Вечность за плечами

Никогда, ни разу в жизни, Том не испытывал таких сильных, неподконтрольных ему эмоций. Он научился обуздывать даже страх и гнев, снаружи он был спокоен всегда. — Ты в последнее время какой-то рассеянный, — сообщил ему шепотом Регулус. — Это из-за Селвина? Ты постоянно на него смотришь. Знаешь, после вашего фееричного выступления в клубе, а потом на танцах, тебе не следует с ним даже рядом появляться. Том сделал ровно противоположное — посмотрел на Селвина. В коридоре перед классом зельеварения находился только курс Слизерина, гриффиндорцы ещё не подоспели. И этим, конечно, решил воспользоваться Ридейл. Он начал вслух размышлять о падении гордости Селвина и строить предположения относительно его личной жизни. Блэк угрюмо стоял в стороне и не вмешивался, сам Гарри вообще не обращал внимания на крикливого однокурсника и читал учебник, но Ридейл всё не унимался. Шион и Стефани жадно его слушали, Луис Кэрроу хихикал, Горбович хмурился и явно собирался отвесить ему пару затрещин. — А ты почему молчишь, Альфард? — воскликнул Треверс. — Из-за него твоя сестра будет ходить на отработки к Коллахану до самых каникул! Или ты действительно имеешь на него ви… Альфард отвернулся с деланным безразличием, но плечи его напряглись. — Треверс, прекрати, — приказал Том, нависнув над придурком. — Мне снять с тебя баллы? — О, защищаешь свою потаску… — Ридейл оборвал сам себя, потому что Том достал палочку. За его спиной тут же выросли Лестрейндж, Кэрроу и Долохов. За Ридейла вступился один Малфой. Неплохой расклад. Марсиус Нотт, кажется, уже определился, кого хочет поддерживать. На этот раз окончательно. — Защищаю… кого? — выдохнул Том. — Ты хочешь сделать какое-то утверждение? Треверс покосился на Малфоя, и тот еле заметно покачал головой. — Забудь, — выплюнул он и отошел, демонстративно обойдя Селвина по дуге. Тот даже взгляда от учебника не поднял. И дело было вовсе не в Треверсе. После того, что случилось три дня назад он усиленно избегал Тома. Теперь всё происходило наоборот: Гарри где-то пропадал и приходил поздно, а утром уходил до того, как проснется Том. Стоило ему только приблизиться к нему, как он сбегал, даже не стараясь делать вид, что НЕ избегает Тома. Его лживые сказки не могли обмануть лучшего ученика школы. Никакого дара эмпатии у Тома никогда не наблюдалось. Он учился понимать людей по мимике, жестам, поведению. Будь у него такой дар, он бы продвинулся по иерархической лестнице куда раньше. Дело было в самом подменыше, это был факт, который Том не собирался оспаривать. На секунду во время танца он очутился в его голове и словно увидел мир глазами Гарри: серые разрушенные стены, скелеты в истлевших нарядах, черный дым, пожирающий пол, по которому ступали его ботинки. Он чувствовал его отчаяние так остро, будто его топили в нем: снова и снова погружали голову под воду, пока он не впустит её в свои легкие. Том растерялся, уловив это в первый раз. Он хотел поговорить — нормально, без манипуляций, но потом увидел, как подменыш держит Блэка за руку, как заботливо и нежно смотрит на него, и его собственные эмоции захлестнули приливной волной. Какого черта? Подменыш находился в школе только из-за Тома. Так почему же Тома он называет гребаной сволочью, а Блэка держит за руку? «Мне жаль, что ты стал таким». Эти слова обожгли его драконьим пламенем. Том так привык считать, что подменыш — это его родственник, что видеть разочарование в его глазах было мучительно. «Я стал таким, потому что вы бросили меня, — бился крик внутри него. — Я нормальный, я нормальный!» Он промолчал, но подменыш словно услышал его. В нем вспыхнули вина, гнев и отчаяние. Том не понимал. Том злился. Чем он хуже Блэка, что даже родная кровь предпочитает ему кого-то другого? Он рассвирепел, потерял контроль. Когда они сцепились, мозг отключился. Боль, наносимая ему кулаками Гарри приносила облегчение, вытягивала гнев, наполняла спокойствием. А затем его уродливого пятна на груди коснулась чужая ладонь, и Тома вышибло из реальности. Он ощутил горькое сожаление лежащего под ним человека, его боль. Он растворился в нем, забыв о себе. В какой-то момент он услышал обрывки его мысли: «родимое пятно — насмешка над моей жизнью». Слышал так отчетливо, будто Гарри произнес это вслух. И тогда Том увидел её: тонкая, еле заметная золотая нить тянулась от родимого пятна прямо к Гарри, связывала их крепче каната. Он ничего не успел понять, как всё кончилось, и они вновь оказались в комнате, которую разгромили, даже не заметив. Лицо саднило от боли, кровь стекала по шее на грудь, костяшки ломило. Тому было плевать. Он вытянул ноги и откинул голову на кровать, наслаждаясь этим приятным опустошением, отсутствием гнева и страха. Нить исчезла, но он всё ещё чувствовал её. Их эмоции слились, и это ощущалось так, будто кто-то сидит рядом, держит маленького Тома за руку и говорит, что никогда-никогда не оставит. Он не знал, сколько это длилось. Спокойствие и легкость нежно обволакивали измученный разум. Когда их прервали стуком в дверь, связь оборвалась, и тогда он ощутил разницу. В его груди всегда зияла огромная дыра. Он даже не замечал её, ему не с чем было сравнивать, но теперь она ощущалась отчетливой, пугающей пустотой. Как такое могло случиться? Он никогда не читал о подобном. Естественно, библиотека тут же завладела всем его вниманием. Регулус отлично отвлек мадам Ши, и Тому удалось заглянуть в картотеку. Он успел скопировать карточку Селвина, которая теперь лежала в кармане. Если бы он раньше додумался узнать, чем интересуется подменыш, он мог бы сэкономить свои нервы и время. Существенно. Свою карточку Том зачаровал ещё на втором курсе, чтобы мадам Ши не прознала о его походах в запретную секцию. Но Гарри явно не знал, что любая книга, к которой он прикасается, отображается в его карточке. Среди обширного списка книг преобладали три темы: магические связи, магия души и… Чёртовы архитектурные планы Хогвартса. Том чуть сам себе не врезал за недогадливость. Он ведь видел, что подменыш постоянно сидит в библиотеке, но удовлетворился тем, что однажды увидел, как он набирает учебники по теории магии. Он был действительно увлечен учебой, что обмануло Тома. Естественно, среди списка его книг была и та самая первая история Хогвартса, из которой кто-то выдернул страницу. А планы канализации? А перестройка? Том был так слеп. Подменыш тоже искал комнату, вот зачем он прибыл в Хогвартс, вот почему он следил за Томом. Таким глупцом он давно себя не ощущал. Всё было на ладони, а он разнюнился, как маленькая девчонка. Семья… Он не был нужен своей семье. Сколько раз ему говорили, что он никому не нужен? Гнев вновь вспыхнул ослепительной вспышкой, обжигая изнутри. Когда он научится мыслить беспристрастно, без всей этой детской омерзительной тоски по родному дому? «Ты можешь быть лучше!» — сам себе сказал Том. Он спрятался в ванной для старост, потому что она была ближе всего, скинул с себя мантию и рубашку, сорвал браслет с руки и впился в него зубами. Жалящее прошлось по нервным окончаниям током, ноги подкосились, и он упал на колени, вгрызаясь зубами в браслет, продолжая вдавливать палочку в побагровевший и распухший синяк. «Мелкий слабый соплежуй! Ты можешь быть лучше!» — раз за разом повторял он привычную мантру. Гнев нарастал и нарастал, пока Том не выплюнул браслет и не закричал. Боль заполнила каждую клеточку тела. Он выронил палочку и обессиленно упал на холодный каменный пол, слепо уставившись в потолок. Мысли-предатели поползли туда, от чего он старался отгородиться толстой стеной. Том задрал искалеченную руку, рассматривая получившийся результат. В какой-то момент свет от искусственного солнца под потолком лег особенно удачно, и ему показалось, что рисунок синяков складывается в череп с выползающей из него змеёй. Когда-то он читал, что в древности племена Полинезии наносили татуировки на тело детям в возрасте одиннадцати лет. Считалось, что такое тату защищает ребенка от сил зла, уберегает от смерти. На коже делались надрезы, и в них втирался темный пигмент. Это было так болезненно и негигиенично, что многие умирали. Иронично. Том наколдовал лезвие и скользнул острым краем по контуру проступившего черепа. Красные капли начали просачиваться из неглубоких надрезов яркими бусинами, сливаясь друг с другом в медленный тонкий ручеёк. Больно. Очень больно. Но не больнее, чем узнать, что твоя семья знает, где ты, но ты им не нужен из-за сраного папаши-маггла. Не больнее, чем опять поверить в сраную сказку и опять остаться тем ребенком, вцепившимся в прутья ворот, который смотрит, как мимо проходят счастливые семьи. — Черт! — он швырнул лезвие в стену, когда понял, что привычный способ не работает. Чем больше он думал о Гонтах, тем больше себя ненавидел за то, что вообще думает об этих уродах. Это был замкнутый круг. Ему хотелось найти Гарри и вытрясти из него правду, хотелось вновь ударить его так, чтобы кости затрещали. А еще он хотел, чтобы чертов пришелец дотронулся до его груди, чтобы Том снова потерялся в нем… Это ненормально — то, что произошло с ними. Но он не мог перестать думать об этом, испытывая желание повторить, не мог перестать прокручивать в голове раз за разом те ощущения, те чувства, охватившие его, когда Гарри обжег его грудь своими горячими окровавленными пальцами. Он решительно поднялся на ноги и привел себя в порядок. Некогда расслабляться, некогда «отдыхать». У него впереди куча дел. Эта странная связь выбивалась из четкой логики. Гарри, очевидно, тоже не знал, что она из себя представляет и почему образовалась, раз изучил за пару месяцев уже более ста книг по этой теме. Том больше не мог избегать правды и надеяться непонятно на что. Головоломка стала ещё загадочнее, и он собирался её решить во что бы то ни стало. Поэтому от наблюдений за подменышем Том перешел к действиям. — Все в класс! — профессор Колхепп распахнул тяжелую дверь и окинул учеников неприязненным взглядом. В зельеварении этот мужчина разбирался не сказать что великолепно. Он что-то понимал, видел направление, но до педагогического таланта Слизнорта ему было расти и расти. На счастье, Тому уже не нужен был наставник в этом вопросе. Его врожденный талант позволял ему варить зелья лучше, чем этому жалкому неудачнику удастся даже спустя полвека практики. Том занял свое место у котла, с нетерпением поглядывая на дверь, смежную с кладовой. Там, в этой комнатке, хранились самые лучшие образцы зелий учеников. И, как Том узнал, буквально неделю назад седьмой курс по счастливому стечению обстоятельств как раз варил одно очень сложное, редкое зелье. Профессор Колхепп взмахнул палочкой, на доске появился рецепт, и он приказал всем набрать ингредиенты. За дисциплиной он вообще не следил. Ученики повышали голос, ругались меж собой, затягивали с набором, но он робел поставить их на место. Профессор в такие моменты обычно брался за домашние задания других курсов, злобно чиркая на пергаментах свои едкие комментарии. Пока ученики, толкаясь и переругиваясь, потянулись в кладовую, Том совершенно беспрепятственно скользнул в соседнюю дверь. Вспыхнули факелы, освещая небольшую комнату со сводчатым потолком, заставленную стеллажами. Том прекрасно в ней ориентировался, поэтому без труда нашел то, что ему было нужно и быстро прошел обратно, никем не замеченный. Пока Регулус набирал ингредиенты, он подготовил рабочее место: развел огонь, наполнил нужный котел водой, достал ножи. Колба с зельем жгла карман, пальцы подрагивали от нетерпения. Он не мог ждать до конца занятия. Отпросившись в туалет, Том выскользнул из класса и кинулся в ближайший коридор. Во время драки он сильно ударил подменыша в нос. Так сильно, что кровь веером брызнула на пергамент с его домашней работой, которая сейчас лежала в кармане рядом с колбой. Убедившись, что никого рядом нет, Том проколол свой палец, достал зелье, зубами откупорил крышку и капнул в него пару капель своей крови. Зелье, как по инструкции, стало ярко-лиловым. — Мерлин, — прошептал Том, глядя на него, как зачарованный. — Сейчас я всё узнаю. Он достал смятый пергамент, оторвал от него бурый кусочек и кинул в зелье. Несколько секунд ничего не происходило, и Том уже ощутил приближение огромного разочарования, как вдруг жидкость в склянке забурлила, выплюнула пар и сменила цвет на насыщенно-красный. Том прикрыл веки и прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать нервную улыбку. Если бы зелье стало багровым, это означало бы, что Гарри — его родной брат, сын, или отец. Если бледно-красным — значит, родство у них весьма и весьма отдаленное. Но зелье приобрело пурпурный оттенок. — Значит, я был прав, — кивнул Том. Он уже изучил биографию Селвинов и не нашел там ни одной строчки с фамилией Гонт. Это казалось невероятным, но доказательства его теории были перед глазами. Гарри — его кузен. Он говорит на парселтанге. Скорее всего, он метаморф. Он проник в школу под видом Селвина, чтобы отыскать Тайную комнату их с Томом предка — Салазара Слизерина. Оставалось только выяснить, почему он знает Тома, куда пропали Гонты и что за связь между ними. Он спрятал колбу с зельем, залечил палец и вернулся в класс. Почему-то сдерживать улыбку было очень трудно, губы так и дергались. У него есть кузен. Сопоставив все свои наблюдения, Том нарисовал его полный портрет. Кто-то направил его сюда против воли, чтобы он нашел Тайную комнату. Этот кто-то прекрасно знал, что Том тоже сейчас учится в Хогвартсе. Очевидно, Гарри приказали держать язык за зубами, но не учли, что Том быстро его раскусит. В эту картину отлично вписывалась вина Гарри. Он не был бесчувственным монстром, помешанным на чистоте крови, он жалел кузена, жалел, что Том вырос без присмотра семьи. Но ничего не мог поделать с этим. — Ты зелье варить собираешься? — недовольно поинтересовался Лестрейндж. — Хватит сверлить взглядом Селвина! «Не могу, — мысленно ответил ему Том. — Он ведь мой брат». Незнакомое слово с комфортом устроилось в мыслях. Брат. Семья. Том гнал от себя эти чувства, но они все равно возвращались. Когда-то он уже обжегся, мечтая о том, что мама вернется и заберет его из приюта домой, но глупый ребенок внутри до сих пор хотел сунуть руку в костер. Том часто сбегал и стоял у ворот, вцепившись в толстые прутья маленькими пальчиками так крепко, что нянька не могла его от них оторвать. Он ждал. «Твоя мамаша была бездомной бродяжкой! — однажды в сердцах крикнула ему миссис Коул, напившись. — Она умерла, рожая тебя, Том. Отец о тебе и не знает! Никто за тобой не придет, прекрати сбегать!» Том рассердился и именно тогда, в пять лет, у него случился первый спонтанный сеанс легилименции. В воспоминаниях миссис Коул он увидел грязную, полуживую бледную девушку лет шестнадцати в жутких обносках. Она пришла на порог приюта вечером, в жуткую метель, и упала на крыльцо. Том так испугался своего видения, что убежал от миссис Коул и спрятался под кроватью. Он уже тогда разучился плакать, но там, в темноте, проронил несколько слезинок. Или, может, целый водопад. Его сердце в тот миг будто треснуло. И вот сейчас всё повторяется. Очевидно, он не нужен семейству Гонтов, им нужна Тайная комната. Но Гарри… Между ними сильная связь. Это нельзя игнорировать. Том попытался вспомнить свои ощущения в тот миг, когда холодные пальцы коснулись его горячей кожи. Что-то… Как рыболовный крючок подцепило его тогда, потянуло. Он уставился в затылок Гарри, сосредоточился, как при уроках легилименции. «Впусти меня, — мысленно повторял он, воскрешая ощущения крючка, засевшего в сердце. — Впусти меня, впусти, впусти!» Он представил, что такой же крючок сидит и в сердце брата. И Том дернул за него легонько, боясь навредить им обоим. Он просто хотел почувствовать то же, что и Гарри. Это сработало. На языке разлился привкус досады, раздражения. Том попытался услышать его мысли, но это было все равно, что прислушиваться к поверхности, находясь под толщей воды. До него доходили лишь самые яркие блики солнца. Тогда он решил немного поэкспериментировать. Представив, что его собственные эмоции так же легко скользят по этой связи, он позволил своей улыбке перерасти в небольшое поддразнивание. «Почему ты так раздражен?» — мысленно спросил он. Гарри вздрогнул и слегка повернул голову в его сторону. «Сработало! — возликовал Том. — С первой же попытки». Он не знал, услышал ли его Гарри, но что почувствовал — это точно. Он тут же закрылся, закусил губу, не отдавая себе в этом отчёта, как делал всегда, когда злился. «Я знаю тебя. Я изучил тебя, братец. А ты ещё не понимаешь, на что я способен», — ликовал про себя Том. Он отыщет Тайную комнату раньше, чем Гарри. Он завладеет её сокровищами, он приручит василиска и заставит семейку Гонтов пожалеть, что они отказались от него, как от бракованного щенка. Он станет таким влиятельным и могущественным, что они будут ползать на коленях перед ним. Ну а Гарри… От брата он избавится в самую первую очередь. Просто потому, что он знает слишком много того, о чем никто не должен знать, и благодаря связи может узнать ещё больше. Конкуренты ему не нужны. «Прости, братец. Дружной семьи не выйдет», — ухмыльнулся про себя Том, пристально наблюдая за нервным постукиванием ноги Гарри. Но почему-то вместо того, чтобы наслаждаться своим триумфом, он вспоминал те минуты полного умиротворения, когда их эмоции слились воедино.

***

Снег выпал рано — уже в середине ноября. Гарри раньше никогда не замечал, как холодно становится в замке, его тело всегда было горячим. Тело Гордиана, напротив, жутко мерзло. Ему приходилось постоянно прятать озябшие пальцы в перчатках, кутаться в шарфы и теплые мантии. Это не особо помогало: нос всегда оставался ледяным, дрожь от холода заставляла ежиться и накладывать на себя одно утепляющее за другим. К началу декабря ему стало казаться, что он болен чем-то страшным, раз никак не может согреться. Даже когда он бегал по квиддичному полю, разогретый движением, дрожь все равно преследовала его. Особенно холодно было в совятне. Высокая башня без окон продувалась всеми ветрами, зубы Гарри стучали, пока он привязывал посиневшими руками письмо к лапке школьной совы. В конверте была лишь одна строчка: «Я приеду». — Лети как можно осторожнее, девочка. Поднимись повыше, а если не сможешь, то прячься, — шепнул Гарри сове и кинулся обратно в замок, наложив на себя очередное согревающее. С утра лютовала метель, занятия в теплицах отменили. Никто не рисковал выходить из школы, пока природа бушевала, ограничивая видимость расстоянием вытянутой руки. Сейчас буря немного улеглась, и Гарри молил небеса пропустить сову до начала новой. Им обещали невиданную в Шотландии метель к вечеру. Такая погода держалась уже три дня, и Гарри начинал действительно нервничать. Потому что перед самым началом бури кузен прислал очень странное письмо и требовал немедленного ответа. «Дорогой Гордиан! Ты давно не писал нам. Мы с бабушкой очень скучаем по рассказам о твоих проделках, дорогой кузен! Слышали, ты нашел новых друзей? В твоем возрасте это, должно быть, весьма волнительно! Очень хотим услышать о них от тебя. Надеемся, ты приедешь домой на каникулы. У меня для тебя есть особый подарок на Рождество. Хочу последний раз побаловать моего маленького братца до того, как он станет совершеннолетним и выпорхнет из-под моего крыла во взрослую, трудную жизнь. Жду твоего ответа к концу недели, потому что бабушка уже начала планировать рождественский прием, а ты знаешь, как она не любит, когда количество гостей меняется. С любовью, твой опекун Мариус.» Мариус лишь формально завуалировал свои угрозы, даже не стараясь делать вид, что действительно скучает по кузену. Гарри сначала хотел проигнорировать его, но на всякий случай пошел в библиотеку, чтобы почитать о возможностях опекунов несовершеннолетних волшебников. Его удача вновь пришла ему на выручку. В девяностые Гарри тоже не особо разбирался в тонкостях опекунства, но никогда не слышал о таких зверствах, что происходили в пятидесятых. Оказалось, что Мариус буквально может распоряжаться его жизнью так, как захочет. Он может выдать его замуж или женить без согласия, может причинить ему физический вред, стерилизовать, признать недееспособным, проклясть за позор Дома, отправить насильно в другую школу, и всё это Гарри не сможет оспорить, пока ему не исполнится семнадцать. Это просто не укладывалось в голове. Такие законы больше подходили восемнадцатому, а не двадцатому веку. Жизнь ребенка не была защищена вообще никак, родители просто могли распоряжаться своими отпрысками, как скотом. И вот тут Гарри действительно испугался. Что он сможет сделать, если лорд Селвин придет за ним в Хогвартс с охраной за плечами и скажет, что забирает больного кузена домой? Даже если он даст им отпор, директор никак не сможет воспротивиться воле опекуна и вынужден будет его отчислить. Никто не встанет на его сторону — по закону он должен послушаться опекуна. Гарри испортил так много, что просто не может упустить возможность помешать Риддлу найти Тайную комнату и обзавестись крестражами. Именно поэтому ему пришлось вылезти из замка, как только метель немного утихла, и отправить сову с согласием. Он представлял, что его ждет. Мариус точно знает о разрыве с Блэками, наверняка он также наслышан о кардинальной смене взглядов Гордиана на поддержку магглорожденных. Гарри мог только надеяться наплести ему что-нибудь в свое оправдание, чтобы его оставили в школе до конца пятого курса. В июне Гордиану исполнится семнадцать, и он будет волен сам распоряжаться собой. Но до июня следовало ещё протянуть. Проблемы сыпались на него со всех сторон, а он не мог обратиться за помощью хоть к кому-то. Он сам оборвал все связи с Альфардом, Лукрецией, и даже с Рутом и Жанной. Он превратился в невидимку. В попытках обезопасить людей, которым симпатизировал, он остался один на один со всеми неприятностями. Хотя… Что бы они могли сделать? Они просто дети. Время летело мимо, дни вновь сливались в один. Четкие, механические действия строго по расписанию: подъем, тренировка, прием пищи, учёба, библиотека, домашние задания, сон — и так бесконечно, по кругу. Гарри просто разучился жить по-другому, ещё когда находился в две тысячи первом. И он отчетливо понял, что так просто нельзя. Такая жизнь загонит его в могилу гораздо раньше, чем набирающий силы Волдеморт. Мальчишка рос с каждым днем. Как и многие другие в его возрасте, он пережил быстрый скачок роста и вытянулся до знакомой по его старшей версии высоты буквально за три месяца. Но если их однокурсники вытягивались в тощих, нелепых гадких утят с дурацкими усиками и острыми коленками, то Риддлу повезло оказаться одним из немногих, кто постепенно превращался в складного, грациозного лебедя. Как и Альфарду, впрочем. Невыносимо было видеть его и понимать, что он стал тем самым Томом Риддлом из Тайной комнаты. Что он так близко к убийству. К расколу собственной души. Время ничего не давало Гарри, оно лишь заставляло думать, что все под контролем, что его ещё полно, и он всё успеет. А потом вдруг за окном уже снег, приближается Рождество, а он так никуда и не продвинулся. В книгах не было ничего о связи их душ, Гарри просмотрел больше двух сотен. Никто и никогда с таким не сталкивался. У него ничего не получалось! Это было время Риддла. Он шел вперед крейсером, рассекая тяжелые волны, а Гарри поспевал за ним на утлой лодчонке, глотал соленую пену и кричал вслед: «Погоди у меня! Я расправлюсь с тобой!» Жизнь не научила Гарри взаимодействию со сверстниками, плетению интриг и хитрости. Он был все так же прост и незамысловат, как сапог на заборе у Норы, в то время как Риддл был великолепен в своем амплуа гениального старосты. После памятного Хэллоуина против Гордиана ополчились все чистокровные ученики из компании Гидеона Крэбба от второго до седьмого курса. На него тайком лилась грязь, его вновь толкали в коридорах, исподтишка портили его вещи, шептались за спиной и строили козни. Не то, чтобы Гарри было не плевать на всю эту детскую чепуху. Он был занят, поэтому не обращал внимание на травлю. Но что действительно его беспокоило, это возросший рейтинг самого Риддла. Кто-то (ха, Гарри прекрасно понимал, кто) распустил слух, что Гордиан Селвин влюбился в своего соседа и ради этого бросил саму Вальбургу Блэк, а также разорвал помолвку с Краучем. Но Риддл не простил издевательства над ним со стороны избалованного богатенького мальчика и отшил его. Гарри бы никогда не поверил, что кто-то может воспринимать этот бред всерьез. Гарри недооценил силу сплетен и человеческую глупость. В то время как его репутация рушилась, репутация старосты росла, как на зельях. Не последнюю роль играла и его внешность. Он превращался в красивого молодого человека, что заставляло многих резко забыть о его происхождении. Обаятельный, харизматичный, учтивый, Риддл разбивал сердца учеников, которые когда-то презирали его. Они избегали друг друга, как могли, и если Гарри знал свои собственные причины, то почему Риддл отстал от него, он решительно не понимал. Они вернулись к тому паттерну поведения, когда оба предпочитали не замечать друг друга. Гарри думал, что они общались даже реже, чем гриффиндорские первокурсники и слизеринские выпускники. Их связь окрепла, и теперь до Гарри то и дело долетали отголоски чужих эмоций. Риддл стал куда спокойнее, часто чему-то радовался, иногда даже веселился. Гарри связывал это с укреплением его авторитета и «успешными» поисками Тайной комнаты. Как он и предполагал, Риддл быстро додумался проверить архитектурные планы школы. Гарри незаметно наложил хитрые чары слежения на его ботинки однажды ночью, и теперь знал, что Риддл рыскает по подземельям в поиске входа в Тайную комнату. На второй этаж он даже не заглядывал. Уезжать из замка было опасно, ему нужно было контролировать каждый шаг Риддла, но проклятый Мариус просто не оставил ему выбора. Гарри вернулся в замок и привычно отправился в библиотеку. До отъезда оставалось меньше месяца, и до того времени он просто обязан был отыскать хоть какую-то зацепку. Он решил сократить путь через один из тайных коридоров, и едва отодвинул портрет, как тут же наткнулся на Вальбургу. Девушка сидела прямо на полу, обхватив колени руками. Она испуганно вскинула голову, и Гарри увидел её заплаканное лицо. — Что ты здесь делаешь? — прошипела она разъяренной кошкой. — Убирайся! Гарри задвинул за собой портрет. — Что случилось, Вальбурга? — твердо спросил он. Да, мама Сириуса вызывала в нем раздражение и неприязнь, но он не мог бросить плачущую девушку. — Ты ещё спрашиваешь? — воскликнула она, поднимаясь с пола. — Наглец! В её руке появилась палочка, которую она наставила на Гарри. Реакция у неё была как у бывалого аврора. Вот от кого Сириус получил свой талант к сражениям. — Я чем-то обидел тебя? — Гарри не предпринял попытки достать свою палочку. Он поднял ладони вверх, давая понять ей, что она контролирует ситуацию. — Ты всё разрушил! — в сердцах крикнула она. — Лучше бы ты никогда не возвращался! Ты заморочил голову Альфарду и он не хочет со мной разговаривать, а Лукреция его поддерживает! Они теперь против меня! Моя семья! Что ты им наговорил? — Дело не во мне, Вальбурга, — тихо и мягко ответил Гарри, поглядывая на ее запястье. — Ты хоть раз задумывалась, что то, как ты ведешь себя, может причинять твоей семье боль? — Я?! — взвизгнула она. — Я — единственная, кто заботится об их репутации! Без меня они давно бы стали изгоями! Я стараюсь за троих, и что получаю взамен? Вместо благодарности Альфард меня игнорирует и общается со всякими отбросами! Наш отец винит во всем меня, потому что я старшая, я должна была приглядывать за ним! Появился ты и всё испортил! Тебя теперь никто не пустит ни в один приличный дом, ты в курсе? Никто не просватает за тебя свою дочь! Твоя семейка вылетит из священных двадцати восьми! — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — устало потер глаза Гарри. — Мерлин, Вальбурга! Никакой приличный дом не пустит меня на порог? Какой дом? Один из двадцати восьми домов среди тысячи других? Очнись! — он повысил голос. — Вы в своем закостенелом мирке живете в иллюзии, что вы — высшая каста. Это не так. Чистокровных волшебников очень мало, а мир огромен! Альфард это понимает. Он не хочет с утра до ночи слушать грязь, что льется из твоего рта. Он хочет исследовать мир, хочет жить свободно, без предрассудков! Дело не в том, что я наговорил ему чуши, дело в том, что он сам давно уже хотел что-то изменить, но не знал, как это сделать. — Ты идиот, Селвин. Я всегда это знала, — прорычала она. — «Мир так огромен, бла, бла, бла, равенство, бла, бла, бла» — это слова Коллахана! Он промывает мозги всем, кто попадает к нему на отработки! Неужели и до тебя добрался? Но он-то поганая нищая ирландская полукровка, а ты — наследник великой династии! Неужели ты хочешь променять наследие предков на… На что, кстати? На дружбу с Горбовичем и Коллинз? Хочешь просрать всё, что твои предки по крупицам собирали много веков? Какой же ты тупой эгоист! Может, нас не так много, но мы — сила, которая управляет этой страной! Именно мы принимаем законы, мы развиваем экономику, мы… — Скрещиваетесь меж собой и сходите с ума, да-да, — Гарри покачал головой. — Времена правления аристократии прошли, Вальбурга. Формируется новый мир. Свободный мир. Он так устал от этой короткой перепалки, что захотелось прилечь. Она никогда не услышит его, он никогда не поймет её. Между ними стена воспитания. Неудивительно, что Том Риддл стремительно набирает популярность. Молодым чистокровным волшебникам нужен лидер, который вернет им их привычный уклад. Страна развивается, появляются маглорожденные министры и чиновники, которые стараются изменить законы, позволяющие чистокровным темным волшебникам творить всё, что им вздумается. Их это не устраивает. Они привыкли жить, никому не подчиняясь. Каждая семья — маленькое государство в государстве, которое живет по своим правилам. — Наше время ещё впереди! — истерично расхохоталась Вальбурга. — Грязнокровки скоро поймут своё место! — Ясно, — смирился Гарри. — Приятного вечера в компании заблуждений, мисс Блэк. Он прошел вперед, не обращая внимания на её оскорбления. На душе и так было паршиво, а Вальбурга окончательно разрушила его хрупкое равновесие. Все стало настолько невыносимым, что опять потянуло к старым привычкам. Теперь так хотелось забыться, отрешиться от всего того дерьма, в которое он сам себя загнал, что желание расслабиться настойчиво атаковало его, манило плюнуть на все и просто отпустить себя. Всего один раз! А потом он снова возьмет себя в руки! — Хватит! — он похлопал себя по щекам, возвращаясь в реальность. — Ты знаешь, что это ложь! В библиотеке было тихо и прохладно. Гарри поздоровался с мадам Ши и сразу направился к нужному стеллажу, продолжая мысленно спорить сам с собой. В рассеянности он не заметил, что из-за стеллажа кто-то выходит, и врезался в него. Чтобы не упасть, он рефлекторно вцепился в чужие плечи, и даже не поднимая взгляда сразу понял, в кого так неудачно вписался. Связь задрожала, натянулась между ними, утопила в водовороте чужих и своих эмоций. Гарри попытался оттолкнуть Риддла, но тот вцепился в него, вдавил в своё тело. «Отцепись!» «Нет». Азарт, предвкушение, почти счастье бились под его кожей, он желал вновь испытать эту цельность… Нет, он не желал! Это противоестественно и отвратительно! Гарри отклонил голову и врезал лбом Риддлу в подбородок. Тот вскрикнул и выпустил его, схватившись руками за лицо. Сквозь его пальцы просочилась кровь. — Какого мордреда ты творишь?! — прорычал Гарри, выхватив палочку. — Не смей прикасаться ко мне! Риддл выпрямился, расправил плечи и отвел руки от лица. Губы и подбородок, испачканные кровью из разбитой губы, выглядели так, будто он только что отведал свежей человечины. — Ты знаешь, что это, — он оскалился в улыбке, показывая розовые зубы с красными прожилками меж ними, и Гарри отшатнулся. Ему стало так жутко, как не было даже в присутствии настоящего Волдеморта. — Тебе лечить голову надо, придурок, — выпалил он, борясь с естественным порывом сбежать от него на другой конец света. — Я тебя слышал, чувствовал, — Риддл надвинулся на него, вынуждая упереться спиной в стеллаж, кровь все еще струилась из верхней губы и он медленно облизал её, словно ему нравился вкус. — Ты знаешь, что это за связь. Она пугает тебя, ты хочешь избавиться от неё. Сукин сын был слишком умён. Гарри лихорадочно попытался придумать, как выкрутиться, но его в буквальном смысле приперли к стенке. Они ведь стояли в секции книг о магических связях, Риддл не просто так гулял тут. — Я не знаю! — упрямо возразил он. — Это ты что-то делаешь! Не приближайся ко мне, ясно? — Ты делаешь себе же хуже, когда врёшь мне, — прошептал тот, наклонившись ближе. — Я всё узнаю так или иначе. Расскажи мне, Гарри, и я обещаю, что сделаю всё, чтобы избавиться от неё. Вместе мы обязательно найдем выход. Поттер узнал этот тон и содрогнулся. Точно так же Волдеморт уговаривал отдать ему философский камень. Обещал вернуть родителей. — Я в последний раз повторяю, — вскинул он подбородок, с вызовом глядя на ублюдка. — Я ничего не скрываю. Это твой дар, ты с ним и разбирайся. Бледное окровавленное лицо исказилось, глаза полыхнули гневом. Он поднял руку и с силой провел по щеке Гарри большим пальцем. От прикосновения связь рванулась, но Гарри быстро совладал с ней. Он не даст этому монстру ни капли своих эмоций. Перехватив руку Риддла за предплечье, Гарри сдавил её и хотел оттолкнуть, но Риддл, неожиданно, сам её одернул. Лицо его побледнело ещё больше, он отступил на шаг и несколько раз сжал и разжал кулак. — Смотри не пожалей, что не присоединился ко мне, когда ещё не было слишком поздно, Гарри. Я не прощаю предателей, — бросил он странную фразу и ушел. На полу осталась лежать книга, которую он выронил при столкновении. Гарри поднял её и прочел на обложке: «Родственные узы и клятвы». — Чего, — Поттер привычным жестом взлохматил волосы на затылке, недоумевая. — И что это должно значить? Родственные магические узы он ещё не просматривал, потому что это казалось сильно притянутым за уши к их ситуации, так что книгу он взял, как и несколько других, но сосредоточиться на чтении снова не получалось. Он прокручивал в голове образ бледного окровавленного Риддла с полыхающими глазами, вспоминал его руки, стискивающие ребра, его горячий палец, надавливающий на кожу лица, его странные слова. Он был прав, Риддл, узнав о связи, тут же попытался использовать её. Что происходило в его голове? Гарри бы хотел залезть в его шкуру и понять, но сделать это, оставляя в тайне свои чувства и мысли теперь стало невозможно. Связь укреплялась с двух сторон с огромной скоростью, и он не понимал, почему это происходит. «Я должен избегать его тщательнее» — прошептал Гарри, водя пальцем по расплывающимся строчкам книги. Он мог бы ночевать в Выручай-комнате, все равно Крэбб не проверял учеников перед отбоем, как это было принято у остальных факультетов. Но проблема заключалась в том, что он не хотел. Его кровь бурлила от адреналина, когда он понимал, что находится в одной клетке с монстром. Он чувствовал себя живым, когда сопротивлялся ему, словно сбрасывал с себя сонный морок. Он привык следить за ним, подмечать привычки, слушать ровный голос, гадать, что скрывается за внешним спокойствием. Гарри разучился жить спокойно, Джинни была права. Ему была нужна постоянная опасность, горячка боя. Молодой Волдеморт оказался интересной загадкой, и Гарри хотелось разгадать её, прежде чем вынести смертный приговор. — Я все-таки сошел с ума, а ведь Гермиона предупреждала, — тяжело вздохнул он, возвращаясь к книге. Он старался не думать о том, что рассказали ему гости из зеркала и не сопоставлять с нынешней ситуацией.

***

Лукреция прижала Гарри к стенке после занятия в теплицах. Гарри задержался, потому что его покусала, как ни странно, кусачая бегония. Едва он вышел из душной оранжереи на холод, как его ловко атаковали свирепым взглядом голубых глаз, так удивительно похожим на взгляд миссис Уизли. Так и слышался её голос: Гарри Джеймс Поттер! Как ты посмел! — Гордиан Сессиль Селвин, как ты посмел! — в жутко похожей манере воскликнула Лукреция, уперев руки в бока точно так же, как её дочь в будущем. — Я ничего не делал, — быстро ответил Гарри, по привычке втянув голову в плечи. — Ты обидел Альфарда, — Лукреция схватила его за рукав и потащила за теплицу, что смотрелось комично, потому что ростом она, как и её дочь, не вышла. — Что между вами произошло? — она выглянула за угол, убедилась, что никого нет, и требовательно уставилась на Гарри. Её нос покраснел от холода, из-под шапки выбились платиновые пряди волос. — Я делаю то, что должен, чтобы защитить его, — нахмурился Гарри. — Не вмешивайся, прошу. — Мальчишки, — закатила глаза Лукреция. — Вы как дети! От кого ты его защищать собрался, позволь спросить? Он сын одного из самых влиятельных людей в стране. Ты вообще логически размышлять умеешь? — Ты не понимаешь, — Гарри устало прислонился спиной к холодной кирпичной стене. — Я притягиваю неприятности. Ему лучше без меня. — Это какой-то диалог из романа?! — Лукреция пришла в ярость, это было видно по вздувшейся под тонкой кожей вене на лбу, по горящим бешенством глазам. — Ты принимаешь меня за дуру? — Нет, — Гарри не представлял, как объяснить ей то, что судьба обычно кидала его в жерло вулкана, а вместе с ним туда попадали и те, кто находился слишком близко. — Ты умная девушка, Лукреция. Иногда у нас есть мотивы, о которых мы никому не можем рассказать. Просто поверь — я пытаюсь не быть эгоистом. Я не думал, что мы так сблизимся с Альфардом, но теперь… Лучше разорвать эту связь в самом начале. Гарри винил себя за то, что вообще завел какие-то отношения с ним. Он ведь совсем скоро исчезнет, его могут объявить убийцей Риддла, если что-то пойдет не так. Он старался не сближаться с Блэком, но все равно… Они слишком хорошо чувствовали друг друга, без всякой связи душ. — В самом начале?! — взревела Лукреция, схватив его за отвороты мантии. — Да ты несколько месяцев изводил его! Он только и говорил, что о тебе! Если ты так о нем беспокоишься, то зачем ты был с ним так откровенен? Зачем дал надежду? Он разбит, Гордиан! Ты стал его первым настоящим другом, а потом просто избавился от него, как от ненужной вещи! Ты хоть понимаешь, какой он? Ему так сложно доверять людям, так трудно выстраивать отношения, а ты взял его доверие и выкинул, как мусор! По замерзшим щекам потекли злые слезы и она отвернулась, утирая их перчаткой. — Я никогда не считал его мусором! — вскинулся Гарри, стиснув кулаки до треска перчаток. — Я не… Ему трудно доверять? Я был первым другом? Я… Он никогда не думал об Альфарде как о самостоятельной личности. Он воспринимал его как родственника Сириуса, как давно мертвого человека с написанной судьбой, но не как настоящего живого подростка с проблемами. — Альфард очень недоверчив и закрыт, — Лукреция успокоилась немного, увидев искреннее недоумение Гарри. — Когда ты потерял память, он будто вспыхнул! Не знаю, что ты ему сказал, но он был так счастлив. Все ждал от тебя писем, а ты не писал. А ему невыносимо писать первым. Он никогда не посещал приемы твоей бабушки в таких количествах, как этим летом. И в школу он рвался с особым воодушевлением. А потом случился тот неприятный эпизод с Вальбургой, когда она выплеснула шампанское ему в лицо, и он отстранился от всей этой шайки чистокровных фанатиков, все время проводил с тобой, начал наконец уделять время рисованию, и всё говорил о тебе. Как же ты можешь, Гордиан? Неужели ты так жесток? Ты показал ему другую жизнь, а потом просто бросил барахтаться в ней одного! Я не понимаю! — Она утерла перчаткой прозрачную слезинку, скользнувшую по щеке. — Я вижу, что ты стал другим. Я вижу, что тебе нравится Альфард. Просто объясни, почему ты так поступаешь с ним? Гарри не знал, что ей ответить. Её эмоции, её слезы — всё это было реальным. Она прямо сейчас проживала то, что для него всегда казалось далекой историей. Он воспринимал всех этих людей как трупы и не понимал, что теперь это далеко не так. Он живет в этом времени. Они реальны, их эмоции реальны, их судьбы реальны. Это не закрытая книга, как в две тысячи первом, это история, которая только пишется. Он закрыл лицо ладонями в перчатках и облокотился спиной о холодную стену. — Ты можешь мне рассказать, Горди, ты ведь знаешь, что я никогда никому не расскажу? У меня и друзей нет, — Лукреция мягко провела рукой по его плечу. — Я просто хочу, чтобы мой единственный адекватный брат, моя родная кровь, не пошел по дорожке Вальбурги и нашего дорогого дяди Поллукса. Я желаю ему счастья. Ты ведь тоже? — Ты не поймешь, — прошептал Гарри. — Там, где я — там несчастья. Это не просто выдумки, это факт. Если я буду общаться с Альфардом, он застрянет в моих проблемах и потеряет шанс на нормальную жизнь. Я спасаю его, Мордред всё побери! Как же хотелось выложить ей всю правду! Он смотрел на Лукрецию, а видел обвиняющий взгляд Молли Уизли. «Поговори с ней, Гарри! Вы не можете дуться друг на друга вечно!» Как же ему тогда хотелось крикнуть: «Не могу! Если я расскажу вам правду, вы будете разбиты!» — Ты не можешь рассказать, от чего ты его спасаешь? — Лукреция, в отличие от кузины Вальбурги, не стала закатывать истерик. — Не могу, — с облегчением подтвердил Поттер и посмотрел прямо в её огромные голубые глаза. — Клянусь, я желаю Альфарду счастья. И я не позволю себе разрушить его жизнь. Пусть лучше он обижается и не понимает, что происходит, чем решит самоотверженно кинуться мне на помощь и погубит себя. Ты должна мне помочь в этом, Лукреция. Докажи ему, что я не достоин его переживаний. Когда начнутся неприятности, ты должна уберечь его от вмешательства. Лукреция впилась взглядом в его глаза, точно пыталась проникнуть в мысли с помощью легилименции. В этот миг она не была похожа на свою дочь или других Блэков. Она была собой — отдельной личностью со своими особенностями и набором характеристик, и образ Молли просто растаял в мыслях Гарри. — Ты что-то задумал, — сообщила она спокойно. — И не хочешь втягивать в это Альфарда. Я тебя услышала, Гордиан. Только мой тебе совет — не тягайся с Риддлом. Он тебе не по зубам. С Альфардом я поговорю. Ну а ты… Я подумала, что ты изменился в лучшую сторону, но я ошиблась. Ты стал намного опаснее. Она резко развернулась и зашагала прочь, даже не попрощавшись. Её злость ощущалась даже на расстоянии: по развороту плеч, по походке, по рукам со сжатыми кулаками. Казалось, что она должна обернуться и сказать: «ты отвратительный мудак, Гордиан». Гарри её не винил. Со стороны он так и выглядел: как полный мудак, который хочет утереть кому-то нос. Риддлу. Но пусть лучше так, чем потом Лукреция с Альфардом будут недоумевать, как проглядели убийцу, или, что ещё хуже, сами встрянут в эту бесконечную войну. — В мордредово пекло! — пробормотал он, и двинулся по тропинке вперёд. Эта тропинка вела отнюдь не в школу.