Чувства без разума

      Кунаи вонзаются в стену. Прикованная за рукав одежды девушка застыла и с удивлением моргнула на пару красных узелков, торчащих из ее одежды.       — Кто ты такая?! Имя!       «Быстрая реакция», — она посмотрела в испуганные глаза напротив.       — Я не причиню тебе вреда, — сказала девушка.       Сельская зашевелилась на циновке. Ладонь заерзала у бедра, ощупывая твердый переплет, пока ее глаза не отрывались от незнакомого лица.       — Твое имя! — повторила сельчанка. — Чья ты?!       — Синдзу, — ответила девушка, задумываясь над вторым ответом. — Ничья.       — Син?.. — сельчанка помедлила. В то же мгновение на уровень ее лица взметнулисть красные веревочки и пальцы зажали темные острия́. — Ты дух?! Мононоке?!       Синдзу дернула бровью. Она с легкостью достала из рукава самодельные оружия и сложила в своей ладони, рассматривая.       — Нет. Я человек.       Мятежный взгляд вновь оглядел ее с головы до ног.       — Тогда почему тебе дали такое имя?       — А что с ним?       — Ну, — сельская смутилась. — «Син» – это смерть. Так-то… Такое имя считается несчастливым, — Синдзу пожала плечами без интереса. Сельчанка посмотрела вокруг себя. Она дома? — Как я оказалась здесь?       — Я принесла тебя сюда.       — Как ты узнала, что я здесь живу?       Синдзу покосилась на девушку, мысленно отмечая этот момент.       — Ты что-нибудь помнишь? — уточнила она.       Вооруженная рука несмело опустилась на колено. Сельская потупила взгляд.       — Помню, как пошла собрать ча… травы для отвара. Потом почувствовала что-то страшное. Это могло убить меня и я испугалась. А когда захотела уйти, то услышала человеческую речь и странные звуки. Я успела увернуться, когда оно напало на меня со спины. Это был не медведь, — девушка больше не смотрела на Синдзу. Ее пальцы побелели от того, как сильно она сжимала пальцы. — Чудовище. Я пыталась отбиться, но зря растеряла кунаи. Да и что я могла сделать этой мелочью? — Синдзу прошла несколько шагов и остановилась в ожидании. — Ты… Ты была там. Ты спасла меня?       Сельская напряглась, увидев приближение незнакомки.       «Высокая…»       — Ты была очень слаба, — таинственно начала Синдзу, — То, что напало на тебя, не было известным тебе зверем. Это существо опаснее любого животного.       — Т-ты убила его?       Синдзу опустилась на корточки и раскрыла ладонь с двумя кунаями.       — Изгнала. Нет, — поправила она. — Я маг. А та тварь – людское проклятие воплоти.       — Проклятие?.. — сельчанка забрала свое оружие и разинула глаза: — Проклятия! Я слышала о них! Мне мама рассказывала… Так это они…       — Ты когда-нибудь слышала о магах дзюдзюцу? — прищурилась Синдзу. Темная бровь сельчанки глупо подскочила. — Ясно.       Синдзу встала и оглянулась. Заметив полку с маленькими чашечками, она взяла одну.       — Эй! — сельская чуть было не вскочила на ноги. — Поставь назад! Это ценность!..       Не слушая ее, маг сняла с крючка чайничек и потрясла возле уха.       — Как только ты испугалась, произошел выброс проклятой энергии, — повесив сосуд обратно над очагом, Синдзу качнула его за рычаг в форме карпа и пошла дальше. Сельская в крайнем удивлении наблюдала за ее дерзостью. — Я часто видела то проклятие в этой части леса.       Маг сдвинула крышку на деревянном бочонке и зачерпнула содержимое чашкой. Чтобы убедиться в свежести воды, немного отпила с уголка и уже уверенно протянула пострадавшей.       — Почему ты не вернулась и не изгнала его? — сельчанка приняла заботу, но осталась начеку.       — Оно мне не мешает. Я – ему.       — То есть, тебе все равно, сколько людей оно уже сожрало?       Маг пожала плечами:       — Меня не заботят их жизни.       Сельчанка отняла ободок чашки от губ.       — А я?..              — Я еще не встречала деревенских с таким же цветом волос, как у меня, — ответила Синдзу, — Как тебя зовут?       Сельская нахмурилась. Такое оправдание, чтобы спасти человека, она слышала впервые. Но для мага оно, казалось, прозвучало обыкновенно. Синдзу ответила… честно.       — Кимико, — и Кимико решила не врать в ответ. — А… ты сказала, ты маг?       — Да.       — Я нередко вижу людей в белых одеждах. Они присматривают за жителями в деревне. Иногда я встречала их в лесу. Это и есть маги?       Синдзу вспоминает собственные наблюдения и кивает.       — Это они.       — Но ты выглядишь по-другому… И я впервые вижу тебя здесь. Маги защищают деревню, а ты?..       — Я на стороне, — сельчанка с непониманием моргает. — Не знакома с ними.       — Но ты… хорошая?       Синдзу посмотрела от себя.              — Хорошая, — помедлила она.       Когда Синдзу продрала слух от оглушивших ее страха и отрицания, она услышала, как Кимико перешла от беспомощных ударов по земле к ударам по окружающим предметам. Дзу бегом ворвалась к ней, в последний момент удержав сестру за руки. Семейная ценность и стоявшая в ее числе чашка покачнулись на полке.       — Кимико, нет! Это единственное, что у тебя осталось от родителей! Успокойся!       Кимико билась и рычала. Резко обернувшись к подруге, она ударила ее в плечи красными кулаками и отшатнулась на пару шагов, потому что Дзу оттолкнула ее. Сельчанка едва поняла, что произошло, но больше Синдзу не делала попыток подойти. Она отошла в другой конец комнаты и стиснула глаза. Тело согнулось, руки крепко обняли плечи. Из под тонких пальцев с новой силой хлынула кровь, проникая в свежие пятна на одежде. Кимико не сразу заметила это. А увидев, как Синдзу опускается на пол, испуганно бросилась в ее сторону:       — Нет, нет, нет, нет! — она схватила побледневшее лицо в ладони. Синий цвет едва просвечивался за ресницами. — Старшенькая, старшенькая, посмотри на меня! Не закрывай глаза, пожалуйста! Нет!..       Синдзу очнулась спустя пару часов. Первым, что она почувствовала, была боль. Потом тяжелое одеяло и холодный воздух в минке. Ей было жарко. С головы до пят било ощущением, словно ее опустили на горячее мелководье. Влажная ткань неприятно липла к коже, но маг не могла пошевелиться, чтобы отползти от закрытого очага в полу.       Снаружи стемнело. Все время Кимико сидела рядом и смотрела сквозь Синдзу стеклянными глазами. Все ее движения были словно заучены: казалось, они не скрывали никакого переживания. «Совершенно бездушные», могла бы сказать Синдзу. Но в их контакте, пока Кимико придерживала ее, очищала кровь вокруг порезов, а затем высыпала на них какой-то порошок, она чувствовала бурю и тягучий налет сожаления. На деле вся суть Кимико была сосредоточена на ее собственном состоянии и путях его преодоления. Она не хотела втягивать в это Синдзу, поэтому сидела смирно и ограничивалась только необходимыми движениями, которые не могли причинить вред им обеим.       Раны Синдзу были глубокими, и боль от них была столь же глубока. Несмотря на то, что Кимико удалось сбить жар и остановить кровотечение, которое Сукуна оставил после себя, она не могла притупить мысли сестры.       Что Синдзу увидит на месте прежнего дома? Увидит ли Сукуну, Ураумэ?       От этого больнее всего. Может быть, не больнее пережитого Кимико… нет. Им обеим очень больно.       — Для тебя он – многое, — начала сельчанка, потушив несколько свеч и забравшись под одеяло с другой стороны очага. — Но для меня – чертово проклятие.       Она отвернулась от Синдзу, но еще долго не закрывала глаза. Они не могли уснуть.       — Зачем ты пошла туда, Кимико? — спросила Синдзу в темноте.       — Та женщина… На окраине. Она попросила меня помочь ей. Мы обрабатывали ее поле, когда все началось.       Больше они ничего не говорили. Дзу показалось, что Кимико уснула спустя несколько минут после своих слов.

* * *

      Утро разомкнуло веки. Рассвело. Солнце по-прежнему оставалось за тяжелыми облаками, откуда землю орошала теплая морось.       Кимико понемногу приходила в себя. Глаза подрагивали жизнью, но сама она все еще была опустошена и внутри с трудом мирилась с произошедшим. Синдзу отпивала третий глоток чая, когда сестра позвала ее.       — Как ты думаешь. Там… Уже все потухло?       Маг долго смотрела на подругу, не зная, что ей ответить. И нужно ли отвечать, когда Кимико в таком подвешенном состоянии. Еще более хрупком, чем Синдзу со своими чувствами. Младшая могла сделать все что угодно, любую глупость и не понять, как это опасно для ее жизни. Может быть, она даже испытает облегчение от этого. Синдзу боялась.       — Думаю, да, — пробормотала она.       — Хорошо.              Споласкивая чашки, маг старалась не тревожить свои раны. Пыхтела, но все равно помогала слабым рукам Кимико перетащить растопку для очага. Близился обед.       Младшая снова поднялась на ноги. Синдзу напряглась, обеспокоенно провожая ее глазами.       — Мне нужно помолиться. Там.

* * *

             Перед ними мертвый, пропитанный потерями пейзаж того, что осталось от деревни Кимико. На широком расстоянии от кромки нетронутого леса царит разрушение. Почерневшее дерево источает едкий запах, кое-где еще дымится земля. Гуляющий ветер поднимает тленную пыль, но оживить пепелище не под силу даже природе.       Девочки осторожно пробираются по размытой грязи. От мягкого хруста под ногой Синдзу дрогает. Кимико насилу поднимает голову выше. Глаза щиплет.       Немного спустя они остановились у обрушения. Синдзу показалось, что они стоят именно там, где к ней пристал выпивший сельчанин. Возможно, она ошибалась. Рёмен стер все, что она видела здесь ранее. Но Кимико пришла сюда заученным маршрутом, если не интуитивно.       Сестра опускается на колени и складывает руки в молитве. Пальцы подрагивают, но не размыкаются на стыке подушечек. Во лице судорога, но губы продолжают шептать слова. Синдзу с сожалением смотрит на это. Подумав, она равняется с Кимико. Коленки упираются в землю, не жалея ни кожи, ни ткани. Синдзу прикасается ко лбу кончиками сомкнутых пальцев, слушая, как молится Младшая, и прислушиваясь к ее сожалению сквозь голос. Для Синдзу не впервые заимствовать чувства. Но даже сожалея о случившемся, она понимает, что повторись оно снова, ее руки не дрогнут, чтобы спасти этих людей. Это та самая граница между ее личностью и чужим переживанием, которая была ей необходима во флигеле. Опыт. Тогда бы не было искажения. Не было бы бессонных ночей. Но не было бы и Кимико? И случайности, которая до сих пор делала Рёмена ближе.       Ближе.       Сукуна.       — Они просто хотели жить, — делится Кимико, когда они возвращаются. Она глубоко вдыхает влажный воздух. — Но их посвятили бездумной разделке мяса. Просто так.       — Эти люди… старались исполнить предназначение служить Сукуне и почитать его до самой смерти, что они и сделали.       Синдзу пошатывается. Кимико дергается к ней, чтобы поддержать. Маг отмахивается.       — Дзу… Как твои раны? Прости меня, я вчера себя не помнила…       — Я в порядке. Уже неважно…       Младшая трогает ее лоб.       — Спасибо тебе, — вытягивает Синдзу.       И ненавидит каждую секунду, когда фальшиво улыбается Кимико. Когда идет дальше, ради нее подавляя желание свернуться на земле и обнять себя руками. Не для того чтобы согреться, а чтобы выжать из себя все спазмы и тяжесть этих непонятных чувств к Рёмену. Кем они были друг другу? Кем стали сейчас? Она чувствует, как ее путь рядом с ним и Ураумэ заносится пеплом. Она хочет бежать за ними, но не находит сил. Остается далеко позади. Ее больше некому понимать и некому доверить силу.       Она одна.       Одна.              — Синдзу? — Младшая оглядывается на нее.       Синдзу стоит перед их минкой и не находит слов. Она насильно заставляет себя поднять глаза.       — Я должна вернуться.       Кимико сразу понимает куда и зачем.       — Нет, — она делает пару шагов к ней, качает головой и подбегает. — Нет, нет. Ты не должна. Они же… Он же убьет тебя. Мы больше н-не…       Синдзу чувствует себя так, будто влезла в чье-то мертвое тело. Она не ощущает ничего, кроме разложения. Как бы сильно не старалась, она не может из него выбраться. Оно закрывает ее от Кимико и не позволяет чужому страху проникнуть в свое тело.       — Не ходи, прошу… — светло-карие глаза заблестели.       — Я не думаю, что они ждут меня. Они должны были уйти еще вчера. Теперь резиденция – покинутое место, — Синдзу разворачивается. — Я вернусь к тебе завтра.       — Н-но… если…       — Убьет?       Кимико затаила дыхание. Синдзу поднесла ладонь к лицу.       — Значит, так тому и быть.       Проклятая энергия заструилась по пальцам. Тусклый цвет серой окантовки стабильно поднимался к кончикам пальцев и огранял сизый цвет на ладони.       Часть искажения Синдзу использовала на духа при подчинении. Остальная же без остатка ушла на “Расхождение”. Это было первое испытание техники и Синдзу не ждала, что сможет полностью нейтрализовать Рассечение. Она всем телом прочувствовала мощь этого разреза, в особенности сам выброс, который умещал в себе энергии больше, чем в ее собственном запасе. Но это Рассечение не было самым сильным в его коллекции. В конце концов, Сукуне не нужно прикладывать много усилий, чтобы разрезать человека одной прямой. Может быть, это и спасло ее. Техника красиво легла двумя трещинами в земле. Счастливая случайность, что рука Синдзу поднялась на один уровень с ее шеей.       Кимико взяла Старшую за перевязанную ладонь и сжала. Дзу осторожно прикоснулась ею к своему горлу.       Он мог убить ее.       Мог убить ее.       Убить ее.       Он хотел убить ее.       Соседние деревни были уничтожены в равной степени. Синдзу бродит по пепелищу, ощущая, как смрад проедает ее одежду и волосы. В остывших руинах ей видятся темные бесплотные тени. Она думает: может быть, сейчас эти убитые живее и счастливее живых. Живые продолжат жить в прожженной жестокости Хэйан и умрут от голода или прожорливой пасти проклятий. Они же уже почуяли превосходство и высыпались на открытую местность одержимым зверьем, эти пережитки человеческих эмоций и чувств, которым чужда собственная горечь.       Проклятия не сразу реагируют на приближение проклятой энергии, которая вырастает до пугающего количества, когда колокольчик на бедре загорается голубым. Энергия облачает тело, ложась поверх серой окантовки влитым слоем.       Синдзу идет. Высвобождает технику и превозмогает боль, схожую с той, как если бы сама убила невинных людей и теперь мстила за них. Неважно.       Она перебила всех тварей. С болезненной жгучестью глаз и эгоистичным взглядом.       Трудно найти человека, который не был бы покалечен неукротимой сутью Рёмена. Синдзу смогла заглянуть в его душу, постигла ее разрушение и бежала из резиденции в неизвестность за воротами, главное – подальше от ужаса, собственных слез и сострадания к Сукуне. Ей было жаль его вопреки, она успокаивала его вопреки, но кто теперь успокоит ее? Она могла бы убежать дальше и не вернуться обратно. Но возвращалась к нему день за днем. Потому что не имеет права оставаться слабой. Ни перед собой, ни перед Рёменом, ни перед Ураумэ.       Она входит в резиденцию. Одежда, мокрая от открывшихся ран, обжигает ее холодом. Темные галереи провожают тишиной.       «Плохо…»       Синдзу отодвигает фусуму в свою комнату. Хочет лечь, но рухает на татами. Коленки к животу, кисти к груди. Перед глазами мутнеет.       «Как же плохо…»       Мысли и воспоминания выворачивают душу. Вокруг нее больше нет запретов, нет красивой клетки. Не должно быть и чувства долга перед магами. Синдзу постигла свою силу. Она вольна жить с Кимико, защищать ее, не скрываясь. Она спасла ее ценой, большей своей жизни – ценой Сукуны. Ценой Ураумэ. Значит, так она ценила их? Так она отблагодарила их за все, чему они научили ее, чего сделали для нее? Так она дорожит ими? Такова ее верность? Глупая лгунья.       Ее мир осыпается. Синдзу стонет. Она хочет раствориться в себе.       Она нуждается в них. Не только из-за того, что привыкла к порицанию или строгой дисциплине, присутствию или голосам – все ее стремления сводились к ним и дышали страстью: она хотела учиться у них, научиться ухаживать за своими ранами; следовать за Сукуной, обретать опыт с ним, расти с ним, быть его соратником, биться рядом с ним и Умэ, видеть их, черт! Она так хотела. И она лишилась этого просто потому что дорожит еще кем-то в равной, но совершенно иной степени. Синдзу не может сказать, кого потерять было бы проще. Можно ли вообще выбирать такое?       Дзу никогда не ждала снисхождения от Сукуны. Она уверенно шла вперед, используя все средства – то, чему он научил ее в первую очередь, – но после его рук и смелых губ, после того, каким взглядом он смотрел на нее за обедом и как гладил по щеке, случайно разбудив, Синдзу было… необыкновенно. Сердце трепетно дрожало, безопасность и тепло окружали ее. Она останавливалась от погони за его мастерством. Просто была рядом…              — Синдзу.       Холодное прикосновение оседает на щеке. Синдзу зажмуривается, пряча лицо в подушку.       — Вставай, Синдзу.       Голос строг с ней. Глаза открываются. Низкая фигура, короткая стрижка – Умэ стоит над ней. Смотрит почти с отвращением.       — Умэ…       Слуга дрогает.       — Твои плечи…       Воздух трескается в легких. Синдзу делает вздох и прижимается к плечам Ураумэ.       — Ураумэ, У-Умэ… — глаза не могут заплакать, но в груди сжимает изо всех сил. Она зарывается в его одежду лицом, — Я н-не…       Ураумэ обеспокоенно хватает ее за плечи. Забывается, и тело воспитанницы вздрагивает у него на руках, как от удара. Рот открывается в приступе визга, но не роняет ни звука.       — Синдзу!..       Ее пальцы слабеют. Ткань на татами пропиталась крупным пятном крови.

* * *

      Умэ поставил под рукой небольшую лоханку с водой. Следом сложил рядом несколько полотенец и стащил с мага обезображенный хаори. Руки выправили косодэ и осторожно приподняли кровавые полы.       Раны воспалились. Видно, что до этого кто-то пытался остановить кровотечение. У сельчанки получилось, но ненадолго: Синдзу посчитала необходимой лишнюю нагрузку в своем состоянии.       Кровь прорвалась через грубую корку и прилипла к ткани. Умэ аккуратно отделил ее, потом подвернул за плечи. Заметив повязку на ладони, снял ее.       «Рассечение»       Узнав разрез Двуликого, на мгновение он пришел в абсолютное восхищение. Ни одно лезвие ножа не сравнится с чистотой исполнения его техники. Что на ладони, что на ключицах кожа Синдзу заживет тонкими белыми линиями, которые будут достойны отдельной ниши в искусстве ирэдзуми, если нанести под кожу тушь и вывести дополнительные рисунки.       Ураумэ поднес руки к набухающей крови и осветил техникой. Порезы стали затягиваться. Помедлив, ладонь тронула бледный лоб. Синдзу горела. Обмокнув полотенце, он приложил холод.       Сукуна знал о ее возвращении. Они с Умэ одновременно почувствовали, как она приблизилась к резиденции и прошла по галерее. Впервые ее настроение было настолько подавленным, что заставило магов ощетиниться. Что сделало ее энергию такой тяжелой? Поход? Геройский поступок? Может быть, борьба чувств? Умэ увидел как помрачнело лицо Рёмена. На этом их разговор закончился. Слуга вышел в коридор, но вдогонку услышал угрожающее:       — Оставь ее.       За целый час Ураумэ ни ногой не ступил дальше покоев Двуликого. Он выжидал бесконечность и еще немного, пока не решил проведать Синдзу. Поскуливания с обратной стороны фусумы стали основательной причиной, чтобы итамяэ ощутил острое отеческое? материнское? Уже родственное чувство и вошел к Синдзу. Ощутимое изменение фона в комнате окатило мага до пят, и чужое страдание проникло глубже, чем Ураумэ хотел бы его подпустить. Тяжелый полубред заставлял Синдзу метаться в воспоминаниях и избегать прикосновений реальности. На ее глазах слуга не увидел ни слезинки, но суженные зрачки горели изнутри, томились невысказанным. Умэ понял: что на пепелище, что в резиденции, Сукуна сжигал ее дотла.       Подушечки с сочувствием прикоснулись к старым шрамам и подлечили нанесенные духом. Спустя около трех часов Синдзу очнулась. Губы, покрывшиеся сухой кожицей, разомкнулись с сиплым дыханием изо рта. Туманный взгляд моргнул на расплывчатый потолок.       «Ураумэ», — стало первой мыслью.       Она попыталась посмотреть по сторонам, когда ее губы наткнулись на что-то прохладное. Под шею легла ладонь и помогла приподняться. В горло скользнуло… что это? Вкус… из детства. Синдзу припала к носику маленького чайничка. Мокрая ткань сползла ей на глаза, пока она утоляла жажду отваром из софора и шиповника.       — Ураумэ, — голос все еще сипел. Синдзу лениво подняла полотенце. — Сукуна…       Слуга опустил ее голову на подушку и увел глаза вбок, переставляя что-то на полу.       — Он здесь.       Как отрезал. Синдзу прикусила щеки. Уже в первую минуту пробуждения ей захотелось обратно лечь на бок, виновато отвернуться от Умэ. Счастье, что состояние позволяло и плечи почти не болели. Лишь чудовищная слабость заныла в теле, останавливая Дзу от попытки. Умэ придержал ее за руку.       — Не утруждай себя, — он забрал у нее полотенце и расправил на лоханке. — Я не зол на тебя. Я, но не мастер.       «Несмотря на то, что Сукуна-сама не хочет меня видеть, я не могу желать Синдзу того же. Ее вина лежит на мне», — озаботился Умэ, — «Я не должен был давать ей спуска. Никогда»       Синдзу глубоко вздохнула. Запах чистого белья окружал ее. Она спрятала руки под одеяло, прячась от озноба.       — Что… Что с нами будет?       Ураумэ молчал.       — Сукуна-сама… посылает меня в Гудзё, — Дзу порывисто садится. Голова кружится, но она игнорирует слабость. — С наступлением темноты я должен покинуть резиденцию. Это мое наказание.       — Как? К-как это?..       Слуга не видит ее ошарашенного лица. Глаза смотрят сквозь пол.       — Послушай. Если ты хочешь следовать за Сукуной-сама, ты должна быть сильнее своих чувств.       «Нет», — ее глаза расширяются, — «Нет, не опять»       — Мастер должен увидеть прежнюю стойкость. Это меньшее, что ты можешь сделать в своем положении. Только тогда он возьмет тебя с собой.       Не описать словами, как сильно Синдзу желала выгнать из себя это треклятое чувство вины. Как сильно желала наоборот – пережить его. Но она сломлена, всякий интерес потуск. Слишком мало времени, чтобы принять свои чувства; слишком тяжело, чтобы проглотить их как ни в чем ни бывало… Нет.       Она покажет Рёмену человечность, которую они с Ураумэ пытались искоренить в ней.       Она обещала себе. Она человек.       — Не смей показать себя без сил перед ним. Ты услышала? — Синдзу ложится обратно. Ураумэ хватает ее за локоть, дергая на себя: — Синдзу.       — Я поняла, — спокойно отвечает Дзу.       Ураумэ недоверчиво смотрит на нее, не разжимая пальцы. Синдзу не двигается.       — Идем, — Умэ встает. — Тебе нужно помыться.       Он придерживает ее под мышку. Маг выбирается из под одеяла и помогает себе подняться. Тело не слушается на первых шагах. Перед глазами темно.       — Я рядом, — говорят слева.        Синдзу хочет улыбнуться, но морщится от головокружения и слабости. Давно ей не было так тяжело.        Умэ завел ее в теплую комнату. На секунду показалось, что они пришли на источник, но глаза убедили в обратном. От офуро шел легкий пар. Ураумэ помог раздеться и забраться в воду. Сам же остался позади, чтобы обмыть ее спину от пота и мазков пепла. Тем же занялась Синдзу, задумчиво оглаживая свои руки и споласкивая лицо. С каждой минутой ее тело легчало. Тихий плеск с запахом влажного дерева успокаивал мысли. Позволив себе расслабится, она погрузилась под воду.

* * *

      Стало темнее, когда Ураумэ тихо задвинул фусуму и отвел с щеки Синдзу волосы. Маг приоткрыла глаза, не поворачиваясь.       — Сядь, — мягко произнес Умэ.       Она по-прежнему оставалась бледной. Выражение на лице, отдаленно напоминавшее тоску, на деле показывало холодную безэмоциональность. Взгляд был задавлен усталостью.       Синдзу обнажила спину. Она думала и игнорировала звуки позади до тех пор, пока не вздрогнула от мокрого прикосновения. Кожу не защипало, но стало щекотно.       — Масло…       — Цубаки, — ответил Умэ, — Да.       Синдзу опустила голову. Сосредоточившись, она ненадолго забыла об окружении и не услышала, когда Ураумэ попросил ее повернуться. Пришлось долго раскачивать бодрость, чтобы удержать себя во внимании. Было сложно, ведь смотря в пустоту за плечом Ураумэ, Синдзу снова прислушивалась не к себе, а к кому-то другому.       — У. … Умэ.       Слуга поднимает глаза. Пальцы замазывают одну из последних царапин и переходят на ключицы.       — Сукуна, — бормочет Синдзу, — Как он?              — Я впервые вижу мастера в такой задумчивости, — рассказывает Умэ. — Сукуна-сама не хочет слышать о тебе. Вчера, когда он вернулся, он сказал мне собрать необходимое и ждать его в спальном дворце. Мы должны были оставить резиденцию. Но он не пришел.       — Ты не пошел проверить?              — Тебе не обязательно переживать за него, Синдзу.       — Просто… Я думаю, что чувствую его.       Слуга нахмурился, задерживая взгляд на синих глазах.       — На расстоянии?       Синдзу промычала.       — Я успокоилась. Почти ничего не чувствую… Поэтому это, — она провела по лицу, — не мои личные переживания.       Пока это была всего лишь догадка, но Дзу не могла объясниться иначе. Когда она задумалась, что сейчас чувствует Сукуна, зная о ее присутствии через несколько стен, она не ожидала, что сможет услышать ответ. Что он потянется к ней навстречу… но не даст понять себя.        Она продолжила:       — Я знаю, ты переживаешь не меньше меня. Поэтому… считай меня его отражением.       Кажется, Ураумэ тронули ее слова. Масленой рукой он аккуратно взял ее за руку и провел вдоль рубца пальцем.       — Что сейчас хочет мастер?       Синдзу поджала губы. Закрыла глаза, прислушиваясь с опаской. Мысли заупрямились: она должна бояться его, должна убраться отсюда подальше, к Кимико; все уже разрушено, и никакая страсть не поможет…       Дзу машет головой. Хмурится. Словно издали слышит собственную мысль: «…       И открывает глаза. Ураумэ замечает тяжесть в ее дыхании.       — Прости, Умэ, — она прячет взгляд. — Я не понимаю…       Сливовые радужки смягчаются. Слуга с пониманием притягивает Синдзу к себе. Она прижимается к его накидке носом.       Сложно не утонуть в чувстве предательства со своей стороны. Ураумэ будто чувствует это и подставляет плечо, гладит голую спину руками. Поддерживает, но ничего не говорит. Он не всегда понимает печали Синдзу, не всегда знает, чем успокоить, но сейчас обнимает ее, словно маленькую, льнет к ней лбом, держит за затылок и отстраняется, смаргивая накатившее.       — Береги себя. Я надеюсь на нашу встречу.       Они прощаются у входа в спальный дворец. К спине Ураумэ плотно прилегает короб, завернутый в темную ткань. Концы ткани, завязанные в узлы, соединяются у него на груди.       Синдзу натянуто улыбнулась и подняла ладонь.       — Дзюнин тоиро, — сказала она тихо.       Слуга остановился на последней ступени и повернул голову. Но энергия воспитанницы уже мягко рассеялась в коридорах резиденции.

* * *

      «… иди. прошу тебя»       Рёмен открывает глаза. Звезды прячутся за пепельными облаками, а с черепиц падает вода.       Выдох.        Синдзу слишком много в его мыслях. Он не может избавится от свежего воспоминания ее поникшего лица, которое увидел за отодвинутой фусумой. Раздраженный ее бездействием, он подумал считать минуты, сколько маг уже стояла перед его покоями и сколько перед самим Сукуной. Вот так, в полной темноте.       Синдзу была ничтожна. Уязвленная, опустошенная. Истоптанное ничто. Вспоротая боль. Тронешь – и рассыпется, а сквозняк развеет пыль. Сукуна так и застыл в проходе, глядя на нее. Она приняла свое поражение.       Рёмен перекладывает голову на другую сторону. Испытывая тяжесть на двух руках, дышит тише. Синдзу лежит рядом, теплыми пальцами держит его за плечо, не выдавая себя. Ее дыхание омывает ключицы. Сукуна внимательно смотрит за ней, попутно обнаруживая свою руку у нее на бедре.       Два раза. Уже два раза он готов был убить ее, но Синдзу отражала его удары. Когда она подняла на него глаза, тяжелый порыв рухнул в его груди. Что он увидел, встретив ее взгляд? Темные разломы. Особенная, спокойная подвижность чувств Синдзу застыла. В глазах мелькнули блики свеч и мгновенно расплавились бесцветной массой. Сломленная душа погасила огоньки и забрала по крупинке, чтобы снова зажечься. Но свечение пусть и было теплым, не приласкало ее рану. Не сожгло апатию. Это было не то тепло, которое Синдзу потеряла среди пожара. Не его она искала в голубых глазах. Ни свечи, ни объятия живой сестры, ни чьи-либо слова не могли заменить его. Синдзу потеряла доверие Рёмена.       Сукуна отводит глаза. Не реагирует на ее тихое ерзанье и не убирает ладонь, устраивая свободную руку за головой. Кончик языка Синдзу облизывает губы.       — Не притворяйся, — говорит Рёмен. — Ты не спишь.       Ни звука. Сукуна не смотрит на мага. Наконец, шевеление.       — Не могу, — шепчет голос.       Синдзу поднимает голову, ложась на спину. Моргает на сёдзи, привыкнув к темноте. Рёмен разминает плечо от онемения.       Когда он лег рядом с ней, то стиснул зубы до скрипа. Отвернувшись от него, Синдзу не обратила на это внимания, а Рёмен продолжил сокрушаться. Такая слабость зажгла в нем уверенность в ее силе, и вдруг опустила руки у него на глазах, отрекаясь строить свой путь с ним. Раз так, то дальше – одна, или будь убита. Но у Рёмена не вышло ни то, ни другое. Синдзу вернулась к нему, поняла ошибку. Да он мог быть доволен, ведь прямо сейчас наблюдал апогей того, ради чего оставил ее в живых. Сукуна предвкушал это все ее взросление, но именно сейчас оказался не готов увидеть Синдзу такой. Она вплела себя в его планы, заполнила собой большую часть пространства, а потом просто забрала его.       Рёмен переоценил ее. Двуликому стало тошно от всего, что его окружало. Он снова проклял ее за человечность и свое неведение. Проклял за то, что в ее эмпатичных глазах увидел себя.       — Поговори со мной, — еле слышно просит Синдзу.       Сукуна молчит минуту. Зрачки гуляют по стене.       — Мне нечего сказать тебе, Синдзу.       Она прижимает ладони к глазам. Грудь тяжело поднимается на вдохе. Слишком тяжело, словно делает попытку достать воздух. У Рёмена пальцы сводит судорогой. Он поворачивает голову к ее шумному дыханию, но уже видит, как Дзу растирает лицо. Покрасневшие веки горят под пальцами.       — Я просто…       Она сглатывает слова.       — На твоих руках ни капли человеческой крови, — выдыхает Сукуна, пытаясь расслабиться. Синдзу слышит подавляемое недовольство. — Ты спасла свою девчонку. Так почему ведешь себя как размазня, так еще разнылась передо мной?       — Я думала об этом до сих пор, — тут же отвечает Дзу.       — Тогда зачем ты здесь? Чтобы убедить меня в своем безразличии к трупам деревенщин? Или доказать себе, что стала мне неугодной? Для чего ты пришла сюда, Синдзу?       Он прижимает руку рядом с ее лицом и нависает над ней всей грудиной. Синдзу вглядывается ему в глаза, как ребенок. Только синий цвет не искрится слезами. Он ничем не искрится, но глаза широко раскрыты.       — Нет… нет, я здесь, потому что…       Не смей показать себя слабой перед ним. Ты услышала?       …ты должна быть сильнее своих чувств.       Синдзу выдыхает.       — Мне легче с тобой.       Она наблюдает за изменениями в его выражении. Переносица расслабляется, желваки разглаживаются…       Что?       Синдзу не может молчать, когда над ухом жалобно скрипит ткань в кулаке.       — Ты сильнее меня, Рёмен. Сильнее опытом и телом. Ты много знаешь, но много оставляешь при себе и ни с кем не делишься этим. Ты прошел через многое, и многое из этого тяжелее того, что сейчас гложет меня.       Сукуна сжимает все кулаки. Метаморфоза в его лице смотрит на нее, слегка подрагивая.       — Я слабая, Сукуна. Я бесполезное…       — Закрой рот, — Рёмен сжимает бледную шею и вдавливает затылок в татами. Это не то повиновение, которого он ждал. — Заткнись.       — Я не оправдала… — ладонь не так сильно давит в горло, чтобы Синдзу не могла говорить. — Не оправдала свою верность тебе. Позволила себе разочаровать тебя.       Внутри все сводит липкой тревогой. Уголок губ невесело ползет вверх и снова опускается.       — Во мне даже обиды ни на кого из вас нет, — шепчет Дзу.       — Я сказал тебе замолчать.       Рёмен не хочет слышать ее слов, не хочет слышать больше того, что она уже сказала. Но с этим же полоумно нуждается в ее голосе. Возможно, чтобы убедить себя в ненужности Синдзу. Вены ходят по рукам, пальцы болят, натягивают слой ткани вместе с белыми волосами.       Ему хочется покончить с ней прямо здесь.       Синдзу берется за горячую ладонь. Держит глаза открытыми, когда эта самая рука прижимает ее кисть к полу.       Вся правда, которую Двуликий жаждал найти в ней, теперь лежала прямо перед ним. Она сама пришла к нему, сама заговорила о себе. Сукуна хотел услышать ее только из уст Синдзу, но выслушав, не знает, что с ней делать.       — Что ты хочешь этим сказать? — цедит он с таким пренебрежением, что Дзу почти ему верит.       Рёмен сдавливает руку. Синдзу с тоской понимает, что в такой хватке не вытянула бы ни слова. Сукуна смотрит в ее осоловелый взгляд со злостью.       — Я сделаю слабость своей силой.       Рассеченная шрамом бровь начинает дергаться.       — Что?       — Поверь мне.       Поверить?       Он видит ее слабость. Видит в глазах, но в таких, которых ни в ком не встречал. Лишенная сил, Синдзу смотрит на него с таким же ожиданием, но Сукуна чувствует, что она слишком хорошо знает обо всем, что он испытывал до ее прихода сюда и что испытывает сейчас. Ему не приходится убеждаться дважды: Синдзу без опасений раскрыла ему свою душу. Она не требует того же в ответ, она принимает свою слабость и обещает справиться с ней.       Рёмен не может ничего противопоставить. Возможно, только сейчас, в этом минутном заблуждении.       Он ощущает себя странно. Хочет воспротивиться, но воля проваливается в жертвенные глаза Синдзу. За ними его эго слишком чуждо, ему до боли тесно и неправильно там. Дыхание смешивается с дыханием Дзу. Губы нависают друг над другом, и внезапно все в этой тишине начинает казаться правильным и честным.       Сукуна никогда не скажет ей, что утром посылал Ураумэ на пепелище.       Синдзу никогда не скажет ему, что без него – немыслима.       Ее ладонь опускается под его накидку. Сукуна закрывает глаза. Ему больше не нужны слова. Его молчание – ритуал, который Синдзу не до конца понимает, но чувствует в доверчивом выдохе на щеках. Расстояние между их телами исчезает, исчезает ее прикосновение к горячим губам Рёмена. Он прячет Синдзу под своими руками и наклоняется ближе.       Ноги сплетаются под одеялом. Обнимая широкие плечи, Синдзу стаскивает ткань с крупной спины и комкает под пятками. Затем нежно перекатывает крупную мочку и гладит за шеей, пока ладонь не прижимают сильные пальцы.       Ближе.       Рёмен скидывает накидку. Нарочно избегая поцелуя, он тянется к шее. Тело не слушает Синдзу: само выгибает горло, выдыхает на ухо и сжимает торс коленками. Сердце разбегается по всему телу, когда влажные прикосновения зализывают свежие покусывания и уносят ее в томную пульсацию. Синдзу зажмуривает глаза от уверенных посасываний под челюстью.       — Су…       Руки поднимают одежду на бедрах. Синдзу хватается за его ладони, но не останавливает. Сукуну колотит внутри, разгоняя интенсивный жар под кожей: ему всегда сопротивлялись. Его никогда не хотели.       Он оставляет покраснения на ключицах и розовых шрамах. На языке остается привкус цветов, но он забывается, и Рёмен стаскивает женские бедра пониже, подминая.       Ресницы Синдзу дрожат. Опускаются с новыми ласками, ловят горящие глаза со своей груди. Игривая щекотка пробегает под коленками и тут же расплетает узел одежды.       — Почему не сказала мне?       Синдзу медлит, обдумывая услышанное. Взгляд цепляется за серьезное выражение, пристально изучающее ее рубцы.       — Это… не стоило твоего внимания, — шепчет она о боевых царапинах духа. — Ты был хмур и расстроен.       Рассматривая ее, Сукуна впервые задумывается, какое у Синдзу по-женски хрупкое тело. Какое податливое сейчас, в его руках. Раньше он не смотрел на нее так, как делал это сейчас, а сейчас он видел в Синдзу особое повиновение. Кроткое. Ее, врожденное. Не перед Королем Проклятий, а перед мужчиной.       — Я мог бы затянуть их за несколько секунд. Теперь же, — кожу мурашит от его объятий, — они станут тебе уроком.       Сукуна наклоняется, покрывая поцелуями все тело; липнет к груди, сосет вставшие соски. Синдзу в предыхании говорит ему о чем-то, что проходит мимо его ушей. Внизу живота все напрягается и томление растекается по телу.       Глубокий вдох. Рёмен слышит жженое дерево. Кровь разрезанной жертвы, дождь в волосах, привкус цитруса из офуро. От Синдзу пахнет расслаблением. Рёмен гладит ее тело, понимая: она ходила туда. Давила кости под ногами и вспоминала о нем.       От Дзу не убегает его частое сердцебиение. Ночная прохлада присасывается к коже, но телу ни холодно, ни тепло. Жарко. Это странное, что происходит между ними, заставляет Синдзу метаться и прилагать усилия, чтобы дышать. Хочется вернуть упущенную возможность свести ноги, вырваться из ласк, приятных до странной боли. Мир кружится перед глазами.       Зубы задевают гладкую кожу. Сукуна пытается укусить выше пупка, но плоть уходит мягкой волной из-за задержек дыхания.       — Су-Сукуна… — плечи увлажняются пóтом.       Синдзу необыкновенно хорошо. Жарко на коже, горячо под ней. Она не может избавится от чувства, что сейчас только она – центр недоступного ей мира Двуликого. Синдзу чувствует себя значимой для него. Неведомый жар, которым они объяты, совсем не пугает. Однако сейчас Дзу не так сильна и разумна, чтобы смотреть в лицо волнительной неизвестности. Что, что они делают?       — С-Су… Сукуна, подо-жди, — она пытается остановить его. Нужно отдышаться. Получая неистовый поцелуй взамен, Синдзу пихает его в грудь. — Мфм! Сукуна!..       Она мычит в губы и Рёмен отстраняется, недовольно облизываясь.       — Лежи смирно, дура, — выражается он, — Твое тело опытнее твоего ума, — Сукуна прикасается к ней внизу, бросая такой взгляд, которого Синдзу пугается. — Не останавливай меня от этого. Еще слово…       Синдзу не сдерживает уголки губ от подрагивания. Сукуна застывает.       — Синдзу?       Она разрумянилась. Удивленная, подносит к своему лицу руку и ведет по щеке.       «С-слезы?»       Боль переполняет ее глаза. Горькая соль выливается за радужки. Синдзу закрывается ладонями. Отворачивает голову, когда черты лица искажаются плачем.       Она плачет. Дрожит крупной дрожью. Как давно Синдзу не испытывала такого облегчения?       Сукуна смотрит на нее снисходительно.       — Убери.       Глаза блестят за щелками пальцев, но не показываются. Она хотела полить слезы одна, чтобы никто не смог увидеть. Почему именно сейчас? Почему Рёмен стал этим человеком? Почему перед ним?       Сукуна пытается наклониться. Синдзу всхлипывает и выставляет руку, упираясь в грудь. Он выдыхает, продолжая смотреть на нее. Читая недоверие в мокром мигании глаз, он хватает ее за руки и прижимается к уху губами.       — Забудь об этом. Чувствуй.       Синдзу оглядывается на него.       Тяжело разрешить себе. Еще тяжелее – отпустить себя в этом.       Он целует ее. Синдзу боится, но вдруг порывисто обнимает его лицо руками. Сукуна поднимает ее, пальцы проникают в ее волосы, затягивая в развязный поцелуй. Синдзу освобождает руки из рукавов, торопливо прикасается к крепким плечам и утягивает обратно на тонкий слой хлопка. Боится рано обезволеть, ощутить, как внутри захлопывается клетка.       Лишь он – ее истина.       Ее воля – его воля.       Быть ближе.       Сукуна придерживает ее, когда снова располагается сверху. Две руки мнут бедра. Тело Дзу переживает сокрушительное удовольствие, когда он касается ее мокрого места подушечками. Рёмен слышит скулеж, снова массируя стенки. Маленькая грудь поднимается и опускается, вздрагивая от новых ласк внутри.       — Скажи мне, — Дзу оглушена ощущениями. Рёмен наклоняется, чтобы она услышала: — Что ты хочешь?       Сукуна первый. Первый прикасается к Синдзу иначе, первый пробудил ее чувства, первый, кто видит ее в такой откровенной наготе и ласкает ее душу. Двуликий прекрасно знает, что другие люди никогда не значили для Синдзу столько, чтобы задеть, но другое дело он – сжигает ее заживо.       Она гладит его под нижним веком. Признается:       — Все… Я хочу все.       Слишком искренне. Так естественно для нее.       — Раздвинь ноги. Шире.       Рёмен прижимает коленки с двух сторон от себя. Одни руки удерживают его тело, другие стаскивают с бедер хакама. Синдзу взволнованно смотрит вниз и проглатывает стон.       Сукуна берет ее за руку и опускает к себе. Она чувствует горячее, твердое; пальцы проводят по мягким венкам. Слушая затрудненный вздох, Синдзу удивленно поднимает глаза. Двуликий проводит между нежными складками, направляя себя.       — Су…              Притесняясь к раскрытым бедрам, он заставляет Дзу выгнуться к своим губам. Ее прошивает нарастающим чувством боли.       — Расслабься, — выдыхают в лоб.       Плавное движение. Опасения разбиваются на острые осколки. Мышцы так сводит…       Нужно расслабиться? Синдзу кусает щеки и терпит. Терпит, как терпела тренировки, терпела отстраненность Сукуны.       Рёмен резко дышит. Дзу не способна даже на это, старается отсчитывать секунды, чтобы восстановить дыхание. Руки находят его плавающие бедра и удерживают неторопливый темп. Но Сукуна никуда не спешит. Целует в лоб, растягивая удовольствие. Сам хочет с Синдзу долго.       Следующие минуты он не впечатывает похоть в ее кожу; не оставляет болезненных отметин, не провоцирует крики, не душит шею, как делает это с сельскими девушками. С Синдзу Сукуна лениво мажет губами; где-то сильнее надавливает на кожу, сжимает бедра. Он сдерживает стыдный стон, когда она начинает двигаться ему навстречу. Ее губы шепчут его имя, пальцы оттягивают волосы. Синдзу гладит его вдоль живота, на плечах, тату, везде.       Напряжение кружится у него в паху. Сукуне стоит усилий не придавить собой Синдзу. Он выпрямляет спину и расправляет плечи, одновременно подтаскивая мага ближе, приподнимая ее бедра себе на колени. Синдзу тут же берет его за руки, надавливая ногтями.       Как хорошо… Рёмену до странного хорошо. Скольжение в Синдзу возбуждает сильнее горячей крови на коже. Все известные пейзажи не ровня ее блестящим глазам. Сукуна никем не любовался так, как сейчас любуется Синдзу. Он бессознательно хватается за каждое мгновение, пока смотрит на нее сверху вниз и гладит грудь. Пока Синдзу отпускает все, что пережила из-за него с ним.       Она так правильно ведет себя с ним.       Король Проклятий зажимает ее между плеч. Ладонью ловит за щеку и находит влажный язык пальцем. Губы смыкаются на его фаланге. Не имеет значения, как они выглядят со стороны, ему плевать. Сукуна не видит зрителей. Он впервые хочет кого-то так сильно…       — Черт-т… Черт…       Он держится с ней нос к носу. Грубо рычит, входя жестче, нетерпеливо, рывками. Влажные звуки заполняют покои. Узко, туго, в ней так горячо. На все стоны Рёмен отвечает сдавленным «Синдзу», забыв о привычке прикусывать щеки и давиться мычанием. Маг пытается выползти из под него, неосознанно вцепляется в спину. Сукуна кусает открытые губы в моменте ее разрядки; коленки ударяются о его бока, сжимая из последних сил.       — Су-куна… Сукун-а!..       Удовольствие бьет внутри. Брови Двуликого сводит не от хмурости, а от восхитительной тесноты. За минуту, что Синдзу без остановки пульсирует на нем, спрятав лицо в натянутой ткани, Рёмен выдувает весь воздух в изгиб ее шеи и вжимается. Громкие, отчаяные удары сердца закладывают уши. Торс напрягается так, словно пресс вот-вот разорвет.       Стон. Выдох. Тяжелое дыхание. Тело содрагается еще несколько минут.       Синдзу без понятия, что помогает ей разлепить глаза, когда все заканчивается. Она осторожно выпутывает пальцы из простыни, думая лишь об огромной сонливости, которая не дает ей толком разглядеть, где она находится. Ее губы тыкаются в татуированное плечо. Сказать ничего не может, вместо слов только шмыгает от избытка чувств.       К лицу мягко ластятся искры тепла. Поцелуи на веках опускаются к губам, отступают, устало-голубые глаза встречают синие. Они в тумане. Шепот, на который Синдзу бормочет невнятным согласием, обжигает ее смешком.       Рёмен дарит ей нежность, ему не присущую. Его поражает, что на все время близости он забыл о наличии второго рта, с которым мог бы избежать одышку… Но с ней приходит небывалый покой. Сукуна расслабляется, и пока не хочет знать другого чувства.