За школьной партой

      По моей спине бегут мурашки, когда отец входит в комнату и смотрит на нас с мамой хмуро, становясь с каждым мгновением всё мрачнее. Ничего хорошего нас теперь точно не ждёт. И шансов на побег у нас уже нет. Нужно врать убедительнее.       — Привет, пап. А мы тут решили вещи все разобрать, антресоли проверить... — я стараюсь говорить так, чтобы мой голос не дрожал, однако жгучая боль, обжигающая щёку через мгновение, даёт понять лучше любых слов: отец мне не верит.       — Нет, не трогай его! Он твой сын! — мама срывается на крик и спешит закрыть меня собой, однако тут же отлетает безвольно, как тряпичная кукла, в сторону, ударяясь головой об угол шкафа и затихая, пока по лицу стекает тоненькая струйка крови.       Я в панике спешу проверить её пульс и дыхание, с облегчением понимая, что жизненные показатели в норме, просто потеря сознания — всё же разговоры с Яковом о его будущей профессии пригодились. Отец смотрит на меня с презрением, прежде чем пальцами схватить крепко за рыжие волосы и притянуть к себе, оттаскивая от матери, замечая сурово:       — Тебе бы не помешало подтянуть дисциплину: ты совсем отбился от рук, Вальтер. Или мне нужно поговорить с тобой, как приходится разговаривать с твоей матерью, когда она решает делать глупости?       По спине от ужаса катится волна электрического тока, ладони кажутся мокрыми и липкими от пота. Я не знаю, имеет он в виду избиение или то, что я видел тогда в кабинете, но всё равно становится страшно. Не хочу. Я ничем не заслужил это, как не заслужила и мама,так почему мы должны страдать, почему не можем уйти от этого властного человека? И как он вообще может быть моим отцом?       На ум приходят молитвы, которые я так часто заучивал раньше с друзьями из старой школы, однако даже мысленно я не произношу их сейчас: не помогли в прошлый раз, когда общение с отцом обернулось страшны кошмаром, не помогут и теперь. Нельзя верить в бога, когда он постоянно от тебя отворачивается.       Мыслей, что делать, нет совершенно, и даже пальцами набрать телефон дедушки Кристиана или Карла или даже полиции не получается: я совершенно не вижу, куда попадаю, когда пытаюсь позвонить. Впрочем, кажется, у меня всё равно выходит набрать чей-то номер, пусть я и не уверен, кому он принадлежит. Только зря человека побеспокоил, он мне вряд ли сможет помочь. Отец замахивается и бьёт снова так, что стучат, ударяясь друг о друга, зубы, глаза слезятся так, что их застилает пелена, пока он вещает ледяным тоном:       — Похоже, перевод в эту школу не пошёл тебе на пользу совсем. Занимаешься всякой ерундой, бунтуешь, врёшь... А ещё слишком часто общаешься с тем парнем с паранойей из твоего класса. Нужно бы позаботиться об его наказании, чтобы хорошо понимал, что от тебя нужно держаться подальше.       Внутри меня всё холодеет. Нет... Нет же, чёрт возьми, нет! Только не Яков! Он не должен пострадать, только потому что прикрывал меня, потому что влюбился, как мне хочется верить.       Только потому что я привязался к нему и теперь не могу выбросить из своей головы.       — Не надо! — я падаю на колени, смотрю на него снизу вверх с мольбой. По его виду понимаю, что он чувствует себя на вершине мира, властителем моей судьбы, да только мне плевать. Лишь бы Яков был в порядке, не пострадал по моей вине от рук этого ублюдка, которого я вынужден называть своим отцом.       — Я всё сделаю, всё, что хочешь, только его не тронь!       — Вальтер, не надо, — мама окликает меня, тянет руку в мою сторону, когда отец хватает её за горло и вжимает с силой в угол шкафа, заставляя кровь течь сильнее. Она хрипит и пытается отбиваться, но отец лишь сжимает пальцы сильнее, перекрывая доступ к кислороду, не давая ей даже вдох сделать, когда он шипит довольно, продолжая наслаждаться нашей агонией:       — Мне гораздо больше нравится, когда ты меня слушаешь, милая, когда мы на одной стороне. Когда ты не пытаешься идти против меня. Так почему ты вдруг заартачилась, Виктория? У нас ведь всё было просто замечательно. Неужели мне нужно снова преподать тебе урок, чтобы ты поняла, что твоё место рядом со мной, с моими мыслями, целями и идеями. Жена должна быть продолжением мужа, а не его оппонентом.       Я не могу смотреть на слабые хрипы и бледное лицо матери, а потому вскакиваю на ноги и начинаю колотить его кулаками по спине. Глаза застилают слёзы, да и он особо не реагирует, однако я продолжаю, надеясь, что если не от силы моего удара, то хотя бы чтобы сменить мишень для побоев он её отпустит.       Одним махом руки Фридеманн отбрасывает меня к стене, вынуждая удариться так сильно, что воздух выбивает из лёгких, а рёбра на мгновение прошибает острая боль. Мне кажется, что я не могу дышать, однако нужно найти в себе силы и попытаться защитить маму снова. Она не должна проходить через этот кошмар, не должна снова становиться безвольной марионеткой в руках отца. Но перед глазами всё плывёт, и руки я уже не чувствую от боли и слабости. Ничего не могу сделать в такой ситуации.       Два незнакомых мне силуэта врываются через несколько мгновений в квартиру — а может и знакомых, ведь от слёз и усталости я уже не могу разобрать, кто те люди, что так быстро вбежали и для чего. Судя по удивлённому возгласу отца, они вряд ли знакомы, но, к своему удивлению, я тут же слышу какое-то шипение, а затем крик Фридеманна, словно ему самому причинили боль, а затем чьи-то крепкие руки подхватыватют меня за плечи, помогая встать на ноги и направляя к выходу из квартиры. Я даже не сопротивляюсь: никаких сил на это нет, да и, даже если это воры или ещё какие-то преступники, хуже отца уже точно больше никто не попадётся. Надеюсь только, что о маме они тоже позаботились. Нельзя оставлять её с этим чудовищем.       Я двигаюсь вперёд шаг за шагом, а мои спутники, кажется, начинают разговор между собой или пытаются спросить о чём-то меня, однако в ушах звенит, всякий малейший звук кажется какофонией, и я не могу ничего разобрать, лишь зажмуриваюсь и закрываю уши на миг от неприятного чувства, но это не помогает. Голова начинает кружится, кажется, словно почва уходит из-под моих ног. Чьи-то пальцы крепче сжимают мои плечи, а я успеваю лишь пробормотать что-то о маме или о необходимости позаботиться о ней, прежде чем окончательно проваливаюсь во тьму.