Два короля: Первая часть

      

***

      Молодая львичка довольно сощурилась и захихикала, едва подружка прикорнула своим влажным и прохладным языком к её извлажнённому спелому бутончику. Истомлённо потянувшись, она ловко обхватила загривок своей заботливой сестрички, крепко сжимая его в объятиях стройных, янтарных бёдрышек.       — Попалась, негодяйка.       Та лишь уркнула, сверкнула глазками и с ещё большим рвением стала пробовать её ароматную прелую плоть.       — Тебе лучше стараться посильнее, если, конечно, не хочешь, чтобы я придушила тебя, как хромоногую кобылку, — сжимаясь от приятной щекотки между лапками, выдохнула из себя самочка.       — Ты сама завизжишь, как кобылка, едва почувствуешь там моим зубки, — донёсся хищный голос подружки снизу.       — Ох…       Львицы то сладостно урчали, то восторженно воздыхали, продолжая предаваться совместным ласкам. Черногрив наткнулся на них совершенно случайно: проснувшись куда раньше обычного, в весьма прескверном расположении духа, он решил провести этот день наедине со своими мыслями, что-то решить, что-то предпринять, как-то определиться с тем, что ему делать дальше. В первых лучах солнца он поспешил покинуть Скалу, побрезговав даже свежим завтраком, а затем ещё долгое время бесцельно бродил по здешним землям, всецело отдаваясь какой-то глубокой, въедливой, совершенно неутешимой меланхолии. Свой покой он решил найти у небольшого водопада, вдали от общих троп и ярких запахов — шум воды его всегда приятно успокаивал, очищал сознание, помогал сосредоточиться. Забравшись по почти пологой скале, стены которой были старательно излизаны брызгами непрестанно срывавшихся вод, он нашёл вполне сносной, даже уютной небольшую притенённую впадинку в каменной глыбе, обросшей по одной из сторон густыми, сочными лианами. Воздух здесь был приятным, свежим, а с приглянувшегося ему возвышения открывался довольно симпатичный вид и на сам водопад, и на небольшой водоём у его основания, и на уютную полянку, усыпанную по краям густыми пригорошнями всевозможных ярких соцветий.       Мерный шум бьющейся воды довольно скоро соблазнил молодого льва на нечаянный сон. Попытавшись вновь расставить по своим местам, себя, свою львицу, свою сестру, подруг своей сестры, короля Симбу, королеву Налу, подруг королевы Налы, и всех-всех-всех остальных львов, он и сам не заметил, как сладко задремал.       Эти две подружки разбудили его уже в тот момент, когда их игры стали принимать довольно жаркие очертания. Он сразу же заприметил в них прайдовых кошек: их шёрстка была более яркого, песочно-золотистого окраса, густая по характеру и ухоженная по сути. Изгибы лапок ощущались куда утончённей и изящней, а сами движения — куда сложнее, тоньше и деликатней, нежели у его диких сестёр. Как ни странно, даже его Киара, будучи дочерью самого короля, никогда не отличалась столь отточенными манерами и видами. Точно извечная хулиганка, что желала во всём противиться своим высокородным родителям, она обладала более лёгким, даже малостью небрежным поведением, пусть и не таким бойким и откровенным, как у Витани, однако свойственным куда в большей мере суровой и строгой львице Чужеземья, нежели воспитанной и изнеженной прайдовой львичке. Наверное, именно эта искренняя, откровенная простота тогда и приглянулась в ней Кову. Эти, столь близкие по духу, весьма неожиданные черты дочери Симбы, излишённые всякого нелепого чванства и высокомерия, совершенно сбили с толку черногрива, наполнив его сердце, доселе испитанное лишь ненавистью матери, чем-то новым, столь необходимым, куда более ярким и тёплым по своей сути. Легкомысленная и вольная принцесса сразу же показалась ему куда роднее, интереснее, притягательнее и желаннее, нежели предполагалось по изначальному замыслу матери.       Сейчас он понимал цену этой вольности, но поделать уже ничего не мог. В конце-концов, несмотря ни на что, ему всё ещё нравилась эта пушистая и мягкая львица, что могла так приятно согреть сердце в своих жарких и покорных объятиях.       Впрочем, те две подружки, веселившиеся внизу, были тоже весьма приятны глазу. Лишённые столь необходимой им ласки самца, они оказались вынуждены снова и снова примерять на себя его роль, чтобы хоть как-то, пусть и ненадолго, но усмирить этот нестерпимый внутренний жар.       С его тайного укрытия было сложно высмотреть какие-то особые детали, но вид роскошного задранного крупа с вольно приподнятым хвостом приятно задурманил голову льва. Беззащитный холмик особо активной самочки приятно переливался в лучах солнца, его шёрстка пропиталась влагой и соками своего желания. От самих мыслей о том, что он мог бы прямо сейчас незаметно спуститься по дальнему склону и внезапно овладеть ею сзади, между лапами черногрива приятно защемило.       «А разве не могу?» — мелькнула смелая мысль в голове Кову.       Нет. Не может. Ещё не может. Он ведь даже не король. Быть может, будущий. Быть может. Это если для Киары он так и останется возлюбленным принцем, когда её папочка отправится на тот свет. А он им вряд ли останется, если принцесса вдруг узнает, как он приходует других львиц прайда в её отсутствие.       Продолжая старательно ласкать пылающее лоно подружки, молодая самочка поджала лапки и выгнула спинку дугой, отчего её прелести ещё выразительнее проявились на золотисто-медовой шёрстке междулапья. Кову почти инстинктивно потянулся к своему набухшему от желания древку.       «Конечно, ведь это же только ей позволительно», — колкие мысли носились в голове льва, — «Рождённая королевой. Наверное, окажись в этом прайде с дюжину львов, она бы каждый день успевала под всех лечь, а мне бы потом опять заявляла „Ох, Кову, я так устала…“».       Его лапа крепко, почти до боли обхватила выглянувший из своих ножен стержень. Он вспомнил, как когда-то, во времена, когда был совсем ещё юн, и все они жили на диких землях, он также прятался в тени скал, наблюдая, как львицы его семейства стелятся под чужих львов. Ему было нестерпимо больно, когда его ласковую и заботливую сестру совершенно беспечно, небрежно, даже с некоторой особой, пресыщенной скукой натягивал на себя какой-то крупный, непримечательный ничем, кроме своих мышц и шрамов, самец. Просто потому, что он родился раньше Кову, просто потому, что в этом мире царствующей силы и боли, он выбрал самый примитивный, самый грубый путь, ему с лёгкостью доставалось всё то, что было так ценно, так необходимо молодому черногриву, и брал он это с такой безразличной брезгливостью, точно ощущал, что так и должно быть, что иначе и быть не может.       Лев снова вспомнил про свою принцессу, в нём вдруг пробудилась особая внутренняя ярость:       «Знала бы ты, рождённая в своём беззаботном и солнечном мире, какой путь приходится преодолевать другим, чтобы хоть немного, хоть на мгновение ощутить жизнь так, как день ото дня ощущаешь её ты».       Он посмотрел на беззаботных юных кошечек, продолжавших играться внизу, и хищно притомился мыслями о том, что если бы напал на них коварно и внезапно, то смог бы запросто прижать одну, ту, что поподатливей, к земле, пока другую, что порезвее… ох, её бы он обязательно приласкал так, как это было принято на диких землях. Черногрив облизнулся, стараясь разглядеть тесную складочку под самым основанием длинного хвоста одной из прайдовых львичек. Его лапа стала ещё сильнее натирать родное древко.       «А её папаша — такой же бестолковый баловень судьбы. Родившийся при всех почестях, со светлым будущим, с гордым прошлым. Конечно, какое ему дело до тех, кто живёт в тени его собственного величия…».       Одна из самочек громко простонала, и её лапки сильнее сжали в объятиях заботливую подружку. Алый стерженёк, теснящийся в цепкой хватке своего темногривого хозяина, чуть увлажнил лапу, оставив несколько небольших паутинок мутноватой влаги. Лев хищно облизнулся, задумавшись о том, как же всё будет прекрасно, когда править этими землями наконец-то станет он.       «Все эти наивные львички узнают, каково это — быть с настоящим диким львом. Они будут стонать куда громче и чаще, а затем долго-предолго ходить со стыдливо поджатым хвостом. Они узнают, что этот неуверенный и мягкий самец может быть совершенно беспощадным в своей истинной страсти…».       Кову напряженно облизал губы, снова вернувшись к наблюдениям за двумя юными прелестницами у водопада. Кошечки успели поменяться хвостами, и теперь уже другая, более высокая и крепколапая, увлеченно ласкала чувственную щёлочку своей близкой сестры-охотницы. Лев мысленно представил, как он грубо и небрежно накручивает хвостики этих самочек на лапу, погружая свой колышек глубоко в их знойные недра. Та, что хозяйничала сверху, напомнила черногриву строгую, неподступную королеву, а та, что покорствовала снизу — его наивную и капризную принцессу. Однажды, когда придёт его время стать королём, он уже не будет столь вежливым и терпеливым.       А быть может, это время уже пришло? Молодой лев вспомнил о Симбе. Ему так и не случилось испытать силу короля в драке, но крепкое тело и рельефные мышцы статного алогрива говорили сильнее всяких нелепых слов и приострённых когтей. Определённо, победить его было бы не просто, во всяком случае, в честном и равном бою. Недовольно сжав клыки от лёгкого раздражения, черногрив решил отложить всякие соревнования в силе до лучших времён, тем более, что сейчас у него перед носом виляли куда более приятные занятия: рассматривая увлажнённое подхвостье заботливой львички, он ощущал, как его собственное внутреннее желание вот-вот вырвется фонтанчиком наружу, а его подхвостье и крепенький пушистый мешочек уже успели пресытиться влагой истомлённого тела.       «Когда-нибудь, но не сейчас», — решил самец, задирая голову и прикрывая глаза от подступающего удовольствия, — «Со временем сила покинет его, и вот тогда…».       Он снова вспомнил времена, когда его лапа ступала по Чужеземью. Этот случай никак не желал отпускать его сознание, болезненно прорываясь своими клыками из почти позабытого прошлого. Именно он научил его не только не недооценивать силу своих противников, но и сдерживать свои самые яркие, самые сильные и нестерпимые эмоции. В тот самый день он обыденно мучился, наблюдая за тем, как близких ему львичек приходуют какие-то незнакомые самцы, но на этот раз в его сердце словно что-то всполыхнуло: гордость и самоуверенность вдруг возобладали над ним, а лапы сами нашли свою жаждущую мести волю.       Юный лев выскочил из своего тайного укрытия, угрожающе рыча и выпуская когти. Он желал прогнать, показать этим двум дикарям их место, настоящую цену их жизни.       Самцы, однако, совсем не испугались, а лишь фыркнули, наблюдая за потешными выходками вчерашнего льва-подростка с совсем свежей, едва проглядывающейся на шее гривкой.       «Ты ещё кто такой?» — недоуменно поднял уши один, что поменьше, продолжая неспешно просовывать свой причиндал в тесное нутро не менее изумленной Суры.       «Тот, кто преподаст вам урок», — гневно прорычал Кову, принимая позу нападающего и вызывая чужаков на бой.       Те непонимающе переглянулись.       «Если ты тоже хочешь трахнуть одну из этих знойных писек, то тебе придётся подождать, мы ещё не закончили», — недовольно бросил ему самец, раздражённый тем, что такой молодняк вообще посмел как-то помешать их важному, взрослому делу.       У львов Чужеземья, особенно тех, что всю свою жизнь скитался по диким землям, была куда менее утончённая и изворотливая манера речи. Обычно они или сразу били лапой, или говорили так, словно били лапой.       «Эти львицы — мои сёстры, и я не позволю так к ним относиться. Вам это понятно, безродные вонючие шакалы?», — юный черногрив пытался изображать всем своим видом совершенную уверенность, но внешний вид двух диких львов всё сильнее и сильнее окутывал его страхом.       «Тогда им лучше свалить отсюда прямо сейчас», — тот, что был крупнее, с рассекающим морду шрамом, одним движением вырвал свой игольчатый дрын из взвизгнувшей от неожиданности Витани, — «Ведь иначе ты подохнешь прямо на их глазах».       Самцы оставили перепуганных юных львичек и направились к угрожающе жмущемуся к земле Кову. От всего услышанного Сура чуть всхлипнула от ужаса, Витани же, не выжидая ни мгновения, яростно вцепилась в лапу крупного льва, умоляя его пощадить брата:       «Пожалуйста, он ещё совсем глупый, молодой, не трожьте…».       Дикарь, однако, слушать самку не пожелал, а лишь раздражённо отбросил её в сторону резким взмахом своей лапы:       «Заткнись, шлюха, твоё место подо львом, а не перед ним».       Витани упала, ударившись мордочкой о камень рядом, и на какое-то время потеряла сознание. Сура попыталась было что-то возразить диким самцам, но в их яростных взглядах безжалостных убийц прочитала ясный ответ, тот, что заставил её беспомощно взвыть и в слезах унестись прочь.       Вопреки ожиданиям Кову, львы не спешили принимать правила честного боя. Напротив, наученные тем, что на диких землях выживают не сильнейшие, но хитрейшие, они предпочли завести его в самый угол. Пока крупный самец решимостью своих клыков и когтей отвлекал внимание черногрива, тот, что поменьше, обошёл со стороны и вдруг бросился на него, прижимая к земле и обхватывая истошно царапающиеся лапы.       Кову успел сделать ещё несколько нелепых движений, прежде чем почувствовал, как когти хищников оказались на его столь напрасно открывшейся шее. Он закрыл глаза, ощущая нестерпимую близость своего конца. Ему вдруг стало очень жалко и себя, что так глупо и бесполезно пропадал на этих землях; и свою сестру, что так отчаянно старалась принести хоть немного надежды всем им, что столь сильно его любила и столь напрасно надеялась на него все эти годы; и свою маму, что пыталась найти для всех них здесь свой дом, своё место, и для которой его гибель станет новым, ещё более мучительным и несправедливым испытанием.       Львы, впрочем, не спешили впускать в него когти. Напротив, им неожиданно пришла в голову куда более занятная идея.       Тот, что был сзади и надёжно держал за лапы и шею, грубо схватил и насильно повернул его голову к старшему самцу.       «Даже немного жаль душить тебя», — изуродованная морда дикаря внимательно всматривалась в нетронутую мордочку Кову с гладкими, ещё совсем нежными очертаниями, свойственными скорее львице, нежели льву, — «Сестры-шлюхи, мамаша шлюха… А ты ведь даже можешь оказаться моим сыном… хотя нет, от меня бы никогда не уродился такой слабак и недоносок, как ты».       Кову что-то ядовито прошипел, отчаянно пытаясь вырваться из каменной хватки крепких лап своих пленителей, но всё было тщетно.       «Раз уж тебе так не терпится подохнуть, мне есть что предложить», — с этими словами самец резко взобрался на плечи молодого льва, болезненно впившись в них своими длинными когтями. Его твёрдый липкий стручок ткнулся в загривок Кову, небрежно вытирая о неё избытки своей влаги, — «Ты отсосёшь мне, прямо сейчас, а я скажу тебе спасибо и, быть может, даже оставлю твою шлюховатую сестрёнку без лишних дырок в шкуре и в шее».       Кову притих, с ужасом осознавая сказанное. Копьё дикаря медленно скользнуло по его носу, упираясь в пастьку. Собственный резкий запах самца смешался с обильным потом и влагой нежного и жаркого нутра недавно опробованной им Витани.       Его взгляд упал на тело сестрёнки, обессиленно лежавшей рядом. Сама мысль о том, что этим львам всё сойдёт с лап, казалась ему невыносимой, но мысль о том, что из-за его, столь глупого, как ему теперь совершенно явственно казалось, проступка, пострадает ещё и сестра, была сильней всех прочих.       В конце концов, он действительно любил её.       Отчаянно заборов гордость и брезгливость, сильно сморщив мордочку, он медленно приоткрыл пастьку, нехотя пробуя языком кончик склизкого стержня. На вкус он был не сильно лучше, чем на запах: невыносимо терпкий, мускусный, приторно-солоноватый. Почуяв послушную ласку льва, дикарь удовлетворенно зарычал и одним резким движением вошёл в него почти по самое горло.       Кову взвыл от неожиданности, едва не задохнувшись, и сильно закашлялся. Острие крупного самца выскользнуло из его пастьки вместе с обильными вязкими выделениям.       «Что, уже не так хочется заступаться за своих сестричек?» — усмехнулся у уха черногрива другой самец.       Кову смутно помнил, каково это было и сколько всё это длилось, ведь в голове плыло, в ушах звенело, а время… время словно остановилось. Должно быть, его унижали неприлично долго, ведь вся его пастька и мордочка успели пропитаться пахучей смазкой дикого льва, а шершавый язык уже почти онемел, и едва тёрся о ненасытный шипастый дрын.       Дикарь совсем не стеснялся в своих манерах, резко и исступленно погружаясь в него всё глубже и глубже. Мягкие губы юного льва мягко обтягивали его массивное копьё, а покорно поджатые острые клыки приятно щекотали чуткую плоть. Он совершил ещё несколько грубых пируэтов, прежде чем взвыть в экстазе и наполнить покорливую пасть Кову своим терпким и горячим семенем.       «Вот так, хорошая шлюшка», — довольно усмехнулся дикий лев, наблюдая как черногрив яростно давится его особым подарком, — «Хоть узнаешь напоследок, каков на вкус настоящий лев».       Он небрежно сбрызнул остатки влаги на гриву и мордочку Кову, брезгливо отстраняясь от него. До ушей дикарей донёсся далёкий рык львиц. Он становился всё сильнее и сильнее, пока группа из почти двух дюжин диких охотниц не показалась со стороны ущелья. Самцы, вознамерившиеся поначалу разобраться и с ними, заприметив такое количество хвостов как-то сразу загрустили, и без лишних слов и споров, поспешили убраться прочь, оставив двух молодых львов — одну в бессознательном, другого в полубессознательном состоянии — лежать позади себя.       Из того, что случилось дальше, Кову мало что мог припомнить. Помнил о том, что никаких вопросов ему львицы не задавали, в безмолвном сочувствии помогая подняться на лапы и добраться до родных пещер. Помнил и о том, что сестёр им в спасение привела сбежавшая ранее Сура, и она же преданно и ласково заботилась о юном самце до самого-пресамого рассвета. Запомнилось ему и то, что среди прочих диких львиц не было ни Зиры, ни Нуки, что его особенно тогда порадовало — чего он точно не хотел, так это того, чтобы мать, и уж тем более старший брат обнаружили его в столь неподобающем и унизительном виде.       А ещё он помнил, как спустя всего пару восходов солнца пришедшая в себя Витани изловила его в одной из дальних, весьма уютных пещер, чтобы как следует отблагодарить: впервые не как сестра, но как любящая львица, что заприметила в нём настоящего, пусть ещё не самого сильного, но уже отчаянно-смелого и неимоверно заботливого льва. Так они впервые познали друг друга, и так познавали ещё неисчислимое множество раз.       Как бы то ни было, эта история научила льва тому, что нападать на кого-то следует лишь в том случае, если ты совершенно уверен в своей победе. Суровая жизнь влачилась своим чередом, и чем больше он наблюдал своих сестёр с другими самцами, тем спокойнее и хладнокровнее к этому относился, принимая это как некие непостижимые правила этого безумного и жестокого мира, с коими просто суждено мириться. Со временем у матери окончательно угасла всякая надежда на помощь посторонних львов, и тогда она направила всё своё внимание, все усилия на то, чтобы воспитать и воссоздать уже из собственного сына настоящего беспощадного и непобедимого воина диких земель. И вот, изо дня в день, он снова и снова познавал новый опыт в бесчисленных изматывающих боях и тренировках, становясь выносливее и сильнее. Он шёл вперёд, шёл к своей цели, неумолимо рос над самим собой и как боец, и как лев.       Но однажды что-то пошло не так. Он встретил ту, что изменила сами правила игры, изменила настолько, что спустя всё это время, словно по недоброй иронии самой судьбы, ему снова пришлось ощутить это подлое ощущение беспомощности, эту неспособность как-то повлиять на события, нечаянным свидетелем которых он становился. Черногрив в очередной раз испытал это ощущение ушедшей ночью, и до сих пор не понимал, как к нему относиться, и как с ним следует справляться. Он потерял контроль, потерял способность быть хозяином собственного пути, и это немало его тревожило и злило.       Львички у водопоя вдруг притихли и насторожили ушки, а затем спешно подскочили на лапки, старательно изображая за собой обыденную, ничем не примечательную утреннюю прогулку. Кову раздражённо оскалился, едва не прорычав от досады: испалённая желанием плоть требовала скорейшего продолжения своих дразнящих ласок.       Впрочем, причина их беспокойства вскоре стала понятна и ему: по другую сторону от водопоя, из густых зарослей спешно выскочила пушисто-нежная янтарная львичка с ярким цветочком за округлым ушком. Небрежно отряхнув шёрстку от всесущего репея и наскоро изобразив на мордочке и в осанке предельно почтенный и благородный вид, Киара приблизилась к самочкам, и принялась что-то старательно у них вызнавать. Спустя несколько кротких фраз, те недоуменно покачали плечиками, гордо задрали мордочки и спешно направились прочь, с неким особым раздражением львиц, изловленных в самом неподходящем моменте.       В этом Кову их прекрасно понимал. Когда любвеобильные незнакомки скрылись в направлении одной из неисчислимых охотничьих троп, оставив молодую принцессу в задумчивом одиночестве, лев решил осторожно и незаметно спуститься к ней, да так, чтобы той представилось, словно он совершенно случайно здесь прогуливался и совсем ни за кем не следил. Навыки, не успевшие истереться ни временем, ни сытой прайдовой жизнью, сумели снова выручить его, и хитрый план черногрива, казалось, сработал должным образом:       — Ох!.. Кову… ты так напугал меня… — выдохнула львичка, и впрямь пойманная врасплох столь неожиданным явлением черногрива. Вчерашнее происшествие пресильно вожглось в воспоминания принцессы, и она по-прежнему вздрагивала от всякого странного шума и всякого необычного запаха, — Хорошо, что мы встретились… я как раз тебя искала.       Самочка с необычной усталостью прижалась к груди своего льва и немного рассеянно о неё потерлась, истревоженная какими-то своими, не дающими ей покоя мыслями. Кову ответил небрежно-прохладными объятиями, намереваясь сохранить в себе немного положенной строгости и лёгкой отчуждённости для провинившейся, на его взгляд, принцессы.       — О, значит, ты вдруг вспомнила и обо мне? — мрачно повёл ухом лев, — Дай-ка угадаю: королю Симбе снова нужна моя помощь?       — Конечно… да, — не поняла его настроения Киара, — Случилось… нечто очень плохое, Кову. Королева Сараби очень просит тебя… нас… очень хочет видеть нас на скале.       — Вот как, — лапа самца задумчиво скользнула по спине принцессы, останавливаясь на мягком и упругом бёдрышке, — Сколько важных и нужных дел. А это «что-то» точно не может подождать хотя бы до обеда?       Львица поджала ушки и спешно выскользнула из объятий черногрива. В её глазках сверкнула тень лёгкой обиды, а лапка нерешительно повисла в воздухе, точно боясь коснуться грубой земли:       — Кову, — в голосе принцессы прозвучали укорительные нотки. — Ты понимаешь меня? Это правда очень важно.       — Конечно, — не спускал с неё взгляда самец, — Как и тот случай, когда нужно было «срочно-срочно» притащить тушу импалы, но едва я оказался в нужном месте, меня встретили лишь изумлённые глаза охотниц. Или когда потребовалось «прямо сейчас» нестись на южные границы, чтобы помочь королю Симбе в каких-то, безусловно, важных делах, а на деле оказалось, что тому просто скучно было ходить по испечённой жаром земле в вольном одиночестве.       — Кову, — ещё строже посмотрела на него львица, слегка щурясь в совершенном непонимании, — Что случилось?       Черногрив, что с надеждой выжидал некоего положенного осознания в благородной голове своей самочки, сумел ещё какое-то время продержаться под истревоженным огнём её карих глаз, но затем разочарованно отвернулся, тяжело выдохнул и просто махнул лапой:       — Да ничего. Забудь.       — Кову, — лапка Киары испытующе впилась в его плечико, — Давай мы обсудим всё это позднее. Сейчас мне правда… совсем не до этого.       В её взгляде вдруг снова воцарились слабость и отчаяние юной львёны. Она жалобно прижала мордочку к плечу самца, вымаливая у него понимания и жаждя заботы и ласки. Черногриву пришлось беспомощно стоять на месте до тех пор, пока прелестная мордашка принцессы не покинула своих горьких объятий и снова не поравнялась глазками с ним. Теперь те были преисполнены не огня, но слёз.       — Пожалуйста, Кову, — прошептала она, сглатывая удушающий комок в горле, — Пожалуйста, пойдём… я чувствую, он… он умрёт, если мы не пойдём…