Чувства без разума

       — Твое молчание слишком затянулось, дрянь, не находишь?        Шаги гуляют вокруг Синдзу.       — Ты так просишь больше ударов? Не уж то заскучала по бичу? Ты помнишь, как весело нам было втроем? Ну же, скажи, — мужчина наклоняется к ней. Синдзу не поднимает головы. — СКАЖИ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ, ТВАРЬ!       По челюсти прилетает пинок. Свечи вздрагивают. Дзу бросает в сторону, волосы закрывают лицо. Она не отвечает, когда возвращается в прежнюю позу, и это злит мучителя до хрипа в горле. Он кряхтит от непонимания и скалится на нее с выпученными глазами.       — Совсем осмелела что ли?! — подошва возит по ее плечу и отталкивает. Мужчина перехватывает белую копну рукой: — Что ты мне тут устраиваешь?! Уже рехнулась?!..       Из тени лица выглядывают темные глаза. Густой мрак и зло, которое не испугаешь очередным ударом ноги, заставляет прислужника застыть.       — Ты чего, отродье?.. ДА ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК?!       Лицо рухает вниз. Удары продолжают окатывать тело огнем. Синдзу выгибается, глядя исподлобья, чтобы видеть размытую, но уже знакомую ей фигуру. Она давно заметила Тэцуо в тени прямо у входа. Он держался поодаль от происходящего и немногословил жестами с самого визита мучителя.       Настоящим отродьям здесь пришлось прилагать усилия, чтобы не прикончить Синдзу: она словно взяла обет молчания и на все смотрела злобным взглядом из под бровей. Дни напролет слуги Сэйдзи пытались добиться от нее каких-нибудь слов, но снова уходили ни с чем. Тэцуо покидал Дзу только за тем, чтобы напомнить о себе в резиденции. К его возвращению Синдзу уже оставляли в покое с сиплым дыханием у пола, и все, что он мог сделать для нее в такие моменты – это напоить или заставить поесть через ком злости.       Когда прислужник вышел, нервно посылая проклятия из под носа, Синдзу выдохнула. Тэцуо подошел к ней и присел. Его рука сжала ее плечо. Дзу подняла глаза, в которых по-прежнему оставалась стойкость.       — Я-я в по-рядке… — прохрипела она. — П-просто н-надолго забыла, какого это.       Синдзу с должным принимала все увечья и заталкивала крики поглубже в грудь. Сквозь боль и бурю обиды она практиковала разумную отстраненность в чувствах к себе и другим, долго анализировала, сколько времени тратила на метания из угла в угол, лишь бы спрятаться от одиночества и мрачных мыслей, хотя могла просто попробовать пожить в этом состоянии и узнать, к чему оно приведет ее.       Той ночью Синдзу просидела в одном положении более трех часов. Она наблюдала за собой, чтобы увидеть, что случится в этом полном одиночестве. Ее посещали разные мысли – Дзу не отказывалась от них и они уплывали, оставляя неприятную горечь с воспаленными ранами внутри. Оказалось, она могла терпеть эту боль. В том числе для того, чтобы подпитывать ею свою проклятую энергию. Никто не мог помешать ей в этом или запретить. Она была одна. И рядом не было никого, кто мог бы отвлечь ее и заставить вновь почувствовать себя недостойным жизни ничтожеством.       Синдзу снова задумалась об этом, когда мечник поддержал ее сжатием на плече. Она не подпустила к себе его жалость и сохранила прежнее расположение духа, просто приняв его эмпатию к сведению. Знание чей-то поддержки интуитивно придавало сил, в точности как образы Сукуны, Ураумэ и Кимико дома. Пусть само их присутствие было далеко, боль по ним показывала ей, что они не должны быть ее слабостью, ведь именно воспоминания и одиночество закаляют ее и делают сильнее тех, кто отнял у нее эту жизнь.       Эти отродья.       Она отомстит.       Тэцуо отпустил ее плечо. Синдзу подняла глаза и увидела несколько очевидных жестов: «Я принесу поесть». Она кивнула. Когда мечник подошел открыть святилище, за него это сделали с другой стороны. Снаружи стоял младший господин.       — Дзин'ин, — Сэйдзи выглядел невпечатленным. Тэцуо нахмурился, но отошел в сторону. Маг прошел внутрь и обернулся на мечника. — Тебе необязательно находиться здесь денно и нощно. Я уже просил господина о приватности, потому не желаю видеть его уши вновь.       Тэцуо помрачнел в ответ. Сэйдзи хмыкнул и отвернулся к Синдзу.       — Тебя ждут. Поторапливайся.       Дзин'ин бросил взгляд на опущенную макушку. Челюсть напряглась от обстоятельств, которые снова не позволяли ему остаться.       Синдзу услышала, как створка закрылась. Она осталась наедине с племянником главы и сразу почувствовала от него презрение, неприязнь и отвращение. Узнать чувства Сэйдзи к ней было очень просто.       — Чем больше наших встреч, тем отвратительнее твой внешний вид, — замечает он, растягивая мычание между словами. — Ты должна быть проклята своим господином, раз все еще жива.       — Ты не считаешь меня за человека? — интонация едва выделяет вопрос. Синдзу не хотела разговаривать, но пока слова были единственным инструментом для унижения ее окружения. — Ты прав. Твои недоумки убили меня. Вам повезло, что я сохранила рассудок, иначе все вы уже давно были бы мертвы от моего проклятия.       Синдзу услышала, как сверху скрипнула челюсть. Ее губы даже не дернулись в ухмылку от этого звука, внимание было собрано на перемещении энергии Сэйдзи и ее концентрации в его теле. Тревога сосредоточилась в грудной клетке и пульсировала так, что Синдзу почти ощущала ее.       — Йорозу сказала, что твое заключение стало нашей ошибкой, — Сэйдзи отозвался об этом с небрежностью, будто слова Йорозу были совсем неприглядны для него, — но глаза вновь убеждают меня в обратном. Ты стала подстать этому отродью.       — Да, — ответила Синдзу, запоминая свои ощущения, — Теперь у меня больше причин научить вас этой боли.

* * *

      Тэцуо вышел в коридоры резиденции и почувствовал толчок в спину. Он замедлил шаг и оглянулся назад, откуда его догнал холод.        Ночью по провинции ударили почти зимние ветры. Слуги спешно закрыли помещения тяжелыми рамами и разожгли хибати в покоях господ. Самим слугам, в том числе в отрядах, приходилось довольствоваться утепленной одеждой. Позволить себе большего они не могли и не питали на это надежды.       Отвратительно.       Раздался шелест рамы и тяжелый шаг. Тэцуо прошел в покои и осмотрелся. Фудзивара стоял в центре покоев, сомкнув руки за спиной. Он медленно повернул голову вбок, но не поспешил заговорить.       — У тебя чистая, а главное – человеческая совесть, Тэцуо, — глава обернулся. — Скажи мне, верно ли я поступаю?       Дзин'ин удивился такому началу, но не подал вида. Он посмотрел в сторону от Фудзивара, не намеренный говорить о многом. Упоминание и разговоры о Синдзу казались ему не достойными произношения в этих стенах.        Его руки поднялись, замечая:       «Боль меняет ее. Она делает ее сильнее»       — Фулу сдерживают ее силу, — протянул Фудзивара и заходил по покоям. — Она еще хочет вырваться?       «Да»       Глава пожал плечами. Тяжесть на них стала видима даже без особой внимательности.       «Риск ошибки велик», — добавил Дзин'ин. — «Но в вас больше решительности, чем опасений»       — У Двуликого достаточно уверенности полагать, что девчонка вернется сама. Вот, что меня волнует. На что способна ее сила, и во что она обойдется нам, если ее не подчинить.       Они замолчали. Тэцуо закрыл глаза и тяжело втянул воздух. Глава посмотрел на него.       «Сильная любовь крепче любых уз. Кармические связи способны удерживать душу даже после ее смерти», — взгляд мечника мигнул предупреждающим бликом: — «Вы не сможете долго держать ее здесь»       — Поэтому вы обязаны обуздать ее, — голос треснул и задавил рыком.       Взгляд Тэцуо ушел в тень, а тело напряглось незаметно от ушедших глаз Фудзивара. Кожа в кулаках скрипнула.       — Бегство. Пусть она бежит от себя. От своих чувств и своей сути. Заставьте ее усомниться в своей жизни и приведите мне нового бойца.       Дзин'ин насилу опустил голову.       Фудзивара всеми силами отталкивал возможность побега Синдзу. Эта мысль стучала в висках как пульс, а сомнения скрипели в мозгах чаще внутренних монологов. Он почти не мог думать о другом, особенно после того как Синдзу начала войну абсолютным игнорированием его подчиненных.       Тэцуо вышел от Фудзивара, с трудом переваривая его слова. Дыхание передавило, в груди сщемило: никогда прежде Дзин'ин не чувствовал себя настолько разочарованным и злым на человека, который дал ему кров и воспитал, когда он переживал самый тяжелый период своей жизни, был окружен чужой землей, чужими людьми, чужим языком… чужим всем.       Стало больно. От того, как сильно могла изменить человека жажда власти.       Синдзу стойко держалась. Она не поддавалась слепящей ее сердце ярости, которая копилась внутри с первого дня заключения. Тэцуо с детства учили состраданию к людям, но Синдзу… ее техникой была близость к окружению, но сколько Тэцуо наблюдал за ней она была сосредоточена только на себе. В окружении людей, которые жалуются на свою жизнь и представляют гораздо меньше, чем она, Синдзу знала о личной ценности и не тратила время на сожаление к другим. Она сострадала только себе, и Тэцуо не мог осуждать ее.       Он мог научиться тому же. Не полагаться на других и на этот непонятный мир.       Глаза Синдзу были влажными и прозрачными, когда Тэцуо вернулся в святилище. Он осмотрел ее, не дожидаясь никаких слов, увидел пятна удушья на шее и опустил ее голову. В ладонях загорелись новые полумесяцы от ногтей.       За какие-то недели от его уважения к Фудзивара не осталось ничего. Чудовищный культ силы, который был скрыт от него за тесными стенами святилища, оставил только горечь и ненависть.       Синдзу молчала. Тэцуо впервые замолчал вместе с ней, мысленно, оставив голову, чтобы открыть свое сердце и услышать им Синдзу. Именно тогда его сотряс оглушительный звон. Звук, с которым Дзу разбивалась на осколки внутри и собирала себя вновь в полной тишине разума. Пусть слабость ее тела была сильнее, она не определяла силу внутри нее, и подавно не определяла то, кто она.       Дзу дернулась и подняла голову, когда из затемнения собственной боли к ней приблизился кто-то и встал рядом. Кто-то, кто услышал ее, кто-то настолько же похожий на нее и разделяющий с ней эту ужасную тьму из тоски и злобы, в которых отныне она видела свой путь.        Тэцуо склонился к ней головой и не двигался. Они просидели так около часа. И, кажется, оба знали, о чем нужно было думать.       Они не должны быть здесь.       После событий того дня убеждения Тэцуо о своем месте пошатнулись. Синдзу, по-прежнему едкая на словах и поверженная от мысли, что придется сгибаться пополам от ударов и боли еще некоторое время, обращала все внимание внутрь себя и копила злость на каждого из Фудзивара с болезненным предвкушением. Она давно не испытывала такого дискомфорта от своего бездействия: от невозможности встать, встряхнуть плечами без жестких веревок, пустить энергию по рукам. Наверное, она потеряет сознание от той гигантской свободы, которая захлестнет ее после освобождения из печатей. И пусть так. Синдзу только бы выбраться отсюда. Хуже состояния не будет.       — Где твой настоящий дом, Тэцуо?       Мечник сел напротив Синдзу, держа в руках хаси и порцию просо последнего урожая. Об этом говорил и внешний вид, и вкус каши, на которую Синдзу не могла жаловаться и даже не слишком хотела. Если только чуть-чуть. Совсем немного… Она просто скучала по Ураумэ.       Дзин'ин обвел свободной рукой воздух.       «Далеко отсюда» – было примерным ответом.       — Горе – всегда общее чувство, — сказала Дзу и притихла.       Тэцуо поднес к ней палочки. Синдзу подождала любого ответа глазами или жестами, но, не получив его, жадно потянулась за едой.       «Теперь у меня нет дома» — продолжил Тэцуо, повторив для Дзу несколько раз.       Она отвела взгляд, задумавшись.       — Когда нет цели, сложно вновь обрести дом. Ты создашь его сам в свое время. Даже если будешь думать иначе.       Неопределенность – лучший магнит перемен. Если бы Синдзу узнала об этом раньше, она бы не сопротивлялась своей жизни днями и ночами с самого детства, и особенно здесь, в заточении. Стоило отпустить себя и почти сдаться, чтобы увидеть, куда двигаться. Чтобы успеть. Туда, где в рассвете просыпалась и жила ее любовь.       Тэцуо ничем не ответил, но его взгляд стал задумчивее. В глазах Синдзу читалось что-то знакомое.       — Мы чужие здесь, потому что жизнь к нам добра. Это злит и пугает здесь всех, от главы до мелких слуг.       Синдзу не поняла следующего ответа от Тэцуо. Он несколько раз взмахнул руками, расчерчил на воздухе линии и указал за пределы святилища:       «Со всеми здесь поступают как с вещью без души и сердца. Люди в отрядах – орудия. Их жизни ничего не стоят, их убедили в этом»       Единственное, что Дзу уловила из этого, была фраза: «Ты – это ты. Ты – внутреннее отражение себя»       Забытое отражение тех, кем были эти люди, и кого потеряли навсегда.       Синдзу пробрало изнутри. Эта мысль была страшной хотя бы потому что Дзу знала, как это – потерять себя, отказаться, предать. Она даже думать не хотела о том, что могла не вернуться в ту ночь.       — Понятно, — бормочет она отстраненно.       Тэцуо опускает руки на колени и смотрит на Дзу очень внимательно.       — Что? — Синдзу замечает это пытливое выражение, выражение ожидания, будто она должна была что-то сделать. — Почему ты так смотришь?       Мечник провел ладонью по своему лицу и махнул ребром ладони от себя. Он повторил последнее действие и тронул пальцами веки и уголки губ, оставив акцент на этом.       «Не делать такое лицо?» — подумала Синдзу. — Какое «такое»?       Тэцуо задумался, но в следующий момент приложил руку к прессу и протянул к груди.       «Не должно быть страха», — продолжил он. — «Это было. Сейчас – нет»       Дзу хватило одного жеста, чтобы понять и ощутить, о чем ей сказал Тэцуо.       Верно. Сейчас она должна быть здесь, чтобы иметь силы отомстить.       — Когда? — только спросила Дзу.       Мечник поднял три пальца и указал на кровлю.       Три дня. На праздник Хиган.

* * *

      Хиган — время почитания предков. Предки рода Фудзивара – это легендарные завоеватели и одни из первых магов, чья сила вписала их в письменные памятники страны. Все потому что культура Нихон не имеет границы между духами и людьми. Все они существуют в одном целом – в душе Нихон, мрачной, непокорной, безъязыкой, но расцветающей и воющей в красных туманах сражений. Жестокость – ее жар, кровь с въевшейся пылью и бесконечно бегущими реками – ее вкус и запах. Запах эпохи. Древней и мощной. Опустившей всякую знать на колени перед своим главным защитником – Двуликим духом.       Разгневанное божество и освободитель. Его уже изображают в виде страшных фигур с четырьмя руками, его кожа красная, он вооружен и окружен огнем в сценах насилия. Его тело – это объект поклонения, который лишает рассудка своих почитателей. Он прошел путь от истезателя до грозного бога, и подобно суровому родителю Рёмен Сукуна наказывает и воспитывает мир магов, напоминая его искушаемым, что из жизненных проблем нет простого выхода.       Синдзу находила подтверждения этому во всем: от шепота селян до разговоров внутри одного из самых влиятельных кланов. Фудзивара опасались ее почти так же. Она была его последователем; тенью его буйства и его местью, воплощенной в плоти.        Они были правы в том, как называли ее. Синдзу впервые так сильно хотела убить. За причиненную боль, за слова в сторону Рёмена. Заключение дало ей достаточно понимания, что и́менно привело Сукуну к тому, что он отказался от всех и нарастил мощь в кулаках.       Несправедливо обиженные могут вернуться ради мести своим обидчикам и заставить людей трепетать от страха, выражая смирение и почтение.       Выдохи едва шевелят воздух. Синдзу сдерживает скулеж и отказывается пролить хотя бы одну слезу. Не здесь. Не из-за них.        Тэцуо посетил ее еще несколько раз в течение этих трех дней. Глава клана стал надолго уходить из резиденции, посещая места упокоения семьи Фудзивара. Это время позволило Тэцуо осмотреть его покои, пройти в хранилище проклятых орудий, чтобы убедиться в нахождении там личных вещей Синдзу, и оценить возможные пути отхода за пределы резиденции.        Они не обсуждали их общий план действий. Синдзу не знала, в какой момент Дзин'ин начнет действовать на ее стороне и как она определит начало бунта. Дзу просто знала, что почувствует это. И была уверена в том, что почтит предков Фудзивара, пролив кровь их потомков. Когда придет время, она направит их души в ад. Проведет с запада на восток – от мира смятения к миру просветления через горе и страдание. Она заставит их понять свою боль и отомстит за нее в двукратном размере. За свою, и за пережитую Рёменом.       Она защитит его имя во что бы то ни стало. Она покажет каждому. Покажет, какого это – умереть и переродиться из своей боли.