Два короля: Первая часть

      

***

      Мягкая и пушистая лапка радостно ступала по родной земле. Все незатейливые королевские поручения были в совершенстве исполнены: слоны благополучно вернулись на своё озеро, жирафы перестали обзывать местных зебр недоростками, а стайка сурикатов была избавлена от утомительного цоканья и гоготания соседствующих антилоп. В благодарность от них Киара даже получила нежданный, но весьма приятный сюрприз — симпатичный сочно-розовый цветочек молодой протеи, который мелкие зверьки аккуратно устроили за ушком золотистой кошки.       И вот, довольно улыбаясь себе и своим мыслям, она направлялась обратно, к Скале, где когда-то обитали предки, а теперь — её лев. Или даже львы. Впрочем, этим жарким днём все мысли молодой львицы были лишь о черногриве:       «Как же он хищен был сегодня… поймал и та-а-ак крепко прижал», — сладко вспоминала львица, — «И наверняка тайно следил… интересно, что он успел увидеть? Надеюсь, я к тому времени уже пригладила шёрстку на загривочке».       Она остановилась у спуска в небольшое ущелье. Охотничья тропа тут уходила в сторону, старательно петляя и огибая низкие каменистые туннели. Недолго поразмышляв, Киара решила пойти напрямую. Да, папа часто учил её не сходить с помеченной дороги, но, в конце концов, она была уже совсем взрослая, да и добраться так выйдет куда быстрее, а значит, куда быстрее она приласкает и своего скучающего принца.       Её ничуть не смутило, что лев так и не вернулся составить ей компанию в королевских делах.       «Мало ли, может, папа попросил чем-то помочь?»       Куда больше самочку волновало другое. Стараясь не повредить изящные лапки, она аккуратно соскользнула на дно ущелья, истревоженно припоминая первое утреннее желание своего льва.       «Надо же, он хотел меня прямо туда?» — хвост львички инстинктивно прижался к наименее защищённым местам, — «Так необычно. Надеюсь, он не захочет снова этого делать… А если это для него так важно?.. Надо будет спросить у львиц… только вот, у кого? А, впрочем, знаю, у кого».       Киаре такая ласка давалась немного болезненно. Раньше, когда они только начинали пробовать всякое, папа брал её совсем по чуть-чуть. Львичка помнила, как она потешно сжимала лапу в пастьке, стараясь не зарычать, пока кончик королевского жезла мягко впивался в нежную, ещё совсем неподатливую плоть. И вот однажды, когда самочка уже попривыкла к таким ласкам, отец вернулся от шамана с какой-то особенной, желтоватой жижей. Он старательно и долго наносил её сперва на своё естество, а затем и на неё, там, от чего было до мурашек прохладно и довольно приятно; а после сообщил, что сегодня намерен взять её всю. Тогда Киара в испуге попыталась вырваться, но лев предусмотрительно придавил её лапки своими, не слишком мягко, но достаточно нежно, чтобы в этих касаниях всё же чувствовалась родительская забота. Сперва было тесно, очень тесно и даже немного щипло и жгло, а потом вдруг стало жарко, влажно и совсем не больно.       Где-то позади упал небольшой камешек. Самочка встревоженно обернулась, опасаясь неладного, но не сумела заприметить никого чужого. Выдохнув, она отправилась дальше, медленно возвращаясь к своим насущным мыслям.       Конечно, ни о каком укусе страсти тогда и речи не шло, но львица сразу же поняла, что самцу всё это было очень и очень приятно. Чувства пришли позже, когда она, принимая своего короля такой же тесной лаской, догадалась закрыть глазки и начать представлять себя в каком-то ином, необычном, но весьма волнующем положении.       Сперва это были очень смутные и сбивчивые фантазии, где трудно было различить морды и события, но вскоре все они приняли вполне конкретные очертания, и вот уже её брал не трепетно любимый папочка, а какой-то совершенно чужой и озлобленный лев, что изловил её, беззащитную и вынужденно-покорную, в тёмную-претёмную ночь у самых границ, и теперь яростно и нещадно брал её, благородную, самым что ни на есть неблагородным образом.       Так Киару и настиг первый укус страсти в этой жгущей подхвостье любви. Со временем ей стало всё проще и проще чувствовать истомлённо-мучительное удовольствие в подобных ритуалах, а отец, точно изловив потребность самочки в этом лёгком и непринуждённом насилии, стал брать её быстрее, сильнее и ярче. И вот, в одно прекрасное утро, принцесса обнаружила, что ей уже совсем без надобности всякие мысли о чужаках с границы, чтобы раствориться в своём желании, достаточно было лишь поднять загривок и увидеть суровое и строгое выражение не папы, но короля, что брал своё, когда хотел и как хотел.       Снова какой-то шум, но теперь как будто бы где-то сбоку. Теперь Киара решила ненадолго остановиться и внимательней осмотреться по сторонам. В разломах каменных стен, на небольшом возвышении, похоже, действительно тянулись узенькие тропки, но увидеть на них никого не удавалось. В самом ущелье же стояла просто смертельная тишина, и вокруг, казалось, не существовало ни одной живой души.       «Быть может, какое копытное просто отбилось от стаи, и бродит здесь», — попыталась успокоить себя самочка, желая поскорее вернуться к своим воспоминаниям, а ещё сильнее — к себе домой.       За долгое время лев обленился навещать шамана, полагая, что дочке вполне хватит и капельки естественной влаги с языка или с вожделевшего её шипастого копья, а потому юной львичке всё чаще приходилось подолгу сжимать клыки, усердно мирясь с колючей болью во время этой немного мучительной, тесной любви, а затем ещё остаток дня поджимать хвост, но уже с болью ноющей.       Как бы то ни было, это был не только любящий и заботливый отец, но ещё и суровый, весьма требовательный король, а слушаться его прилежной принцессе земель прайда было просто необходимо, и потому, когда он приказывал, Киара неизменно подчинялась. Кроме того, даже в таких ласках сильное и необузданное желание самца нередко будило в ней нечто совершенно древнее и бессознательное, что давало ей странный жар и чувства невероятного наслаждения от совершенного подчинения своему гривастому мучителю.       Треск ветки, и совсем рядом, всего в паре прыжков. Львица мгновенно обернулась в сторону вероятного источника шума, не на шутку испугавшись.       Никого.       «Да что же это такое…», — путались мысли в голове самочки, — «И сколько там ещё идти по этому проклятому проходу?..»       Холодные и высокие стены тянулись далеко вперёд. Казалось, ущелью не было ни конца ни края.       «А это ещё что?..»       На мгновение ей словно привиделось, как нечто большое и серое мелькнуло между камней на одном из верхних уступов.       — Эй, кто там? А ну выходи! — пытаясь прибодрить себя собственным голосом прокричала Киара, — Эй, есть кто?       Ответом ей были лишь тишина и безмолвие.       Самочка развернулась и полушажками-полупрыжками, вся испуганно поджавшись, спешно продолжила путь, мечтая и лелея поскорее увидеть выход или даже просто какие-то восходящие вверх уступы, чтобы незамедлительно выбраться по ним из этого жуткого места. Стараясь всеми силами не думать о плохом, она наскоро вернулась мыслями к своим львам.       Кову был иным. Принцессе было трудно представить его безжалостным или даже просто грубым. Заботливый и внимательный, он был невероятно ласковым в любви, но любви льва к своей избранной львице, а не самца к какой-то очередной самке. Ей нравилось, как он ласкал её своим языком там, это было нечто совершенно фантастическое, не сравнимое в удовольствии ни с чем иным, что можно было бы найти на этом свете, и потому молодая самочка находила совершенным избавлением для себя возвращаться от хищного и цепкого Симбы к чуткому и мягкому Кову.       Теперь же её не на шутку забеспокоили перемены в черногриве. Он стал раздражительней в разговоре, невнимательней в намерениях, бесцеремонней в любви. Этот сегодняшний каприз самца тоже стал для юной львицы совершенно спонтанным укусом в шею — таких намерений за ним она раньше никогда не замечала.       «Неужели, все львы со временем становятся столь… грубыми?» — переживала самочка, встревоженно навострив ушки.       Внезапно позади послышался скрип когтей и шум падающих камней, сменившийся резкими тявкающими и скулящими звуками. Киара тут же обернулась в совершенном ужасе: спускаясь с высоких стен ущелья её медленно окружали пятнистые падальщики.       От страха внутри всё похолодело, а лапы лишились воли, не желая двигаться с места и отдаваясь слабостью. Даже рычать и кричать не получалось, этот оживший кошмар точно поглощал все намерения молодой львицы, наполняя ядовитым дыханием неизбежности.       — Так-так-так, дайте угадаю, — худощавая гиена с тёмной чёлкой сверкнула своими плотоядно-желчными глазками, — Никак королевская дочка нашла в себе смелость уединиться и нагулять себе аппетит перед обедом, м?       — Мой аппетит она точно нагуляла, — фыркнул самец, стоявший по правую лапу от неё и в сладком предвкушении осматривавший нежную фигурку принцессы, — Смотри, как она для нас зацвела.       Он ткнул лапой в цветочек за ушком львицы. Остальные пятнистые твари тут же взорвались одобрительным хохотом. Едва удерживаясь на лапках от безумного ужаса, Киара из последних сил развернулась, чтобы бросится прочь, туда, где ещё могло оставаться её спасение, но чудовищная правда оказалась ещё кошмарней: несколько других падальщиков успели преградить и этот путь.       Бежать было некуда.       — П… п-пожалуйста… ч-что вам… н-нужно?.. — прижав ушки и поджав хвост пролепетала юная львица, стараясь усмирить нещадно трясущийся подбородочек.       — Хороший вопрос, — поймала она резкий голос всё той же самки за своей спиною, — Хм… Как насчёт того, чтобы устроить свой королевский визит другим, менее признанным жителям земель прайда?       Гиены рядом злорадно заухмылялись, медленно наступая и зажимая в тесном кольце Киару. Не зная, что делать, она испуганно металась из стороны в сторону, ожидая в любое мгновение получить когтистой лапой откуда-то сзади.       Когда падальщики приблизились к львице на расстояние с полхвоста, Шензи подняла лапу вверх, призывая остальных держать своё место.       — Дай-ка я тебя хорошенько рассмотрю, королевская дочка, — потянулась к юной самочке гиена.       Одёрнувшись, львица испуганно занесла лапу с когтями и еле слышно зарычала, едва не срываясь на стон:       — Только попробуй!       В ответ пятнистая самка, ничуть не смутившись, ловко изловила в воздухе нежную лапку принцессы:       — О, моя прелесть, я попробую, и даже не раз. И все мои славные братья попробуют, один за другим. А потом ещё, и ещё. И так мы будем делать, пока не заберём сполна свой долг у одной из тех, кто держит нас в этой жалкой и голодной тени своего особого величия. Я права, мальчики?       Остальные гиены одобрительно загалдели. Один из стоящих чуть поодаль самцов, с обкусанным ухом и широко вытаращенными глазами, довольно вытянул язык. Киара в диком ужасе наблюдала, как с его свисающего длинного стручка нетерпеливо сочилась мутная влага.       Шензи с силой опустила лапку львицы вниз, прижав её к земле когтями:       — А затем мы возьмём тебя себе. Ты станешь приятной и мягкой игрушкой для наших истосковавшихся по ласке самцов, пока я буду предъявлять особые требования твоему ненаглядному папочке. И, поверь, он с радостью пойдёт на все уступки… если, конечно, захочет тебя увидеть вновь.       Из глаз молодой кошечки полились слёзы, а лапки задрожали от отчаяния и боли, внушаемой нещадно-острыми когтями гиены-матриарха. Шензи грубо обхватила её подбородок, направив мордочкой к себе и со злобным наслаждением прошипела:       — И, обещаю, всё это время ты будешь очень и очень послушной самочкой, иначе мы вернём тебя папочке… вернём, но не сразу. Мы будем приносить ему всё новые и новые подарки. Сперва это будет твоё левое ушко, затем правое, потом придёт очередь хвоста. А дальше… Дальше мы будем понемножку откусывать от тебя, кусочек за кусочком, у тебя же такие аппетитные сочные лапки и нежный животик, м-м-м… А твоему молодому льву мы оставим твою последнюю, самую деликатную и влажную часть… в память о долгих страстных ночах. Уверена, к тому времени она уже хорошо пропитается ароматами моих самцов.       Шензи захрипела от смеха и медленно и горячо лизнула львицу в шею, чуть прикусывая её когтями:       — Какая же ты всё-таки сладкая кошечка, агр-р-р! Я прямо вся в предвкушении.       От чудовищного осознания всего происходящего у Киары окончательно подкосились лапки, и она медленно повалилась на землю. Едва не лишившись сознания, львица взвыла в жалостливых мольбах:       — Нет… пожалуйста… не надо! — она зарыдала, чувствуя как неумолимо обступают её хищные лапы хохочущих и облизывающихся гиен, — Пожалуйста! Кто-нибудь… помогите!.. Папа! Папочка!.. ПАПА!       Она сумела несколько раз громко и отчаянно прорычать, прежде чем на её пастьку упала лапа пятнистой самки. Киара попыталась укусить её, на что тут же получила хлёсткий удар по мордочке:       — Ещё раз дёрнешься, я тебя прямо здесь придушу, маленькая сучка, — угрожающе проскрипела ей на ухо Шензи.       До ушка принцессы донеслись ругань и скулёж падальщиков: самцы никак не могли решить, кто первый достоин столь изысканного блюда.       Гиена-матриарх, что воцарилась над головой измученной и трясущейся от страха львицы, злобно огрызнулась, наскоро наводя порядок, и вот уже спустя пару мгновений чья-то тощая когтистая конечность жадно обхватила задние лапки дочери короля, грубо разводя их в стороны. Чернильно-чёрная тень крупного и свирепого пятнистого самца с огромным шрамом во всю морду медленно нависла над ней, укрывая собою последний свет солнца.       — Я заставлю тебя рыдать от боли, львиная шлюха, — вырвался резкий хрип из его глотки, забрызгивая слюной её мордочку и шею.       Сильный аромат львицы в жаре пробуждал в гиене и отвращение к чужому роду, и, одновременно с тем, желание этим родом варварски, совершенно беспощадно овладеть. При взгляде на жалобную мордочку львицы и на её необыкновенно крохотную, сжавшуюся в тесную щёлочку плоть, пасть падальщика ещё сильнее исполнила слюна, а его длинный, изогнутый обрубок тотчас набрал в силе, пропитывая шёрстку на персиковом животике молодой кошечки липким, жаждущим её изнеженных недр предсеменем. Принцесса выла и беспомощно мотала лапами, пытаясь перевернуться на живот, но тем самым лишь сильнее тёрлась шерстью о пятнистого самца, пробуждая в нём ещё более исступлённое желание. Когда огромная и склизкая оглобля спустилась ещё чуть ниже и коснулась краешков её изящно-нежного бутончика, Киара закрыла глазки и тихо заскулила, понимая, что это конец.       И тут саванну оглушительной волной разорвал яростный львиный рык.       Те гиены, что были попроворней, тут же дружно взвыли, точно ошпаренные, и испуганно дали дёру прочь, куда глаза глядят, лишь бы отсюда. Кому-то повезло меньше: почти сорвавшийся им на голову взбешённый алогрив одним широким взмахом лапы оставил глубокие и острые порезы на боку сразу двум зазевавшимся падальщикам. Вторая лапа в своём стремительном полёте с такой силой ворвалась в морду другому потерянному падальщику, что тот буквально отлетел в сторону, ударившись спиной о стену ущелья.       Началась паника. Пятнистые твари быстро сообразили, что томные посиделки с дочкой короля были досрочно окончены. Неразборчиво и отчаянно рыская туда-сюда, они то влетали мордой друг в друга, то попадали в не знавшие пощады клыки и когти Симбы.       Тяжёлая лапа на мордочке Киары исчезла почти сразу. Со змеиной ловкостью и изворотливостью, старшая гиена взобралась на высокий уступ рядом и тут же растворилась в пыльном облаке ущельных троп.       А вот самцу, возжелавшему первым отведать тепла юной львицы, убежать не удалось. Сбив с себя несколько отчаянно вцепившихся серых шкур, король очень быстро очутился рядом с дочерью. Вместо того, чтобы просто и незатейливо дать дёру вслед за остальными, ошеломлённый и обозлённый гиен, ещё имевший смелые и охочие планы на поджатую под ним Киару, попытался отбиться от льва лапой, за что мгновенно поплатился: взмах длинных и острых когтей тотчас сбил его с лап, а неистово-цепкие объятия огромных клыков в озверелом исступлении сжали шею.       Вздрогнув пару раз, падальщик утих. Брезгливо сплюнув остатки гиеньей шерсти, Симба окинул диким, избешённым звериным взором ущелье. Вдали медленно исчезали силуэты перепуганных пятнистых варваров, а несколько других неподвижно лежали поблизости. Наконец, ущелье вновь обступила мёртвая тишина, прерываемая лишь тихим и жалобным плачем лежащей спине львицы.       Приблизившись к ней, алогрив с трепетной нежностью потёрся о золотистую щёчку:       — Лапочка моя, я здесь. Папа здесь, и тебя больше никто не обидит, — он принялся утешительно вылизывать её ушки и шейку, как не раз делал, когда она предавалась плачу, будучи ещё совсем крохотной львёной.       — Папа?.. — приоткрыла полные слёз глазки Киара, не веря своим ушкам и ещё не до конца понимая, что именно произошло, — Папа… Папочка.       Она крепко впилась лапками в шею ласкавшего её льва и громко завыла.       — Папочка, прости… я просто… просто… я не должна была… я, — шептала дрожащим голоском принцесса, пряча мордочку в отцовской гриве.       Не издавая ни слова, лев крепко прижимал её к себе, в инстинктивной нежности приглаживая шёрстку на помятой мордочке и плечиках. Дождавшись, когда дочка немного утихнет, он мягко боднул её подбородочек и прошептал в ушко:       — Подняться сможешь, моя хорошая?       — Я… я по… по-п-пытаюсь, папочка, — глотая слёзы промолвила львичка, осторожно нащупывая землю лапками.       Едва обретя опору, она чуть не повалилась обратно. Самочку сковала страшная слабость. Случившееся словно высосало из неё все оставшиеся силы. Ловко изловив её в свои объятия, отец снова потёрся о щёчку дочери, стараясь хоть немного унять её печаль:       — Ничего, моя хорошая. Давай, забирайся сюда, — и он пригнулся, приглашая её на свои сильные и крепкие плечи.       Они медленно направлялись к огромному древу шамана, скрываясь в густых зарослях от обжигающего приобеденного солнца саванны.       — Помнишь, раньше так же гуляли, — мягко промурлыкал Симба, аккуратно поправляя на плечах свисающие лапки дочери, — Ты тогда ещё совсем маленькая была, но уже любознательная. Спрашивала у меня, «а что вот это, а зачем вот это, а почему так». А я ведь и не всегда знал, что ответить.       Немало исцарапавшая рассудок всем произошедшим, находясь где-то на самой границе сознания, Киара тихонько промяукала, безвольно нежась на мягкой отцовской спине, и еле слышно пролепетала, с трудом овладевая языком:       — Помню, папочка… Тогда шла тебе в след… смотрела и думала… какой ты большой… сильный и смелый… так восхищало… ты… ты мог быть… умным и строгим правителем… и заботливым и ласковым отцом.       — Такова участь короля, моя хорошая, — лев осторожно пробрался сквозь поросли сухих веток, старательно поджимая лапки, чтобы случайно не задеть их грубой остротою свою самочку, — Он должен защищать и любить тех, над кем властвует. И, видит небо, тебя я люблю больше всего на свете, моё пушистое солнышко.       Едва ли не с самого детства юная принцесса следовала во всём своему отцу. Мать, что поначалу немало препятствовала строгому, но честному отцовскому воспитанию, с каждым подступавшим сезоном проявляла всё меньше и меньше интереса и вовлечённости в мир дочери, предпочитая куда с большим удовольствием окунаться в быт охотничьего круга и в другие общие, прайдоутверждающие занятия. И хотя королю и не всегда хватало той изнеженной ласки, коей обычно была преисполнена всякая молодая мать, он всеми силами старался быть мягким и осторожным со своей подрастающей львёной, особливо тогда, когда та проявляла истинные чудеса примерного послушания и глубокого понимания. Он обучил её самым главным правилам и хитростям охоты, показал ей все известные и тайные тропы, рассказал, как именно нужно прятать хвост от незнакомцев, объяснил, что значит быть львом, а что — львицей. Его рассказы о королях прошлого немало впечатлили маленькую самочку. Её по-настоящему восхитила их отчаянная верность благородству и справедливости, их яростная преданность собственному, порою, весьма скользкому и обрывистому пути. Наученная ценить не только собственную жизнь, но и жизнь тех, кто несменно окружал её своей любовью и заботой, она всегда воздавала искренней и самоотверженной благодарностью тем, кто этого действительно заслуживал. И первым среди таких достойных весьма предсказуемо и неотвратимо стал отец, что сделал её принцессой, что сделал её львицей, что сделал её живой. И сегодня он сделал это снова.       Найдя в себе немного сил, дочка горячо и нежно приобняла всеми лапками алогривого льва и сладко заурчала ему прямо в ушко. В ответ Симба довольно прорычал и мягко потёрся загривком о густую шёрстку самочки.       — Сегодня я чуть не стал худшим отцом в мире, — с тяжестью в голосе промолвил он, — Какое же счастье, что оказался там, рядом. Долго искал тебя, почти с самого утра… точно чувствовал что. А тут… твой жалобный зов и этот гнусный гиений скулёж… я чуть не обезумел от ужаса, когда подумал о том, что могу тебя потерять.       Киара ничего не ответила, лишь крепче сжала лапками шею льва и прижалась к ней мордочкой. В глазках то темнело, то мутнело, а в голове снова и снова проявлялись странные, немного пугающие образы.       — Я бежал. Бежал как мог, сбивая лапы и срывая дыхание, не видя ничего вокруг, но слыша лишь твой голос, что заполнял уши своим монотонным гулом. Бежал так, как никогда не бежал… — Симба снова чуть пригнулся, осторожно поправляя западающие бёдрышки своей дочери, — Впрочем… однажды так бежать уже приходилось.       Совсем неподалёку от старого баобаба их повстречала обеспокоенная королевская птица:       — Ох, сир, что случилось? Принцессе Киаре плохо?.. небеса, что за день!       — Зазу, — устало вымолвил алогрив, высматривая вдалеке одиноко возвышавшуюся скалу, — Лети сейчас же к львицам, и пусть несколько из них поскорее направятся к шаману, присмотрят за моей дочерью и помогут ей добраться домой.       — Да, конечно, сир, — вспорхнул крыльями посыльный, — А… нужно ли предупредить королеву Налу, ваше величество?       Симба отмахнулся лапой:       — Не надо, скажу сам. Ты давай, лети живей.       Зазу понимающе кивнул и тут же унёсся прочь. На старом баобабе их уже поджидал истревоженный шумом голосов шаман. Увидев львицу, безвольно увядавшую на крепких плечах короля, он мгновенно всё понял и тотчас бросился освобождать подходящее место от кокосовых панцирей, старых веток и прочего, весьма полезного хлама.       Подложив побольше сухой травы в наскоро устроенном уютном уголке, он спустился вниз, помогая Симбе поднять самочку на высокие ветви своего неприступного жилища. Устроив её в своём гнёздышке, он тут же смочил руку в какой-то загадочной синей жиже и мягко растёр ей мордочку львицы.       — Вот так, теперь станет полегче, — он ласково погладил её безвольную лапку.       Киара что-то пролепетала едва различимым голосом, пытаясь хоть как-то отблагодарить старого шамана. Ей совсем не хотелось засыпать прямо здесь и сейчас, не вобрав в ушки ещё немножко причудливо изливавшегося говора Рафики и низкого и уверенного баса отца, но едва ощутив под шёрсткой мягкую и тёплую травку, она тут же отдалась изловившей её сладкой дрёме.       Шаман медленно и внимательно осматривал самочку от кончика носа до кисточки хвоста, пока устроившийся рядом Симба терпеливо наблюдал за этим со стороны. Наконец, покончив со всеми своими наблюдениями, Рафики с лёгкой улыбкой обернулся к королю:       — Ничего страшного, пара ушибов и царапин, заживёт быстро, — он ласково погладил спящую кошку, — Тут сейчас забота и внимание самыми целительными будут. Но позволь узнать, Симба, что же произошло?       — Гиены, — немногословно отметил король, — А… там всё хорошо? Когда я ворвался, они пытались…       Старый обезьян понимающе кивнул, широким взмахом своей ладони опережая льва от лишних слов и уточнений:       — Пустяки, всё пустяки. Пара пятен на шёрстке, да и только. Ты оказался очень вовремя.       Самец сжал когти в новом приступе своей звериной ярости.       — Они вышли прямо на земли прайда, средь бела дня, да ещё и посмели напасть на мою дочь.       — А где это случилось, смею спросить? — поинтересовался шаман, разумно вызнавая места, где следует поаккуратней собирать травы и коренья.       — У восточного ущелья, совсем недалеко от водопоя.       Рафики указал кончиком посоха на алые следы, впитавшиеся в шёрстку льва:       — Должно быть, король уже решил этот вопрос. Не возымеешь возражений, если я осмотрю и тебя, Симба?       — Нет-нет, всё нормально, — старательно замотал головой алогрив, отступая прочь и активно демонстрируя всеми лапами, что в полном, абсолютном, совершенном порядке, — Просто следы. Чужие следы. Впрочем, кое-кто убежать всё же смог.       Его взгляд вкрадчиво коснулся безвольно лежавшей рядом дочери. За её ушком всё ещё ютился, пусть уже чуть и помятый, но всё такой же яркий и жизнерадостный розовый цветочек.       — Долго она проспит?       Шаман задумчиво повертел посох в руках:       — Полагаю, к вечеру точно отыщет свою бодрость. И думаю, будет в полном порядке.       — Хорошо. Тогда хотел тебя попросить кое о чём ещё.       — Старый Рафики слушает тебя всеми своими ушами, — ответил обезьян, собирая в руки груду небрежно разбросанных панцирей.       Симба немного помедлил, прежде чем сказать:       — Помнишь, я просил у тебя ту… слизь… ну… что смягчает…       — Ту, что на листочках дикой мяты и яйце грифа? — хитро подмигнул шаман, — А сколько желаешь?       — Да сделай сразу побольше, — попросил лев с любовью рассматривая мягкие и округлые очертания спящей самочки, — И чтобы… помягче было, чем обычно, можно же так?       — Сделаю как велишь, мой король. Но могу ли я помочь чем-то ещё? — Рафики внимательно посмотрел прямо ему в глаза.       — Да. Не говори ни ей, ни остальным, куда я отправился, — поднялся на лапы и отряхнул шерсть Симба.       — А смею ли я узнать, куда держит путь лев? — нахмурил брови шаман.       — Туда, где очень скоро свершится месть.