За школьной партой

      Меня не отпускает тревога за Якова, а потому я поспешно набираю номер телефона скорой и выдыхаю торопливо, словно от этого зависит жизнь дорогого мне человека (хотя откуда мне знать, может, так и есть). Медики приезжают довольно быстро и, погрузив его на носилки, несут в машину, явно собираясь госпитализировать в больницу и говоря что-то про потерю сознания на фоне переохлаждения и необходимость в дополнительных анализах и обследованиях для исключения шанса серьёзных нарушений центральной нервной системы. В тот момент я чувствую себя виноватым: знаю, что правильно поступил, раскрыв Кристиану правду о событиях прошлого, о поступке Оливера, но если бы я не сделал этого, Яков бы не пробыл на холоде так долго и не упал бы в обморок, не нуждался бы во всех этих врачебных вмешательствах. Он был бы в порядке.       На лицах медицинских работников отражается недоумение, когда они видят, что я спешу за ним следом и забираюсь в машину, где его кладут, женщина-фельдшер даже замечает строго:       — Ну и куда это ты полез? Не положено, тебе с ним нельзя.       — Я должен ехать с ним, я знаю причину переохлаждения, — я упрямлюсь, качаю головой, поджав губы, давая понять, что не уйду, сжимая его тёплую куртку и пакет со стильным зимними ботинками от какого-то популярного бренда. — И даже если вы против, я отсюда всё равно не уйду. Ногтями в обивку кресла вцеплюсь, драться буду, царапаться, но вытащить отсюда меня у вас не выйдет.       Женщина смотрит на меня устало, вымученно, однако не спорит, лишь отмахивается и замечает стоящему рядом медбрату:       — К чёрту, поехали. Будем стоять вот и медлить, может что-нибудь плохое произойти. Мальчишка же ни от тепла, ни от сердечно-лёгочной в себя не приходит. Коматозное состояние, тут медлить не стоит.       И оба уходят в кабину машины, пока я сижу замерев с сердцем, упавшим в пятки. Кома? Сердечно-лёгочная реанимация не помогает? Яков же просто переохладился, многие ученики выбегают на улицу зимой без курток покурить и ничего! Не хочу верить, что именно с ним что-то случилось!       До больничного стационара мы добираемся довольно быстро, и носилки с Яковом снова подхватывают, унося внутрь. Я спешу было за ними, однако ещё в приёмном покое меня тормозит медсестра, замечая строго:       — Куда это ты? Твоего приятеля в реанимацию повезли, тебе туда нельзя! И даже не начинай тут свои споры или угрозы, иначе успокоительное вколю и позвоню родителям, чтобы тебя забрали.       И я понимаю, что ничего не могу сделать, поэтому сижу молча, стараясь унять лихорадочное дыхание. Сейчас я ничего не могу сделать для Якова, не могу ему помочь, хоть и хотел бы. Моё собственное бессилие убивает меня.       В тот момент краем глаза замечаю спешащих внутрь родителей Якова. То, какими я видел их в прошлый, кажется сейчас нереальным, сюрреалистичным сном: Дитрича врывается внутрь растрёпанная, с разметавшимися по сторонам чёрным кудрями, с горящими от ужаса и волнения глазами, когда выдыхает нервно, почти истерично:       — Где мой сын?       — Яков Кайзер? — уточняет медсестра и, получая в ответ судорожный кивок, почти равнодушно отвечает:       — Реанимация. Коматозное состояние, нарушение центральной нервной системы на почве переохлаждения. К нему сейчас нельзя.       Женщина падает на стул рядом со мной, будто птица с подрезанными крыльями, пока её муж пытается узнать детали о произошедшем с их сыном. Глядя на меня, Дитрича выдыхает, смаргивая слёзы и стараясь хоть как-то вернуть остатки былого самообладания:       — Это ты вызвал скорую?       — Да. Он упал в обморок у меня на глазах. Я знаю, почему это с ним произошло, и мне жаль, что я не успел раньше, — честно признаюсь я, на что Кайзер неожиданно обнимает меня крепко, прижимая к себе, и выдыхает вымученно:       — Ты не виноват. После произошедшего в прошлом у Якова ослаблена нервная система, любая нагрузка на неё обходится тяжелее, чем любому другому человеку. Спасибо, что оказался рядом и помог. Я просто надеюсь, что мой мальчик будет в порядке.       Она снова всхлипывает, и я не удерживаюсь от того, что обнимаю её в ответ. В этот момент её отстранённость становится для меня более чем понятной. Это защитная реакция, она просто не знала, как вести себя правильно с сыном, чтобы не навредить ему, чтобы он не пострадал сильнее, чем сейчас, уже принимая таблетки.       К нам подходит отец Якова, замечающий мягко, пока осторожно отцепляет от меня свою жену:       — Яков пробудет в реанимации долгое время, никто не знает, на какой срок это затянется. Нас всё равно к нему так скоро не пустят, так что мы с Дитричей планируем ехать домой, что и тебе советую. Твои родные вообще знают, где ты.       — Я им не говорил: волновался за Якова, поэтому и поехал сразу сюда с ним, — честно признаюсь я, чем заслуживаю ещё один благодарный взгляд со стороны матери Якова, пока её муж замечает:       — Тогда тебе лучше поспешить домой. И обязательно позвони родным, чтобы знали, где ты. Или мы могли бы подвезти тебя до дома: мало ли что с тобой может случиться на фоне стресса.       Я киваю согласно, называя им свой домашний адрес, так что уже скоро их автомобиль торопливо едет в сторону многоквартирного дома, где я живу с родителями. Поднимаюсь в свою квартиру я уже один и, стоит мне открыть дверь, как на пороге я сталкиваюсь с матерью. На мгновение мне даже кажется, что в её взгляде мелькает настоящее облегчение.       — Ты дома, — произносит она, отодвигаясь слегка в сторону и позволяя мне пройти внутрь. — Опаздываешь. Сегодня что-то случилось?       — Да, кое-что произошло, — я не хочу говорить с ней о Якове, всё ещё не до конца доверяя из-за отца, а вместо этого уточняю, стараясь, чтобы мой голос в тот момент звучал ровно:       — Он знает?       — Ещё на работе. Я ему не говорила, — качает головой мать, неожиданно убирая кончиками пальцев прядь волос с моего лица. — Узнала от учителей, что приезжала скорая из забрала одного ученика, но на всякий случай попросила никого ему ничего не говорить. Это ведь как-то связано с тем мальчиком, с которым ты общаешься?       В тот момент я чувствую себя загнанным в ловушку, однако понимаю, что уйти от ответа у меня попросту не получится, а врать о Якове вечно я не могу, поэтому решаюсь рискнуть и признаться:       — Да, мам. Яков попал в больницу из-за переохлаждения, скорую вызвал я. Пожалуйста, не говори отцу обо всём этом ничего и дальше.       — Я не скажу, — отвечает она, и в тот момент её взгляд кажется живым, как никогда прежде, каким я не видел его с самого своего детства. — Отцу это не понравится, он обязательно сделает всё, чтобы тебя никак не связали с тем случаем, и убедится, что ты окажешься подальше от того ученика. А я просто хочу, чтобы ты был счастлив.