За школьной партой

      Кто бы мог подумать, что в один момент я окажусь за одним столом со своей матерью, и мы будем вместе пить чай с ватрушками, словно делаем это постоянно, ну или хотя бы раз в неделю. Но, как бы нереалистично ни звучало, именно это и происходит. Более того, она интересуется вдруг, сжимая обеими руками кружку с геометрическим узором и глядя на горячий ароматный напиток в ней:       — Тот мальчик, что попал в больницу... Он твой друг? Отец знает о нём?       — Нет, — я качаю головой, однако, когда она смотрит на меня, понимаю, что нет смысла лгать: всё равно узнает или догадается. — Не совсем. Отец не знает, и я не хочу, чтобы он узнал. Может, это и звучит странно, но мне Яков нравится. Он, конечно, тот ещё параноик, а ещё до педантизма помешан на чистоте и зануден в учёбе, однако с ним я чувствую, что мне не нужно скрывать, какой я на самом деле, что чувствую. Он словно понимает и принимает меня любым, что бы я ни натворил и в какие глупости бы его не втянул.       Мать смотрит на меня внимательно, с привычным равнодушием во внешнем виде, но что-то подсказывает, что она впитывает каждое слово, будто губка, думает о том, что я говорю. Наконец её голос разрушает повисшую после моих слов тишину, звуча со столь незнакомыми для меня с её стороны нотками тоски и вместе с тем тепла:       — У меня был такой человек в твои годы, когда я сама ещё училась в школе. Вот только в итоге я сошлась с твоим отцом.       — И ты счастлива? — я не знаю, что заставляет меня задать этот вопрос, однако сердце сжимается от жалости, когда мать тяжело вздыхает и тихо замечает с лёгкой грустью во взгляде:       — Ты же сам видишь. Но я не жалею. В конце концов, у меня ведь теперь есть ты. Мой дорогой, мой замечательный сын, которым я могу гордиться. Которым бесконечно дорожу. Которого люблю, как бы ни было трудно порой дать понять это.       От её слов у меня слезятся глаза, и я слегка запрокидываю голову, чтобы не расплакаться перед ней. Ни разу за всю жизнь я не слышал этих слов. Или слышал, но когда ещё был совсем ребёнком. А сейчас я почти взрослый, практически совершеннолетний, после учёбы уеду из родного дома, наконец услышав то, о чём столько грезил. Это поздно, но каждое слово стоит того, чтобы его сказали.       — Я тоже люблю тебя, мам, — фраза произносится совсем легко, хоть я и чувствую ком в горле и всё ещё продолжающееся щипание в глазах, когда начинаю умолять:       — Давай оставим отца. Он же погубит тебя, он из тебя все соки выпивает, он никому из нас жизни не даст, если не оправдаем его ожиданий. Уйдём, мама. На работе он ничего не сделает, я ему не позволю, а дом покинем. Давай же.       А она только улыбается печально и гладит меня по рыжим волосам, таким же светлым и мягким, как у неё, пока шепчет нежно и трепетно:       — Ты мой защитник. Я так тобой горжусь.       — Так ты согласна? Уйдём? — продолжаю я, а после смотрю в её глаза и понимаю: уйдём. Она согласна, она со мной с радостью этот дом покинет, чтобы больше никогда не возвращаться, не жить под гнётом отца.       И, видимо, чувствуя, что я понимаю, она переводит разговор на следующую тему, явно не желая терять возможность, стремясь сблизиться со мной, пока выходит поговорить:       — Просто чтобы ты знал: я совсем не против, что ты влюблён в того мальчика, Якова. Если он делает тебя счастливым, то я тоже счастлива.       — Спасибо, мам, — я киваю, благодарно улыбаясь ей, вскакиваю с места и спешу взять её за руку, чтобы повести за собой из комнаты: нужно собрать всё необходимое и покинуть дом ло того, как отец вернётся. — Идём же, нужно всё подготовить! Если что, первое время мы можем пожить у Карла или дедушки Кристиана: уверен, они не будут против и помогут нам. Тем более что дедушка по тебе очень скучает.       — Часто вспоминает, какой я была, когда ещё жила с ним и твоей бабушкой? — мне впервые доводится увидеть, как она усмехается, так что я и сам не удерживаюсь от смешка, отвечая на поставленный вопрос:       — Да, очень часто. Он всё ещё тебя любит, как свою дочь, и очень хочет увидеть. Надеялся, что позову тебя на чай, раз его ты игнорируешь.       — Твой отец не одобрил бы, если бы я снова начала с ним общение, — мама качает головой, доставая с антресолей чемодан и открывая шкаф, чтобы забрать оттуда все самые необходимые, по её мнению, вещи. — Поэтому мне приходится держаться от него подальше или сохранять рабочий тон. Но я тоже по нему скучаю. Помню, как в детстве он покупал мне мороженое, как нёс домой на руках, когда я подвернула лодыжку, и как поддерживал, когда в средней школе я решила попытаться занять должность старосты. И у меня получилось, что мы в тот же день праздновали за домашним тортом, который он испёк.       — Да, он замечательный, — я улыбаюсь невольно, прежде чем всё же спросить о том, чо меня волнует:       — А что насчёт бабушки? Ты не особо много сейчас о ней говоришь.       В тот момент она поджимает губы и слегка хмурит брови, явно не желая говорить на эту тему, но, видимо, решив, что я имею право знать, признаётся:       — Не скажу, что мы были очень близки. Мама была очень требовательным человеком, всегда говорила о том, что я должна быть лучшей, стремиться к большему, ей всегда было недостаточно любых моих усилий. Она и познакомила меня с твоим отцом, больше всех настаивала на нашей свадьбе. Папа был не в восторге, но я настолько стремилась угодить ей, старалась выбирать лучшее, что попалась в эту ловушку. И по сей день никак не могла выбраться из неё. Кто бы мог подумать, что мой родной сын меня и спасёт?       На последних словах она снова улыбается, а я отвечаю ей тем же, помогая в сборах, вынимая из ящиков необходимые документы. Ещё немного — и начнётся новая, нормальная жизнь без такого количества тайн и попыток соответствовать, вписываться в рамки, установленные отцом.       Мои радужные мысли прерывает щелчок двери и столь знакомые шаги, следующие за ним. Мы не успели уйти. Отец вернулся домой раньше, и теперь мы не сможем даже притвориться, что ничего не задумали, чтобы сбежать позже. План полностью провалился.