Cherish/Ценить

Когда мы приземляемся, мы ударяемся о землю с такой силой, что весь пол под нами содрогается. Моë тело снова болит от удара — хотя, честно говоря, трудно сказать, какая боль вызвана этим ударом, а какая — всеми предыдущими. Мне требуется секунда, чтобы сделать вдох — такое ощущение, что меня только что ударили ослом в уже ушибленную грудину. Но как только мне это удаётся, я тут же ныряю внутрь себя, чтобы проверить нити. Все они на месте, даже Хизер и Хадсона. Тогда я заставляю себя открыть глаза, полная решимости найти свою подругу. Первое, что я замечаю, — это то, как здесь светло, верхние светильники почти ослепляют своей интенсивностью. Второе — пол, на котором я лежу, кажется мне знакомым, хотя я пока не могу его определить. И третье — детский рисунок, вырезанный на металлической стене прямо передо мной. Это палочная фигурка, явно сделанная кем-то очень маленьким, но это какое-то животное на четырёх ногах. У животного странный крючковатый хвост и львиная голова, которую художник, похоже, пытался поймать во время тряски. Это мантикора, — понимаю я, моргая, чтобы прочистить глаза. В маленькой футболке с огромной буквой «С». Значит, не просто мантикора. Колдер. Моё сердце снова начинает колотиться, когда я понимаю, где именно мы находимся и что юный Реми, должно быть, сделал этот рисунок, зная, что в конце концов встретит его здесь. Паника пронзает меня, но прежде чем она успевает закрепиться, Реми протягивает руку и накрывает мою. — Это дом, — просто говорит он мне. я понимаю. Ушибленный, избитый, сломанный почти до неузнаваемости, Реми привёл нас в единственное место, которым он мог управлять — в тюрьму, которая была его домом большую часть его семнадцатилетней жизни. — Ты всегда сможешь найти дорогу домой, — отвечаю я. — Даже в темноте. — Именно. — Он слабо улыбается. Тогда я поворачиваю голову в поисках дома и обнаруживаю Хадсона, лежащего на спине в нескольких футах от меня. Он выглядит неважно, но я всё ещё вижу нашу нить глубоко внутри себя. Я держусь за неё, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, иду по скользкому полу камеры к своему парню. — Хадсон, малыш. — Я опускаюсь на колени рядом с ним и наклоняюсь, кладу голову ему на грудь, слушая утешительное биение его сердца. Оно всё ещё здесь, слабое и немного вялое, но оно есть — и сейчас это всё, что имеет значение. Я приподнимаюсь и убираю его волосы с лица. Он стонет и хватает мою руку одной из своих пухлых ладоней, переворачиваясь на бок. Он притягивает мою руку к своей груди, обхватывая меня. — Я думал, что потерял тебя, — шепчет он. — Забавно, — отвечаю я, свободной рукой откидывая волосы с его лица. — Я думала о тебе то же самое. — Ты, чёрт возьми, часто кричала, да? — Он слегка смеётся над этим, что быстро переходит в приступ кашля. — Да, но я бы перестала, если бы ты мне ответил. — Я делаю вид, что обиделась. — Кстати, спасибо за это. — Извини, что доставил тебе неудобства. Я пытался не умереть. Я издаю неодобрительный звук в глубине горла, хотя внутри меня бурлит счастье. — И, видимо, не очень хорошо справлялся с этой задачей. — Видимо, нет, — соглашается он, склоняя голову к моему прикосновению. — Чёрт, это больно, Грейс. — Ещё одно доказательство того, что ты жив, — отвечаю я совершенно искренне. — Думаю, я мог бы обойтись и меньшим количеством доказательств, — сухо говорит он мне. Я качаю головой. — Нет. После этих проклятых пчёл мне нужны все доказательства и всегда. Его усмешка слаба, но тем не менее она есть. — Ты приводишь убедительные доводы. — Я думала, ты мëртв. — Я хочу сказать, что это прозвучало немного легкомысленно, как непринужденный ответ на его дразнящий комментарий. Но это совсем не похоже на правду. Напротив, это прозвучало дрожаще, испуганно и опустошённо. Очень. — О, Грейс. Он заставляет себя сесть, и хотя в нём нет обычной элегантности, и он распух от побоев и медвежьих лап, он всё ещё прекрасен для меня. Конечно, он смотрит на меня точно так же, и я понимаю, что я ещё большая катастрофа, чем он. И всё же, если бы я не была уверена, что это причинит ему боль, я бы бросилась к нему и обняла его так крепко, как только могу. Я осторожно опускаю лоб на его грудь — на этот раз не для того, чтобы услышать биение его сердца, а просто для того, чтобы почувствовать себя рядом с ним. Чтобы почувствовать, как вздымается и опускается его грудь, когда он дышит. Вокруг нас остальные начинают шевелиться. Они не делают ничего такого дикого, чтобы встать или даже пошевелиться, но они просыпаются. Флинт ругается, возвращаясь в свою человеческую форму из гибридной формы дракона и человека, в которой он находился всё это время. Джексон перевернулся с живота на спину и застонал. Хизер задыхается, приходя в себя, размахивает руками, словно всё ещё пытается попасть в одну из этих проклятых пчёл, а Иден и Мэйси вообще не двигаются. Я знаю, что они очнулись, только потому, что их глаза открыты — и все они хнычут от боли. Реми сидит, как и мы с Хадсоном, но вид у него неважный. Его глаз стал ещё хуже — хотя я не знала, что такое возможно: гной и кровь текут из него как река. Ему нужна медицинская помощь. Нам всем нужна медицинская помощь, но сейчас это не вариант. Не сейчас, когда нам нужно заново думать, как выбраться из этой тюрьмы. Плюс в том, что дверь камеры широко открыта, так что мы не совсем узники. Но мы и не на нижнем уровне, откуда можно просто выйти. По крайней мере, если правила этой дыры всё ещё действуют, а я уверена, что они действуют. Чарон не похож на человека, который любит перемены, как и Старуха, построившая этот кошмар. Весь этот чёртов паранормальный мир, похоже, с трудом переносит перемены. Не говоря уже о миллионе различных правил для миллиона различных вещей, о которых никто не хочет рассказывать. В данный момент я очень зла на Кровопускательницу за её очень краткие инструкции по поводу всей этой истории с Горьким деревом. Я не говорю, что она должна была сказать нам, что роса берётся не из миллиарда гигантских ульев, но упомянуть о пчёлах было бы неплохо. Или хотя бы о медведе. Хоть что-то, хоть что-то, чтобы подготовить нас к тому, что мы только что пережили. Но нет. Даже Хранительница не дала полезной информации — просто с Небожителями не стоит шутить. Преуменьшение, мать его, тысячелетия. Она беспечно отправила нас в путь, дав с собой пробирку и надеясь, что мы выживем. А может, и нет. Кто знает богов? Я знаю только, что если кто-то, не имеющий ни малейшего представления о том, что он делает, придёт ко мне, старому полубогу, и попросит помощи в решении какой-то проблемы, я сделаю всё, чтобы быть максимально понятной. Никаких туманных намёков, никаких длинных полурассказов, в которых упущены самые важные детали, никаких взмахов руками и «удачи», прежде чем я отправлю её в её наивный долбаный путь. Только прямые ответы, которые помогут им сделать то, что должно быть сделано. И, как минимум, я упомяну миллиард небесных пчёл и чёртова небесного медведя. Я делаю глубокий вдох. Мы с бабушкой поговорим позже. А пока я просто рада, что с нами всё в порядке. Мы выжили и получили Небесную Росу. Теперь всё будет хорошо. И с Мекаем всё будет хорошо. Флинт кашляет и тут же стонет, потому что боль слишком сильная. А я просто сижу здесь, рядом с Хадсоном, и пытаюсь понять, что делать. Как оказать медицинскую помощь моим друзьям и себе. Я знаю, что паранормальные существа быстро заживают, особенно вампиры, но я не уверена, что они заживут достаточно быстро. Не с такими травмами, как у них. И даже если они смогут исцелить себя, это не поможет остальным. Так что же, чёрт возьми, мне делать? Просто ждать здесь, пока кто-нибудь из нас не почувствует себя достаточно хорошо, чтобы пробиться через маленькую перчатку Чарона? Но если мы так поступим, то рискуем попасть в Палату, а с этим сейчас никто не справится. Не говоря уже о том, что время Мекая сократилось с нескольких дней до, я надеюсь, нескольких часов, а не минут. — Нам нужно выбираться отсюда, — говорит мне Хадсон, словно читая мои мысли. — Я знаю, — отвечаю я. — Но я понятия не имею, как это сделать. Мы даже ходить не можем. Он кивает, затем опускает голову обратно на пол, как будто её удержание требует слишком больших усилий. И я пугаюсь ещё больше, чем раньше. Если Флинт и Хадсон слишком слабы, чтобы даже сесть, то как, чёрт возьми, я смогу поднять остальных наших друзей и вывести их отсюда, пока не случилось что-то ужасное? Но прежде чем я успеваю поднять себя и тем более своих друзей, из прохода перед камерами на этом этаже доносится звонкий ритмичный стук, как будто кто-то бьёт ключом по металлическим прутьям. Это зловещий звук, от которого волосы на затылке встают дыбом. Ещё до того, как я поняла, что это не ключ, а кольцо. Кольцо, которое в данный момент находится на пальце не кого иного, как Старухи.