Чувства без разума

      Синдзу рано вырвалась из сна. Утренний горизонт просвечивался через морось и влажный туман. Татами отсырел, поэтому прятаться от свежести не имело смысла.       Стены внутри резиденции тоже изрядно увлажнились. Они обтягивались рисовой бумагой на деревянных рамах, но удивительно хорошо справлялись с напастью в виде недель дождей.       Звонкие столкновения боккэнов отражались от галерей, окруживших внутренний сад в квадрат. Сочная трава блестела вокруг и мигала с земли глянцем, где-то уже сбитым в почву.       Проклятие встречает фокус бусых глаз. Вращение деревяшкой в руке не сбивает его с толку: он отбивает рубящую атаку Синдзу, но промахивается в ответ. «Клинки» соединяются с напором друг в друга.       Удар за ударом внутри ломалось ощущение времени. Виски Синдзу изрядно увлажнились, горячее дыхание жгло легкие. Но отступать? Нет, она не собиралась.       Клинки соскальзывают. Проклятие воздерживается от злого стона и напрягается: одержимая концентрация Синдзу не слабеет ни на минуту.       Гоку замахивается от головы. Попытка блокируется и чужое «острие» пролетает в ничтожном расстоянии от шеи.       — Тц.       Стертая кожа на руках неприятно зудит. Игнорируя неудобства, Синдзу продолжает теснить противника: использует приклад ладони на рукоять и усиливает удар. Гоку уклоняется от нового выпада; он мгновение медлит с дыханием, наблюдая за магом. Точеный силуэт Синдзу прокручивается по оси и разделяет их нисходящей дугой.       Зависая в воздухе, Гоку контратакует с плеча. Маг возводит дистанцию кувырком на руки.       — Свободный бой? — скалится проклятие.       Он ловко оказывается рядом. Синдзу откидывает назад волосы в хвосте и застывает, не успев подняться и выстроить защиту. Боккэн Гоку зависает над ее плечом и легонько стучит.       — Чего кичишься? — хрипит он.       Ледяное внимание смотрит на проклятие.       — Я-то?       Внезапная хватка под коленом выбивает из под ног Гоку землю. Вспыхивающая яркой искрой, проклятая энергия бьет ему в глаза и ладонь Синдзу впечатывается в основание рукояти, направляя удар промеж глаз.       Хлесткий удар дерева застревает в ушах. Боккэны сталкиваются между двух лиц. Гоку нервно скрипит челюстью и отталкивается на безопасное расстояние. Синдзу занимает позицию с поднятыми руками и горящим боккэном у щеки.       «Ураумэ хорошо постарался…» — Гоку рычит про себя.       Они схлестнулись лицом к лицу.       Настоящий бой – это не безупречное исполнение техник и темпа движений. Настоящий бой – на смерть, в нем недостаточно знать ката, чтобы остаться живым. Техники не всегда работают в изначальном виде: боеспособность оценивается реакцией, скоростью, натренированностью. Не изяществом. Оно – мастерство. Эффективность боя и качество результата – вот, что с Синдзу всегда спрашивали. И всем этим она уже готова поражать.       Маг дожидается окна в стойке и бьет ногой с хорошего размаха. Внимательность Гоку сыпется и подпускает опасный свет ближе к серой коже. Он отбивается, но пóзднее понимание финта позволяет третьей ладони схватиться за его рукоять. Проклятию удается дернуть Синдзу, чтобы перехватить и ее оружие:       — Что будешь делать?       Она загнанно дышит.       У нее в плане? Легкое окончание боя. Гоку догадывается об этом по ее внезапному наступлению и хочет провернуть захват, однако но прыткое сознание Синдзу работает на опережение.       Она становится к нему впритык. Ослабляет давление так же внезапно, как и оказывается на одной линии с его ногами. Гоку все понимает:       «Вот же…»       Синдзу не тратится на прелюдию. Она подсекает его задней подножкой и сталкивает с землей. Верхом на нем Синдзу вырывает свой боккэн и отбрасывает, придавливая к земле чужой. Рука шерудит у себя за поясом и тут же замахивается над плечом.       Выдох обжигает лицо.       Гоку вглядывается в широко раскрытые глаза, не в состоянии прохрипеть ни слова. Кайкэн, охваченный проклятой энергией, завис над его горлом.       Забавная выходка. Рискованная. Синдзу и не шелохнется, будто сама ощутила эти несколько мгновений, когда Гоку почувствовал горький вкус угрозы своей жизни.       Медленным морганием наваждение сходит с ее лица. Синдзу поднимается, и, слегка запинаясь, протягивает руку.       — Сенсей. Я думаю, вы проиграли мне.       — У тебя… — Гоку не сразу принимает помощь. Помедлив, неохотно демонстрирует поклон. Глупые человеческие привычки. — Безумица. Ты становишься крупной сошкой для проклятий.       Синдзу ухмыляется, кланясь в ответ:       — Это был хороший бой.       — Для той, кто упражняется ката только неделю. Ты не была так сильна до того, как Рёмен оставил резиденцию.       — Ураумэ поднатаскал меня.       — За один день?       — За часть дня и полный вечер. Я практикуюсь по ночам.       — И спишь на деревьях.       Синдзу подбирает свой боккэн и оставляет на энгаве. Уголок рта дергается от сырости досок, на которые она садится отдохнуть. Пальцы зарываются под мышки.       — Предел твоего «мастерства» исчерпывает себя, Гоку.       — Мне это ничем не грозит.       — Я выучила все твои атаки.       Подол рясы проклятия грозит ей какой-то знакомой деформацией… Дым. Форма дымной тени. И ее она боялась во тьме старой комнаты в детстве?       — Мне все равно.                    Гоку садится рядом. Даже не морщится, не прячется в одежде. Действительно, все равно. Проклятиям погода ни по чем.       На самом деле, сейчас эти двое были очень похожи на себя несколько лет назад, когда Синдзу росла ребенком, а Гоку наступал себе на горло и ловил с ней головастиков, ковырял червяков и бросал ее в пруд, тренируя приземления. Оба возвращались мокрыми, хоть реки выжимай, но довольными. Синдзу – точно.       Они проводят в тишине какое-то время. Синдзу ловит себя на том, что заслушивается моросью по крыше. Гоку глядит в сад, подмечая малейшие колебания травинок.       — А я бы с удовольствием отсекла тебе голову и утопила в пруду вместе с телом, — делится Синдзу.       — Ты такая славная, — безэмоциональный тон забавит ее.       Синдзу заваливается на худое плечо.       — Можешь ударить себя вместо меня? Руки ноют.       Гоку молча высвобождает ее запястье из под мышки и шлепает себя по голове, хоть бы отвязалась.       — У тебя не выйдет, — отвечает он на ее возможность убить его.       Синдзу закрыла глаза и расслабилась. С опозданием сообразила, к чему он подвел. Думала Синдзу о своей проблеме с техникой или оставляла ее за десятком других мыслей – разум уже приспособился высекать свой смысл из массы слов. Этот смысл оказался понятен ей до ненависти к самой себе.       — Выйдет.       Ее резкая отстраненность заставляет Гоку подумать об ином значении сказанного.       — Я не это имел в виду.       Она мотнула головой, морщась:       — Я знаю. Я просто часто об этом думаю.       — Ты всегда часто и много думаешь.       — Я анализирую.       — Медитативные практики пошли тебе на пользу.       Синдзу замечает, что тревожится. Ее снова одолевает желание ни слышать, ни видеть, ни находится с кем-либо рядом, а просто закрыться ото всех и успокоиться.       — Мне нужно побыть одной.       — Не засни за медитацией.       — Это не то, что вызывает во мне такую скуку. Мне есть, о чем подумать.       — Наставление от Сукуны?       — Нет. Просто подумать.       Она заставила себя оставить нагретое место и нацелиться на прогулку. Гоку, казалось, прочитал это по ее лицу.       — Возвращайся до захода. Если они вернутся сегодня и Ураумэ увидит, что тебя здесь нет, я навсегда уподоблюсь сосульке.       — Не переживай, разбить-то я тебя смогу.       — Воистину, — промычал Гоку, — Маг.       Синдзу безрадостно улыбнулась и вышла в галерею. Своя и чужая поддержка уже утратили былое влияние.       Она подавила зевок и потерла глаза. Казалось, не стоило подниматься спозаранку, когда часть ночного времени ушла на тренировку, а все строгое надзирательство покинуло резиденцию на неопределенный срок. Взгляд Синдзу интуитивно ушел вглубь коридора, ведущего во флигель. Соблазн выспаться не отпускал ее. Но, протащившись до внешнего двора, Синдзу окончательно убедила себя в сырости татами. Мысли о том, что у нее есть целый день, предоставленный ей одной, быстро взбодрили тело.       Маг вышла за пределы поблекших галерей и миновала ворота. Небо над головой оставалось серым, а ватные облака сулили продолжение сезона цую. Испокон веку он помогает селянам в урожае, а они в ответ приносят сносные подношениями к храмам. Синдзу уверена, что именно этим сейчас и занимались в деревнях.       Мокрые бусины дождя блестят в волосах и пробираются к макушке. Щеки мага мгновенно покрываются мурашками. Синдзу поджимает плечи, но чувствует удовольствие от того, что вырвалась сюда. Она одна, наедине с чем-то, что разделяет с ней это уединенное чувство.       Незадолго до поворота тропы Синдзу входит в лес заученным маршрутом. Тут трухлявое дерево, цветущие кустарники, показываются зеленые рогатулины деревьев, густая хвоя. Издалека расстояние доносит течение воды. Интересно, вместе с благодарностью деревенские просят о мере милости?       Маг осторожно отгибает ветви и узнает опушку. Мох под ногами мягкий и скользкий, слегка скрипит, когда Синдзу оставляет следы. Она подходит к дереву с кривым дуплом, достаточно глубоким, чтобы поместить туда что-то плосковатое, и, засучив рукав, просовывает руку внутрь.       Вскоре ноги останавливают ее поодаль от местной жизни. Совсем недалеко начинается деревня, где уже давно живут и промышляют простые люди.       После ряда шагов чувства Синдзу омывает скопление проклятой энергии. Кажется, оно разбросано по деревне в нескольких местах, где-то совсем небольшим показателем, где-то значительной силой. «В нынешние времена», — рассуждал Рёмен, — «магов рождается все больше. С лишком». Проклятая энергия ощущалась на каждом шагу, и даже опытные маги не старались скрываться в общей массе простолюдинов.       Подбираясь ближе, маг между делом собирает влажные волосы и прячет под хаори. Она наблюдает несколько силуэтов, один из которых обыденно заводит разговор с другим в менее приметных одеждах. Первый одет в белые, с темной накидкой одежды и квадратиком ткани, скрывающей лицо.       Синдзу обходит эту местность по кромке леса, направляясь к оживленной уличке с храмом. Она промелькивает в просвете двух минок. Пока выжидает, надевает широкую касу, которую достала из своего тайника. Как только сомнительные фигуры выходят из ее поля зрения, она двигается вдоль рисовых полей, а затем сворачивает в люди.       Припасенная каса хорошо справляется со своей ролью. Немногие встречаются Дзу с голой головой помимо детей, выбежавших из домов, чтобы половить жаб. Сельские были заняты приготовлениями: на плечах у них лежали широкие накидки из осоки, и никто не желал мокнуть, даже если это была всего лишь морось. Сырости хватало и дома.       Синдзу засматривается на цветущие гортензии и кусты спиреи. В их красках утопает вся долина, маленькие святилища, спрятанные в зелени леса. На окраине они загораются пышностью и глазам труднее разбирать редкий булыжник, тянущийся из под ног до вымощенных тропинок. Какие-то сравнения о красоте растений сами приходят на ум Синдзу. Ей остается мысленно удивляться их хорошему звучанию.       Маг опирается на мокрый камень с гравировкой иероглифов и перепрыгивает ров в земле. Она выходит на тихую, затененную бучиной тропу. Уходящие в облака стволы едва пропускают мутный свет. Смягченный шорох на жилках листвы создают музыку без пения птиц.       Пожалуй, больше всего Синдзу любит именно первый месяц лета. Не за его влажность, а за последнюю свежесть; за тишину, за сырость, оставляющую людей в их домах, за цветение природы. Проклятия здесь редко тревожат обитателей долины благодаря Сукуне. Его аура давно проросла здесь из резиденции.       Так… спокойно.       Синдзу и дальше петляла бы между деревьев, тщетно отыскивая для себя сухое место для медитации, если бы не начала уставать. Тело становилось все ближе к тому, чтобы вернуться в резиденцию и провести день у хориготацу. Оказаться рядом с источником уюта уже́ звучало как наилучшее решение дня.       Маг осмотрелась, прикинула карту местности и пошлепала по буграм мха к зеленому мостику через ручей. Ее цель обосновалась за деревней, отчужденно от местной жизни.       Небольшая хибарка пряталась за собственной тенью, практически незаметная в ландшафте этой части леса. Съемные стены в деревянных рамах, обитые бамбуком, выглядели пусть крепкими, но весьма отсыревшими. С низкой кровли струились прилизанные нити соломы, макушку покрывала понурая трава, пробившись из под слоя щепы. Одно из окон плотно зановешено ширмой с внутренней стороны. Словом, снаружи не было ничего, что могло представлять хорошую цену.       От двери бежала цепочка брусков на лад ограды, а чуть дальше Синдзу увидела миниатюрную ножку в гэта. Казалось, будто без ее подпорки минка и впрямь обрушится на глазах.       Волосы сельчанки слегка топорщились неровными прядями снизу и касались подбородка; карие глаза следили за заточкой кунаев с красными шнурочками в руках. Повседневный хаори и выцветший цвет индиго у юкаты, сшитого своими руками, говорили за себя.       Осторожная поступь сразу привлекает внимание девушки. Круглое личико настораживается, наблюдая, как мешковатый силуэт мага убирает мокрые волосинки с глаз и подходит ближе.       Синдзу снимает касу и видит ребенка, который наконец замечает острыми глазками знакомое лицо. Она успевает пройти еще пару шагов, прежде чем сельчанка радостно влетает в нее.       — Синдзу-чан!       — И тебе привет, Кимико, — в это мгновение Синдзу становится теплее, чем обычно. — Впустишь?       — Какие же глупости ты любишь спрашивать, Дзу. Еще и раскрасневшись. Конечно!       Внутри минка выглядит немного лучше. Что самое важное – тут сухо и тепло.       Синдзу оставляет свои гэта за порожком; чувствует долгожданное тепло под ногами и нетерпеливо обводит глазами глиняную печь и ниши с посудой. Видит рукодельную икебану, потом деревянный умывальник с бочкой воды. Все остальное – обнаженное дерево опорных столбов и досок. Под пирамидкой кровли оказывается высокая сень стропил. Самым желанным предметом обстановки, разумеется, Синдзу считает очаг, углубленный в полу и закрытый деревянным столиком. Она немедленно опускается перед ним и укутывает ноги в толстое одеяло, которым он был накрыт.       Кимико присаживается напротив.       — Именно тогда, когда мне становится жарко, тебе почему-то становится холодно.       Синдзу кладет подбородок на свои руки, сложенные на доске поверх одеяла. Она медлит с ответом, замечая на «столике» глиняную чашу.       — Это потому что мне до тебя идти надо. А ты живешь здесь и в любое время можешь устроить себе жару.       — Во-от. Поэтому живи у меня, когда твой попечитель говорит тебе экономить на здоровье.       — Возражать Ураумэ? Он одним лицом доведет до белого каления.       — Он хотя бы знает, что ты здесь? Мне пока что не хочется встречаться с ним…       — Нет, не знает, — Синдзу видит, как Кимико в очередной раз переживает при упоминании факта, что никто из магов, с которыми она живет, не знают, где ее искать. — Успокойся. Они ушли в Этидзэн.       — Хоть не он один…       — Сукуна нечасто уходит без Умэ. Это что-то вроде привычки, наверное. Их… — Синдзу покрутила кистью, подгоняя нужное слово. — Традиция.       — Как с таким, как он можно найти что-то общее?       — Это невозможно. Его нужно «впечатлить».              Синдзу скривилась и отвернулась. Кимико посмотрела на нее твердым, но мало понимающим взглядом. Ее бровь начала подпирать лоб, но она сделала вид, что приблизительно поняла суть, и подвинула чай костяшками пальцев.       — Пей. Быстрее согреешься.       Синдзу по сей день любопытно, каким образом они с Кимико стали так близки. Привязанность к ней родилась неожиданно, в первую их встречу маг просто обратила внимание на ее белые волосы с короткой стрижкой. Она предположила, что это Ураумэ собирает лесные травы, однако по визгу быстро поняла, что это не он. Хорошенько наподдать проклятию, которое напало на Кимико, у Синдзу вышло, но изгнать, увы, не получилось. Они с Кимико убежали на достаточное расстояние, прежде чем та выбилась из сил. Синдзу думает, что именно слова Младшей, обращенные к ней в тяжелом дыхании, повлияли на нее сильнее, чем суровое воспитание Сукуны:       «Не оставляй меня. Прошу»       На этом Кимико рухнула в ее ноги без сознания. Синдзу даже не знала, как поступить. Она еще несколько минут стояла над девушкой, понятия не имея, из какой она деревни и куда ее теперь деть. Потом расценила, что слишком далеко от своего дома Кимико не могла уйти, потому что строгие запреты старейшин это запрещали. Синдзу довольно быстро наткнулась на одинокую минку, которая, как ей показалось, была заброшена, и решила дождаться пробуждения Кимико в ней.       Маг отпивает глоток, находя глазами две заплатки в ширме. Давний свист снова проносится в ушах и расстилает ностальгию по рукам. Именно там Кимико пригвоздила ее одежду, метнув пару кунаев с испуга.       Синдзу смотрит на подругу, но уже не удивленно, как когда-то, а тихим, смиренным взглядом.       Несмотря на изначальную подозрительность, Кимико оказалась замечательной. Как ручной воробышек, который отныне бегал за Синдзу вприпрыжку. Спустя несколько недель маг поняла, что воробышек этот в глазах своих соседей дикóй. Неудивительно, ведь к этим людям Кимико относится не слишком дружелюбно из-за той жизни, которую она была вынуждена жить одиноко.       — Вообще-то это здорово облегчило бы тебе жизнь, — рассуждает Кимико, не отнимая руки от подбородка, — Впечатлить… Не представляю тебя покорной, так что не сдавайся, ладно?       Синдзу непонимающе сжала чашку:       — Кими?       — Я просто задумалась о последствиях… Пальцы тебе уже ломали… — она поежилась.       — Сукуна напомнит мне, кто я есть на самом деле, за мгновение, — глаза без прежнего сверка упали в мутный, поверхностный цвет. — Я не выйду оттуда ни живой, ни мертвой, если ошибусь.       — Как это?       Синдзу замолчала. В ее детских воспоминаниях об окровавленных руках Ураумэ, о закутанных в бурые ткани коконах во льду и о мясном ужине Рёмена после каждого возвращения прослеживалась тревожная закономерность.       — Может быть, из меня сделают чучело?       Кимико прыснула и затихла. Синдзу со сосредоточением посмотрела на нее поверх чашки и прижала ободок к губам.       — Я уже ни в чем не уверена… — шепнула Кимико.       Пожалуй, со дня пропажи ее родных и после того, как ее стошнило, когда Синдзу объясняла ее расшатанной психике существование проклятий, все сомнения Кимико были оправданы. Младшей туго далось усвоение такóго, пусть сама она прекрасно объясняла почву народных легенд о духовных чудищах.       Синдзу часто слышит, как селяне называют Сукуну божеством в человечьем обличье. За пределами провинции он был ужасным проклятием Японии, мстительным духом, который был обижен при жизни. Будучи жителем деревни, Кимико понимала под проклятиями мононоке, а Сукуну – онрё. Другими словами, все они – проклятия.       Кимико с детства рассказывали о злобном Рёмене Сукуне и когда-то она поведала Синдзу: «Из-за сильных чувств при жизни – ненависти, сильной обиды, злобы, страха, ревности – обремененная душа остается в мире людей, где она превращается в могущественного духа, жаждущего мести обидчикам». Это навело Синдзу на определенные… мысли.       — Проклятия забрали сестру… родителей, брата. Сукуна – все равно, что проклятие. Так почему ты все еще не сбежала?       Кимико не имела никакого отношения ни к людям в деревне, ни к магам. Они с Синдзу представляли совершенно разные общества, в которых они делали свои первые шаги жизни. Но что-то роднило их пути, которые вряд ли могли бы когда-то пересечься, и каждая ощущала причастность к лишениям другой и потерянность среди других людей.       «Не оставляй меня. Прошу»       Синдзу видела отстраненность Кимико, понимала непринятие такой жизни. Кимико знала непонимание к себе у Синдзу и восхищалась стойкостью, которой не имела у себя с рождения.       Когда-то Синдзу впервые обняла Кимико… Но сейчас она не знала, что ответить на ее предложение жить с ней. Затруднительно глядеть на донышко чашки или не медлить с правдой, которую Кимико заслуживает услышать. Естественным действием казалось отнестись к Младшей так же, как к Сукуне в момент его помутнения.       Рука Синдзу соскользнула на ее запястье. Кимико укнула и зарылась пальцами в ладонь.       — Селян держат в неволе их убеждения и страх. Они не могут свободно дышать утренней прохладой, в лесу не ощущают мягких трав и мха под ногами. Они стыдятся, волнуются, гонят, клонят головы. Эти люди не имеют для меня ценности. Я думаю, часть их не заслуживает жизни из-за своих поступков. Может быть, остальным тоже будет лучше без них, — Синдзу ложится на свои руки. Видит, как Кимико закатывает губы. — Я живу с Ураумэ и… кхм. Мне не место в деревне, поэтому не хочу уходить. Тáм мой дом.       — И… Онрё?.. — продолжает Кими.       — Я могу прилечь у тебя?       Синдзу была человеком, который вкусил собственные пот и кровь так, что увидел в этом свою дальнейшую жизнь. Знамения этой жизни Кимико ощущает отчетливее с каждым новым синяком и переменой в отношении Проклятых. Она как никто другой знает, что в жизни возникает необходимость смириться с существующими обстоятельствами. Но в отличие от нее, Синдзу адаптировалась и хочет извлечь из них максимум. Она строго придерживается своих принципов, и есть в этом своя горечь, недоверие к факту, что Синдзу так быстро начала вникать в философию магов. Все они живут в постоянных сражениях, которые со временем становятся их единственным удовольствием и смыслом жизни. Кимико никак не хочет, чтобы Старшая забыла о простых радостях, она не должна зачерстветь, погрузится в это с головой… Но абсолютная искренность в глазах Синдзу убеждала Кимико в силе ее жертвы. Синдзу борец по своей сути. Отличный от самураев и магов. Это заложено в ней не теми, кто воспитал ее, а, скорее, крайней степенью человечности. В этом есть весь человек – он должен до последнего бороться, чтобы спасти себя и тех, кто ему дорог.       Кимико нежно улыбается Старшенькой.       — Конечно.       Синдзу не думает покидать теплое убежище до своего пробуждения. Она сворачивается под одеялом и укрывает им нос, слушая мягкую поступь и напевающий голос Кимико. Прогретые циновки быстро возвращают ей подавленную сонливость, и в этот раз жуткие сны засыпают вместе с ней.