Чувства без разума

      Синдзу слышала нескончаемый гул голосов. Они окружали ее день за днем, в одно время. Фудзивара не оставляли ее одну надолго.       — Ты видишь в нем свою семью, покровителя. Ты готова лишиться жизни за него. Но твоя жертва для него ничто. Так в чем твоя ценность?       От нервов сводило живот. Голод становился ощутимее, тепло уходило.       — …Он предан самому себе. Ему нужен только он сам.       Утверждения Сэйдзи теряли силу, даже не усваиваясь в голове Синдзу. Вместо него ее навещал сам глава рода, и его слова считывались Дзу лучше. Попытки двух служащих звучали фоном: они давили и усиливали впечатление от Фудзивара, после которого Синдзу чувствовала себя измотанной. Постоянство этого состояния рушило уверенность: душевная стойкость Дзу приходила в волнение, и пусть она не теряла убежденности в ее месте рядом с Сукуной, тяжесть слов Фудзивара оседала на мыслях и угнетала еще больше.       — Пусть впитывает, — говорил он перед уходом.       Ведь раз она использует чувства как оружие, значит, оно может быть применимо и к ней?       — Чертова дрянь, — служащие морщатся от сырости и ярких запахов в святилище.       Дзу, не поднимая головы, насилу давит ухмылку. Но сухие губы дрожат от холода и стягиваются обратно от стресса.       Здесь ей выпускали кровь, оставляли синяки, жгли фитили для видимости, и… не выпускали, чтобы она могла уединиться и облегчить муку хоть в чем-то. Веревки на руках и шее по-прежнему раздражали кожу, и только ноги оставались свободны, как раз для того, чтобы маг не ходила под себя.       — У-ублюд-ки…       Раздались скрипы половиц. Шаги, несколько. Синдзу хотела проследить за обогнувшей ее фигурой, но попробовав, прикусила щеки от жжения под веревкой. Головная боль ударила в виски сильнее, когда ее пнули в спину и надавили подошвой, сгибая к полу. Канат вокруг шеи натянулся – Синдзу захрипела, не успев схватить воздух.       — Что, уже не можешь постоять за себя? Или некому?       Мужчина рассмеялся. Другой же насмешливо усмехнулся, прижав ее лоб к полу.       Синдзу стиснула влажные глаза. Озябшее тело поддавалось любым манипуляциям.       — Как можно быть такой упертой, а?       — Быть преданной тому, для кого твоя жизнь не имеет большого значения?       «Почему он… не убил меня с самого начала?..»       Синдзу не хотела думать. Она же никогда не спрашивала у Сукуны, почему он не убил ее сразу, как только люди преподнесли ее. Наверное, потому что причина сама стала очевидна со временем. Тренировки, увечия, строгость в воспитании – Синдзу должна была стать инструментом, то есть бойцом вроде тех, кто сейчас глумится над ней, находясь под влиянием своего господина.       Тогда есть ли между ними отличие?..       — Ты такая же, как и мы.       — Ничего не стоишь…       «Лучше убейте меня…» — самым простым выходом отсюда было умереть от истощения или холода; накопить в сердце боль, злость, отчаяние, и после смерти… — «Я с радостью воплощусь проклятым духом и отомщу этому роду, что смел пленить меня»       До сих пор Синдзу жила со знанием, что истинный интерес Рёмена заканчивался на ее силе. Это давало ей понимание, для чего она живет, и как ей вести себя, чтобы поддерживать интерес Сукуны, при этом наслаждаясь своими интересами и удовольствиями. Но когда деревня в Мино остыла от пожара, Рёмен показал ей, что она – не просто сосуд с техникой; что его привлекает ее борьба с обстоятельствами и жажда жить так, как ей нравится. Искренняя, страстная жажда к жизни, которая объединила их.       Они не могли ничего не значить друг для друга. Но слова об обратном продолжали давить на самые стойкие убеждения.       Когда маг перестала хрипеть от перетянутой веревки, ее дернули за волосы.       — Нет уж, так просто ты от нас не избавишься.       Холодный воздух обжег легкие. Звонкая пощечина отразилась от стен, но не заглушила надрывные вдохи. Чьи-то пальцы вздернули ее подбородок и вжались в щеки.       — Правда в том, что ты сдохнешь рано или поздно. Но не сейчас и не от наших рук. А жаль.       Это кошмар. Она не могла ничего сделать, ей не выдержать. Синдзу ощущала себя в самом начале, когда знала о своей технике ровно ничего и в отчаянии отбивала кулаки. Только теперь она дрожала от слез и несбыточности своего благополучия. Кто она после этого? Кто она для Сукуны?       — …сдохнешь, и никому дела не будет.       Синдзу не сразу заметила, что помимо двух ублюдков в святилище находился еще один человек. Он держался в стороне от происходящего и не использовал рычаги давления, чтобы ускорить процесс вербовки.       С новым ударом по лицу Синдзу тряхнуло в его сторону и она подняла к нему замутненный взгляд. Изо дня в день ей не удавалось рассмотреть лицо мечника, но его наблюдение чувствовалось постоянно: мужчина смотрел на нее с неизменным спокойствием и холодом, чем раздражал Дзу сильнее остальных.        Она показательно сплевывает кровь после удара. Плевок брызгает туда, откуда она чувствовала пристальный взгляд мечника. Мужчина провожает это действие взглядом и отверачивает голову.       «Отреагировал», — усмешка проскочила в мыслях. — «Так-то».       Синдзу вспомнила, где видела его силуэт раньше. Он присутствовал при монологе своего почтенного господина в резиденции, когда она попыталась сбежать: молчаливый и неприметный, как призрак.       Ее оставили в покое. Теперь только лоб виднелся из под бледных коленок, стучащих от холода и избыточных чувств.       Шли сутки. Синдзу все больше скучала по теплу. Нет, особенному теплу резиденции, дома. По звонкому голосу Кими, по заботе в руках Ураумэ, по привязанности в сильных объятиях.       Она тосковала по взглядам наедине. Тосковала по Сукуне…       Ей хотелось жить. Но одиночество разбивало ее. Синдзу отчаянно искала виноватых в своем состоянии:       — Те, кто порождают проклятия. Разве не они настоящие монстры, которые даже из мага сделают воплощение злобы и мести?       — Те, кто изгоняют проклятия и получают власть за счет своих способностей и таланта…       — Справедливо ли это все?       Сомнение проникало в каждую мысль. Синдзу думала вслух, веря, что так легче или ей внезапно откроется выход. Но сколько бы она не искала и не копалась в себе, положение только ухудшалось.       Слабость.       Слезы падали на кровь. Притеснение Фудзивара доказывало никчемность ее ценности и места подле Сукуны. Ее достоинство мешали с грязью, уже обычные побои начали вызывать страх. Но ведь она не так слаба… Это невозможно. Все это время она была такой слабой?       Отток физических сил бил по психике больнее слов. Синдзу ненавидела себя за то, что с каждым днем не могла собрать себя в кучу и ответить на унижения с прежней уверенностью. Ее мутило от постоянного напряжения, сопротивление отнимало силы. Голод и жажда вызывали тошноту и рвоту.       — И это все, чем ты можешь ответить им? — спрашивало подсознание голосом Рёмена.       «Нет», — она упрекала себя в слабости, — «Это не я. Я не…»       Держись, думай, борись… Но в действительности Дзу не знала ответа.       — Жалость.       Она была бессильна.       С ней было только одиночество. Настоящее. Поглощающее.       Нет. Ей не выдержать.       Но она не сдастся…       Только не в одиночку…       Пожалуйста.

* * *

      — К сожалению, я не смог нагнать их раньше, — вспоминает Сейдзи. — Со слов Йорозу, девчонка жестоко расправилась с ними.       Отпивая сакэ, глава внимательно слушал его.       — Двуликий не выбирает рядовых поборников. Он мог убить ее за любой проступок, но не сделал этого, — Фудзивара ставит пиалу и упирает ладони в колени. — Девчонка обладает потенциалом, который сложен для его понимания.       Лицо Сейдзи преобразилось.       — Это возможно? — голос упал в удивлении.       Старший Фудзивара покосился на него.       — Похоже, что Двуликому есть дело до чувств? В сравнении с тем, какой была его жизнь, мы находимся куда ближе к их позитивному представлению, — глава увел взгляд. — У него есть понимание их негативной глубины, но нужно учитывать, что действие техники Синдзу может быть любым в силу разных проявлений чувств, в том числе ее личных, которые, возможно, дозируют эффективность самих техник. Поэтому за ними остается лишь наблюдать и изучать по мере раскрытия. Это занимает время… Двуликий понимает это, но время его не шибко беспокоит.       Сэйдзи нахмурился. Да, такой длительный интерес Сукуны к какой-то девчонке выглядел… неправдоподобно. Как будто у него было что-то еще, обратная сторона, которая выглядела еще более неестественной для традиционного образа Сукуны – божества, демона и воплощения мести.       — Ее техника не логична для него, — повторил Сэйдзи. — Значит, ровно так же может быть иррациональна его связь с Синдзу.       Глава недоверчиво посмотрел на племянника.       — Связь?       Сэйдзи похмурился своей догадке. Абсурд…       — Возможно, ее причины основаны на чу…       Фусума отодвинулась. Маги повернулись на звук и увидели темную фигуру мечника. Личный слуга Фудзивара остановился в шаге от порога и задвинул створку за собой. Он склонился корпусом, проявляя уважение.       — Дзин'ин, — кивнул ему глава. Мужчина выпрямился. — Ты задержался.       Маг извинился круговым жестом у груди. Глава заметил обрезок ткани, затянутый на одном из его пальцев.       — Есть улучшения? — холодно спросил Сэйдзи.       Служивый неохотно посмотрел на младшего господина. Тот похмурил брови, не поняв этого выражения, и все же получил отрицательные кивки.       — Морозы усиливаются, — отвлекся глава, — Она не сможет долго упрямиться.       «Ее стойкость и преданность достойны восхищения» — заметил мечник.       Глава проводил его жесты глазами и взял сакэ в тяжелом молчании.       — Хотелось бы видеть подобное от других.       Мечник остался непоколебим ответом.       Фудзивара отпил глоток. Мысли от этой ситуации стали еще противоречивее. Двуликий порядком позаботился о своем «оружии», иначе бы она давно сдалась.       Синдзу держалась. Хорошо держалась. Это был отличный показатель выносливости. Но ее нежелание или даже неспособность подчиниться новым условиям… было отчаянно. До дикости.       Глава произнес с осторожностью:       — Не уверен, что вменяемый человек может чувствовать так много к этому ублюдку.

* * *

      Синдзу не помнила, когда эти ублюдки оставили ее в покое и вышли «передохнуть». Они не вернулись ни через час, ни через два. Мечник тоже сошел с излюбленного места в углу, не выдержав ее бренного общества. Синдзу и сама, если могла бы, побрезгала бы находиться в таких условиях. Но это – ее протест на желание Фудзивара сломать ее. Пусть тяжело, пусть больно, страшно и от всего вокруг тошно, она не могла уступить им, физически не могла. Сдаться после всего… с Рёменом, с Ураумэ, Кимико – значило предать все, что они для нее значат. Это безумие.       Синдзу не могла. Они – ее суть. Ее чувства и человечность.       Но так же она не могла выбраться самостоятельно.       Дзу сжала челюсти. Ей не нравились мысли о том, что, находясь здесь, она была беспомощна против порядков Фудзивара, и без силы или влияния снаружи ей не освободиться. Она не хотела признавать необходимость в ком-то, особенно отсюда. Даже просто воспользоваться кем-то, чтобы снять с рук печати, было невыносимо и мерзко.       Из всего этого следовало, что Дзу находилась не в лучшем расположении духа, не в лучшем состоянии, форме, и вообще не хотела иметь дела ни с кем здесь; вряд ли кто-то вообще испытывал к ней жалость и верил в ее побег – хуже и быть не могло. Тяжесть ее статуса, определенная связью с Сукуной, оказалась суровей, чем она думала. Как же тогда… пришлось Рёмену в статусе «Сильнейшего»?       Спину окатили мурашки. Как бы Синдзу хотелось прижаться к нему сейчас… согреться в объятиях и зарыться рукой в волосы, чтобы больше не отпускать, быть рядом. Но вместо тепла Дзу испытала судорожное польщение от того, кто решил вернуться к ней и скрасить нескончаемые дни в желто-грязных тонах.       Тихий шаг приблизился к магу и опустился напротив. Синдзу затаилась, не поднимая головы. Она прислушалась к шороху одежды и не удержалась от вздрога, когда ее плеча коснулись горячие пальцы.       — Вам еще не надоело возиться со м-мной? — голос надламывается от холода и подкативших слез. — Отвратительнее вас я… никого не встречала…       Прикосновение отступило. Синдзу уловила мелкую заминку человека и смущение на свои слова. Ее бровь подпрыгнула в замешательстве, но когда смуглая рука мягко потянула ее одежду с плеча вниз, Дзу не выдержала и вскинула голову.       — Ты?..       Веревки зашелестели, но это не привлекло внимание мечника. Он смотрел только на нее и бездействовал, давая Синдзу время вспомнить его и рассмотреть.       Короткая стрижка с торчащими темными волосами, они были убраны на одну сторону; мужественное лицо с выраженными скулами, широкий нос и большой рот с опущенными уголками губ. В глазах – уголь. Видимые заломы на лбу были следствием средних лет мужчины. Но больше всего Синдзу привлекал его взгляд – отчужденный и… другой. Чужой.       Этот мужчина не был похож на здешнего жителя Нихон.       Синдзу смотрела на него, неуверенно осмысляя, кто перед ней. Стоило мечнику двинуться, озноб хлестнул ее по спине и Дзу выпалила:       — Давай, убей меня! Я с удовольствием воплощусь проклятием и убью тебя!..       Мечник посмотрел на нее долгим взглядом и покачал головой.       «Что?»       «Нет»? Что значит «нет»?       Она отклонилась от него корпусом. Веревки протерли кожу на шее – мечник уследил за этим. Подняв руки, он будто отмахнулся от Синдзу, затем указал на себя и постучал ладонями друг об друга, снова «обращаясь» к Дзу. Она не умела читать по губам и в языке… жестов, ничего не понимала, поэтому лишь нахмурилась.       Мечник тоже похмурился. Но вроде как не раздраженно, а задумчиво. Темная полоска ремня из кожи перекрутилась через его торс и показала небольшой «карман». Синдзу с осторожностью наблюдала за действиями мужчины, а увидев в его руках подобный аксессуар, подумала, что его можно использовать в качестве отдельных ножен.       Дзу напряглась, когда пальцы мечника ушли под шапку кармана. Кажется, ее чрезвычайное внимание ощущалось физически, потому что мечник придержал козырек другой рукой и медленно вытащил темную склянку. Указав на нее, он сомкнул два пальца и поводил над кожей руки, как бы… показывая, что намазывает ее тем, что внутри?       Синдзу с недоверием покосилась на мутные стенки сосуда.       — М-мазь? — уточнила она.       Мужчина кивнул.       В груди немного поутихло. Но маг все еще хмурилась: пробегая глазами по его лицу, она не могла счесть ни эмоции. Выражение мечника было нечитаемым, как и его «речь».       Синдзу отшатнулась вбок, когда чужеземец потянулся, чтобы взять ее руки. Он медленно поднял раскрытую ладонь в примирительном жесте. Дождавшись ее готовности «слушать», его руки вновь показали жесты, смахивающие что-то через плечи.       — Я не понимаю, — прямо сказала Дзу.       Мечник прикрыл глаза. Подумав еще, он повернулся боком. Синдзу опустила взгляд за ним и увидела тот самый клинок за поясом. Мужчина обхватил грань лезвия тремя пальцами и резко чиркнул ими.       «Что он?..»       Кровь скатилась по клинку и орошила пол. Мечник показал порез на пальце. Вытащив пробку из склянки, он собрал какое-то количество содержимого и растер между пальцев, втирая густую массу в порез. На подушечке остался стойкий мазок с катышками зеленоватого цвета. Возможно, это были остатки непромятых трав: похожую мазь из золы листьев готовил Ураумэ.       Синдзу с удивлением обнаружила, что порез перестал кровоточить. Покраснение должно было спасть позже.       «Лечебная мазь», — убедилась Дзу.       Она посмотрела на мечника и свела брови. В чем подвох? Зачем он принес мазь? Почему захотел… помочь? Нет, ему скорее приказа́ли облегчить ей боль, чтобы потом снова избить. А может, чтобы ослабить ее непокорность и усилить боль после. Синдзу помнит, как он просто смотрел, как его соклановцы глумятся над ней.       Отвратительно.       — Тебе же приказали «помочь» мне, не так ли?       Скрепя сердце, Синдзу позволила придержать свои руки и провести мазок по первому синяку. Пусть ей не хотелось принимать такую «помощь», не ухватиться за эту возможность было бы опрометчиво и опасно для некоторых ее увечий.       Мечник несогласно покачал головой, не посмотрев на нее. Собрав мазь, он провел большим пальцем по воспаленному порезу – Дзу поморщилась.       — И я должна поверить в это?       Взгляды встретились. Синдзу… опешила. Мурашки побежали по ее шее, и злоба в груди утихла. Маг присмирела, разглядывая темно-карие радужки и их спокойное выражение.       Мечник мазнул двумя пальцами по воздуху, имитируя нанесение мази, а затем показал на себя, дважды ткнув в грудь под сердцем.       «Это мое решение»       Мазь снова заскребла кожу над отеками. Синдзу медленно опустила взгляд в пол. Его желание? Его тронуло ее страдание? Или выдержка? Да какая к черту разница. Мазь не залечит дыры пустоты в ее груди.       — Мою боль облегчит только дом…       Мечник отвел ткань от плеча и похмурился на следы глубоких укусов. Он посмотрел на Синдзу, но не встретил ответа. Маг прикрыла глаза, удерживая уголки губ от дрожи.       Еще несколько минут мечник тщательно и без нажима обрабатывал воспаления. Пульсация ран и ушибов начала притупляться. Синдзу бессильно подняла голову и снова уткнулась взглядом в глаза напротив. Мечник был выше, но не намного.       Его взгляд перебежал с ее лица на плечи и обратно. Синдзу немо отвела голову в другую сторону, раскрывая часть шеи. Промазывая следы, мужчина не удержался от скрипа зубами. Дзу не услышала этого: мысли снова унесли ее далеко за пределы этого места.       Мечник возился с ней еще несколько минут, не привлекая внимания. Дзу не было ни неудобно, ни зло. Открытые плечи непрерывно подрагивали, но она не чувствовала ничего, кроме бессилия от обстоятельств, где ей пришлось положиться на чью-то жалость, и, может быть, даже не настоящую. Синдзу не знала. Она не могла доверять никому здесь. После всего, что…       Она вздрогнула. Мечник замер, но не убрал пальцы с крупного пореза на колене.       Не будь он наблюдателем, эти ублюдки уже давно сделали бы то, что хотели.       — Т-ты не говоришь?.. — в легкой панике лепетнула Дзу. Ей нужно было отвлечься.       Мечник качнул головой: «Да».       Он перешел на другую ногу, не подняв глаз. Синдзу вновь дрогнула от его касания и посмотрела на фонарь в углу комнаты. Фитили горели вокруг, освещая помещение тусклыми кругами на полу.       Ее глаза заблестели. Зрение помутнело следом; желудок скрутило сильнее, в ушах стал нарастать гул, которому Дзу не могла воспротивиться.              — Во… ду… — Синдзу тут же забыла, кто сидит перед ней. Человеческая слабость брала свое: ей нужна была помощь.       В который раз Дзу подчинилась ей. Уронив слезы, она закрыла глаза и обмякла без сознания.