Чувства без разума

      Стропила возвышались над Синдзу, немного кружа голову. Когда свет заходящего солнца бросает на стену оранжевые фигуры теней, независимо от времени года Синдзу любит лежать с закрытыми глазами и осязать эту магию в тишине.       Она проснулась отдохнувшей. Еще несколько минут слушала, как в далеке разливался мурчанием гром, и сонно нежилась в тепле. На руках горели фантомные… нет, не только боли. Синдзу ощущала осторожные прикосновения к рубцам на пальцах. Она вспоминает, как объясняла Кимико невозможность их залечивания. Обратная техника всегда оставляла следы.       Синдзу открывает глаза. Пальчики Младшей гладят белые штришки, не замечая ее пробуждения. В тихом взгляде Кимико отражались мысли о чем-то глубоком и недоступном магу.       «У сестры всегда были обветрены руки. Бледные, но с красивыми, длинными пальцами. В порезах… и занозах» — рассказывала Кимико.       Синдзу расслабилась.       — Ты проспала ливень, — маленькая досада отозвалась где-то внутри Кими. — Прости. Я тебя разбудила.       — Это была не ты. Сколько я спала?       — Уже вечер. Порядком пяти часов. Ты совсем плохо спишь, Дзу?       — Тренировки.       У Кимико опустились глаза.       — Высыпайся хотя бы тогда, когда магов нет в резиденции…       — Сукуна обещал бой, — вспомнила Синдзу. Кимико робко потянулась к ней и легла на плечо. — Без навыка владения оружием мне не задеть его.       Это так наивно прозвучало. Синдзу зарылась в короткие волосы и прижала свой лоб к теплому височку. Другая рука привычно прижалась к груди: там, где болело после кошмаров.       — Что ты сейчас будешь делать? — спросила Кимико.       — Пройдусь. Потом в резиденцию.       — Будь осторожна, ладно?       — Не переживай…       Лес уже начал укладываться в ночи, когда подруги обулись и вышли. Снаружи очень пахло влажностью. У горизонта в сиреневом небе горел желтоватый оттенок – знамение очень теплого и ясного дня. Над минкой плыла дугами шеренга облаков. Словно их разогнали слабым дуновением ветреных губ.       Синдзу не сразу разглядела черную тропу, ведущую сквозь подлесок. Она смотрела туда достаточно долго, а Кимико остановилась на своих следах, вдыхая свежесть. Она выронила что-то суеверное по поводу заката, но, не услышав реакции, наклонила голову вбок:       — Синдзу? — Кимико не понимала, на что смотрела Старшая. — Что там?       Маг не двинулась. Осторожно моргая, хотела зашевелить губами, но голос Младшей прозвучал громче. Ее лицо заслонило тропу.       — Старшая!       Руки тряхнули за плечи. Синдзу украдкой посмотрела на подругу и снова – в лес. Глаза забегали. Кимико не выдержала, мигом обернувшись.       — Что ты увидела? Проклятие?       — Нет, — наконец ответила Синдзу. — Наверное. Явно не то, что должно побеспокоить тебя.       — Точно уверена?       — Точно.       Кимико еще некоторое время вглядывалась в пушистую зелень.       — Правда, Дзу, меня… меня сильно напрягает, когда ты видишь что-то, что я не могу увидеть. И когда ты уходишь сразу после этого – мне не по себе…       — Прости. Правда, все в порядке.       Обнявшись, они постояли так с минуту. Синдзу не переставала всматриваться в лес, а сельчанка уткнулась в плечо Старшей в сухом хаори. Для нее оно пахло чем-то далеким и одновременно таким же знакомым ей.       Синдзу вошла в лес уверенным шагом. Прошла той же проделанной тропкой и несколько раз позволила себе остановиться, чтобы прислушаться. Она в замешательстве обращает взгляд на поднятые из земли корни дерева. Колени льнут к груди, как только она влезает на поваленный ствол и смотрит вверх.       Закат дикий, очень красивый, но быстро потухает. Звезды одна за другой зажигаются на небосводе, залитом синевой.       Проклятый дух в обличье зверя не стал новым зрелищем, но очень удивил Синдзу еще месяц назад. Теперь же она с уверенностью полагала, что дух всюду преследовал ее. Сивая шерсть мелькала в кустах, жила в лесу. Никогда не показывалась полностью, но сегодня маг увидела обратное. Дух маленькой лисицы сидел на тропе у Кимико и наблюдал за ней.       Синдзу не знала, может ли маг «приручить» проклятие и использовать его в бою… Каким образом? Вся эта скверна настолько непредсказуема. Как доверять ей, особенно если она обладает разумом?       Рёмен не упомянул о времени, когда вернется. Синдзу и не надеется, что он охотно подтвердит или опровергнет ее догадки. Но ей определенно стоит расспросить его. Сукуна единственный, кто, по ее мнению, знает о проклятом мире больше, чем кто-либо еще. Даже Ураумэ, который обучил ее многим важным аспектам, приходится ему учеником, которым стал еще задолго до ее рождения.       Пока приятный холодок раскачивался в рукавах, Синдзу раздумывала. А кто Сукуна вообще такой?       От этой пронзительной мысли ее отвлекает шорох. Погода тихая: это не может быть естественное шевеление листвы на ветру. Маг слышит осторожную выступку, не похожую на человеческую. Вес совсем небольшой, легкий налет энергии. Треугольники темных ушей выделяются из темноты белым мехом в изнанке. Лисья мордочка осторожно высовывает нос из под листьев.       «Это ты», — маг не осмелилась сказать это вслух.       Проклятый дух принюхивается, пристально вглядываясь в глаза. Он чрезвычайно внимателен к Синдзу около минуты. Затем будто улавливает интересующий его запах, подходит ближе и замирает на серых лапах. Дзу смотрит на его хвост, рассеченный на две кисточки. С удивлением изучает капельки черных белков глаз. Внезапный перелив энергии в них делает ярче множество золотистых лучиков от вытянутых зрачков.       Дух… Такой необычный для проклятого. Синдзу хочется прикоснуться к пушистой шерстке, шевелящейся на потоках энергии. Но как только она протягивает к ней пальцы, лисица щетинится. Синдзу вздрагивает от неожиданности.       «Какие острые зубы…»       Дух тревожно швыряет хвостом. От его кончиков до черной пуговички носа тянется широкая темная линия меха. Окрас будто лунный.       Ни Синдзу, ни дух больше не принимали попыток приблизится. Они сидели в ночной тиши и не двигались. Сегодня им уже не удастся найти общий язык.       Синдзу ушла в медитацию. Когда на лес опустилась глубокая тьма, она приоткрыла глаза. Вокруг начали зажигаться зеленоватые огоньки: Кимико рассказывала ей, что корни трав и бамбука, сгнившие от жары, становятся светлячками. Дух сидел поодаль и тоже наблюдал за ними.       Синдзу насторожилась и обернулась, когда лисица оскалилась на кого-то. Причина волнения не сразу отделилась от темноты.       Просветы деревьев заполнил силуэт из тьмы и дыма, с двумя узнаваемыми огоньками глаз. Существо не выходило в свет звезд и держалось во тьме. Синдзу помедлила и улыбнулась своим детским воспоминаниям.       — Ведь только стемнело, — жалуется она, но клон Гоку не реагирует на нее.       Ночь только-только сделалась кроткой. По стволам и земле серебром растекается звездный свет, а Синдзу уже зовут в резиденцию. Вероятно, Сукуна возвращается. Выговор Ураумэ она переживет, а встретиться с Рёменом снаружи ей хотелось меньше всего.       Дым от силуэта складывается в арку, пропуская мага и, помедлив, духа. Синдзу огибает деревню, встречая каменные святилища, украшенные изделиями из рисовой соломы, и слегка брезгает от грязи, которую унесет в резиденцию с размытых троп. Перед воротами она оборачивается, ожидая увидеть лисицу. Но от нее уже ни следа, кроме энергии от недавнего присутствия.       По флигелю расползается запах дождя. Маг разувается перед комнатой и стягивает мокрые таби за кончик большого пальца. Ежась, открывает сёдзи и оставляет их сохнуть снаружи, уверовав в суеверия Кимико. Наконец, Синдзу складывает верхнюю одежду рядом с татами и остается в одном косодэ.       Она не слышит детских криков из деревень; не видит, как в минках зажигаются свечи и сонные голоса успокаивают испуганный плач. Гоку не изменяет себе и другой жизни ему не нужно. А Синдзу предстоит вынести всю сладость сырой июньской ночи, надеясь на скорый приход крепкого сна. И Сукуны.

* * *

      Душно, светло. Из низины на месте селения растекается оранжевое сияние пламени.       Дым от пожара, в котором утопает деревня, ест глаза. Ураумэ не смел удержать своего господина, потому действия, произошедшие в очередной раз, не отличились малейшей пощадой.       — З-за что-о?.. За чт-то?..       Плачущий голос спрашивал вокруг себя обезжизненную землю. Его близкие пали без целых конечностей, были обуглены где-то под телами таких же простых людей. Горячая мощь погубила всех: брызги крови окропили минки, которые ел огонь. Дерево заскрипело, обрушиваясь совсем рядом.       Двуликий опускается на корточки. Берет лицо селянина и сжимает щеки, снисходя до него. Признаться, он видел страдания похуже.       — Говори яснее, если тебе есть, что сказать.       Слезы красятся в алый и сверкают в огне. Это завораживает. Попытка привести мужчину в чувства заканчивается неразборчивым хрипом. Сукуна ждет еще минуту, цыкает и отпускает человека, убитого горем. Здесь таких много. Рёмен избавляется от них прежде чем они покинут землю естественной смертью.       Сукуна наблюдал безмятежие в последствиях того, что сеял в мирных землях Японии. Едкий запах дыма струился по его рукам, разрозненная земля стонала под таким же тяжелым небом. Пепел парил над головой и красил облака в темный цвет. Покой.       Скинутая с торса одежда колеблется на ветру. Мощное тело демонстрирует статус татуировками и ужасает. Сукуна знает, что они значат, и это подтверждение его отличия от обычных людей, от магов, терпящих унижения своих кланов, от слепых, кто не ведает о силе в своих руках. Сукуне от таких скучно: внутренности обжигает желанием омрачить их жизни, потому что они ее не достойны.       Огневая мощь внемлет ему и сжигает заживо, руки орудуют хитэном, техники режут людей. Сукуна уже не помнит, когда давал им шанс и сколько раз обманывался. Когда-то он спас человеку жизнь, но это вызвало недоверие и ужас в лицах сельчан. Очевидно, человек со такой силой не может ходить по земле с благими намерениями.       Рёмен поднимает глаза к небу. Звездный свет кроет дым, не дотягиваясь до кожи и следов крови на лице.       Сукуна расслабляется. Недоступная чистота ночи напоминает ему о резиденции. Он сжимает подбородок между большим и указательным пальцем, представляя, как синие глаза посмотрят на него в таком виде. Кровь скрапывает с его пальцев, катится с лезвий.       Усмешка. Рёмен проводит по нижней губе, размазывая каплю от уголка к щеке. Тело обдает жаром от огня.       — Якицу, — вылетает из груди.       — Господин.       Ураумэ возникает рядом, спокойный к виду разрушенных минок. Его лицо безмятежно и холодно: он не пугается ни крови, ни криков, не дрогает от чужих слез.       — Лучше не бывает, Ураумэ, — слуга стирает со лба мазок бойни и встряхивает испачканным рукавом. — Пора возвращаться.       — Как пожелаете…       Нетерпение этих мгновений полностью оправдывает ожидание. Короткий взгляд на небо возвращает его к мыслям о Синдзу. Конечно, она еще не спит. Сознание освежает ее образ, медитирующий где-то в лесу. Он подгоняет Сукуну к Мино.       Блеснула заря. Синдзу беспокойно спала.