мы все уйдем, Реми. Все мы. — И тут меня осеняет идея. — Ты потянешься за мной, а я потянусь за ними. — И тогда я заглядываю вглубь себя и набираю в руку их нити. Потому что я буду держать их, чего бы мне это ни стоило. Ничто не заставит меня отпустить их. Ни сейчас. Никогда. — Я скажу тебе, когда буду готова. Он хмыкает, как мне кажется, в знак согласия, и я лезу в карман и достаю пустой пузырёк, который дала мне Хранительница. Я медленно, очень медленно, подношу руку всё ближе и ближе к воде, не сводя глаз с медведя. Но он сосредоточен на своём медовом обеде, и я окунаю пузырек в воду и наполняю его до краев. Затем быстро закрываю пробкой. И всё же мне не хватает тишины. Потому что медведь внезапно поднимает голову, из его горла раздаётся низкий рык, и он бросается ко мне. Я протягиваю одну руку к Реми, а другой сжимаю верёвки моих друзей. — Сейчас, Реми, сейчас! — говорю я ему. Земля под нами растворяется в клубящейся яме из звёзд и цветов. А потом мы падаем.