Cherish/Ценить

Я медленно прихожу в себя. В ушах звенит, а всё тело такое, будто по нему только что несколько раз проехался танк. Я моргаю, пытаюсь прочистить затуманенный мозг и понять, где я нахожусь. И тут я вижу Реми, лежащего на земле рядом со мной, почти неузнаваемого из-за повреждений, нанесённых пчёлами, но, по крайней мере, дышащего. Я думаю: «Пожалуйста, не дайте ему умереть». — Реми! — шепчу я. Он не шевелится, и я повторяю. — Реми… Я прерываюсь, когда он стонет — низкий, прерывистый звук, который пронзает меня ужасом, как лезвие ножа. Я протягиваю к нему руку — просто чтобы почувствовать тепло его тела и успокоить себя, что он ещё жив, — и тут же понимаю, что смотрю на свою собственную кожу. На свою кожу, покрытую синяками и кровью. Где-то между тем, как медведь ударил меня в последний раз, и тем, как я упала на землю, я потеряла свою горгулью. Я тянусь к ней в глубине себя, пытаюсь обхватить рукой знакомую платиновую нить, но не чувствую её. Я не чувствую ничего, кроме боли от того, что произошло сегодня. Страх пронзает меня насквозь, сердце замирает в горле, лёд струится по позвоночнику, когда я поворачиваю голову и ищу Хадсона. Я не сразу нахожу его. Вместо этого я вижу Джексона и Флинта на земле, в тех самых позах, в которых они лежали с начала этой схватки. Я не вижу, чтобы их грудные клетки двигались. Боль нарастает, давит на меня с большей силой, чем мог бы тот медведь. Она забирает воздух из моих лёгких, и дышать становится всё труднее и труднее. Даже когда я поворачиваю голову и нахожу Мэйси и Иден ближе к дереву. Мэйси свернулась в клубок, всё её тело напряжено даже в бессознательном состоянии, готовое принять ещё один удар, а Иден, снова принявшая человеческий облик, лежит на боку рядом с ней. Она тоже без сознания — или даже хуже. Она тоже вся в синяках, побоях и переломах. Но она всё ещё тянется к Мэйси, её рука касается зелёных волос моей кузины. Хизер лежит в нескольких ярдах от них, её обмякшее тело лежит именно там, где оно упало, когда медведь сбил её с ног. А рядом с ней, лицом вниз и совершенно неподвижно, лежит Хадсон. Мой Хадсон. Рыдание поднимается в моём горле, когда я вижу его вздувшееся, разбитое тело, лежащее под неестественным углом. Боже мой, должно быть, медведь пришёл за ним, или он за ним, после того как меня вырубили. Я начинаю звать его, но его имя замирает в моей груди и душит меня. Ужас, страх, агония захлëстывают меня, и я, используя все свои силы, поднимаюсь на колени, пытаюсь переползти через пространство между нами, чтобы добраться до него. Но моё тело слишком сломано — слишком сломано — и я падаю обратно на землю с первым же крошечным движением вперёд, которое я делаю. — Хадсон! — Я выдыхаю его имя. — Хадсон, пожалуйста. Он не шевелится, и всё внутри меня превращается в ночь. Потому что Хадсон никогда бы не оставил меня страдать, если бы мог это предотвратить. Хадсон ответил бы мне, если бы мог. Хадсон, мой Хадсон, нашёл бы способ дотянуться до меня. Но на этот раз он не пришёл. Он просто лежит здесь, пустая оболочка человека, которого я буду любить вечно. А это значит, что его больше нет. Его действительно больше нет. Внутри меня поднимается такая боль, какой я никогда не испытывала. Она прорывается сквозь меня, как океан, накатывает на меня, как постоянный, неустанный стук волн. Она тянет меня вниз, как подводный камень, зарываясь всё глубже и глубже, пока я не захлебнусь, и мне уже всё равно. Я сделала это. Я сделала все это. Правда этих слов рикошетом отдаётся во мне. Я была тем, кто не задал больше вопросов о дереве. О Небесной Росе. Все пытались предупредить меня, что с Небожителями нельзя шутить. Но я игнорировала их, предпочитала не слушать, не спрашивать, не задавать ни единого вопроса, который мог бы привести к тому, что мы не попытались бы спасти Мекая. Я зарыла голову в песок, как всегда делаю, когда не хочу сталкиваться с чем-то сложным, и продолжала идти вперёд. И все мои друзья поплатились за это. Моя крутая подруга, не боящаяся никаких препятствий, поплатилась за это. Моя милая, грустная, разбитая кузина заплатила за это. Мой упрямый бывший приятель и его верный до безобразия парень, мой друг, заплатили за это. Даже мой друг, который может видеть будущее, который вверил свою судьбу в мои руки, приехав в любом случае, просто потому, что знал, что он мне понадобится, заплатил за это. И моя пара, мой прекрасный, сломленный, разорвавший весь мир ради меня, который и так уже выстрадал больше, чем кто-либо должен был выстрадать, заплатил за это. Потому что я купилась на собственную пропаганду, вместо того чтобы позаботиться о нём. Потому что я ни на секунду не задумалась, не спланировала, прежде чем прыгнуть в опасность. Потому что я подвела каждого из них. Никогда в жизни мне не было так стыдно и я не чувствовала себя такой неудачницей. Я должна была быть лидером, а вместо этого я стала палачом для всех, кого любила. Мои родители погибли, пытаясь защитить меня. Зевьер умер, потому что я не была достаточно сильной. Лука умер, потому что я не смогла его спасти. Рафаэль, Байрон, Колдер и даже бедный Лиам погибли, потому что я не смогла остановить войну. И вот теперь это. Я ранила или убила всех, кого когда-либо любила, потому что не была достаточно сильна, или достаточно умна, или достаточно хороша, чтобы спасти их. Агония пронзает меня, и на этот раз я не шепчу имя Хадсона. Я кричу его. Снова и снова. Он не отвечает, но я продолжаю звать. Я не могу остановиться. Если я остановлюсь, это будет означать, что он действительно ушёл. А этого не может быть. Не сейчас. Не сейчас. Не мой Хадсон. Не моё сердце. Не моя пара. Я кричу до хрипоты. Я кричу, пока не угаснет последняя надежда. Я кричу, пока не останется ничего. От него. От меня. От нас. И тогда я кричу ещё. В конце концов, мой голос ломается от напряжения, и я закрываю глаза, позволяя себе раствориться в цунами боли, настолько сильной, что я не думаю, что когда-нибудь смогу снова найти путь на поверхность. Я боролась с этим чувством, боролась с этой волной столько раз, но я больше не могу. Не сейчас, когда тьма смыкается вокруг меня, затягивая меня в свои объятия — в небытие, где мне самое место.