Два короля: Первая часть

      

***

      Первые лучи дня неожиданно запрятались под густой и тёмной мантией облачного неба. Мрачные сизые тучи жались друг к другу, устилаясь своими неисчислимыми пеленами прямо к самому горизонту. Где-то там, вдалеке, уже тихонько гремели и сверкали нерешительные грозы, а сам воздух наполнился тем самым иссушающим томлением, что обычно зарождался перед сильным, щедрым ливнем.       Вопреки самым светлым ожиданиям Витани, её охотницы мало что помнили о Долине. Конечно, среди них ещё оставались те, кто сумели увидеть там свой первый восход солнца, равно как и те, кто случайно и небрежно коснулись своей лапой тех далёких, тернистых земель, но были они совсем стары даже для длинной охоты, не говоря уже о столь непростом и опасном пути.       Львицы помладше или и впрямь не знали, о чём идёт речь, или делали вид, что не знают. Казалось, слухи о недуге короля успели разлететься тихим шёпотом по ушкам всего прайда, и оттого многие из самочек уже догадывались, зачем именно их старшей охотнице потребовалась ведающая дорогой к Долине, а потому скромно помалкивали, не исполненные пылким желанием вытаптывать лапки на бескрайних иссушенных землях.       Куда более загадочным свершился разговор с Лаини. Светлошёрстная львичка настороженно поинтересовалась у своей подруги, зачем ей вдруг понадобилось искать эту самую Долину, а едва узнала об истинных причинах, вздрогнула, сверкнула своими лазурными глазками да поспешила покачать головою:       — Нет, душа моя, не могу тебе помочь, прости.       — Всё хорошо? — поджала ушки Витани, положив лапку ей на плечико, — Тебя что-то беспокоит, душа моя?       И без того стройная самочка от чуткого касания своей сестры-охотницы словно бы сжалась ещё сильнее, её тихий голос задрожал:       — Прости, сестра, я… — она с силою прижалась мордочкой к шее своей старшей, словно желая, чтобы та защитила её от некоей невидимой и неосязаемой угрозы, — Я слышала так много об этой Долине… так много страшного…       Витани вздрогнула со столь внезапно воспылавших чувств своей самочки.       «Что же ты такого о ней знаешь?» — пронеслась истревоженная мысль в голове старшей охотницы; впрочем, докучать дальнейшими нелепыми вопросами она не решилась, отметив их весьма неуместными в столь безотлагательных обстоятельствах.       Вслух она лишь растерянно переспросила, но совсем не в желании узнать ответ, а лишь для того, чтобы как-то помягче закончить этот странный разговор:       — Долина опасна, сестра моя?       — Для слабой лапой и духом — опасней места я ещё не знала, — прошептала ей в самое ушко худенькая львичка. Её лапка пресильно впилась в плечико Витани, — Молю тебя, сестра, не иди туда. Не иди туда, — снова и снова повторяла она свой испуганный наговор.       — Кому-то всё же придётся это сделать, моя Лаини, — попыталась успокоить её своей пушистой лаской дикая самочка, — Иначе королю может стать очень и очень плохо.       — Всё равно, как угодно, пусть будет какой-то иной путь, но не туда, только не туда, не туда! — предалась дрожи светленькая кошечка. — Лишь самые смелые и бесстрашные сердца способны оказаться там — и вернуться.       — Уверена, немного страха всё же не помешает, — попыталась было улыбнуться старшая охотница, но Лаини вцепилась в неё коготками пуще прежнего, а её лазурные глазки словно облачились безумием.       — Нет, сестра моя, нет… Никакого страха, ничего! «Возымевший страх да не возымеет жизни» — так там говорят.       — Вот как, — изумлённо подняла бровки Витани.       Эти странные слова отчего-то сильно запомнились ей.       Небеса обдало неистовым чернильным мраком, и где-то вдалеке угрожающе лязгнул громовой раскат. Ругаясь и огрызаясь на столь неприличный нрав саванны, юная охотница неслась вперёд, далеко за пределы земель прайда, намереваясь оказаться у нужной пещеры ещё до первого наскока упрятавшегося за тучами ливня.       На этих землях оставался ещё одна близкая ей душа, что могла немало ведать о Долине, и это вселяло некоторую уверенность в уже почти отчаявшееся сердце Витани. Она не знала, что ответит он на её слова, и уж тем более не знала, согласится ли он отправиться с остальными львами в столь долгий, непростой путь.       «Пусть не согласится — так пойду сама», — твёрдо решила она, когда лапа, наконец, коснулась столь знакомой пыльной и сухой земли, а саму её окружили нестройные изваяния каменных гигантов.       К изумлению охотницы, на привычном месте льва не оказалось. Не оказалось его и у небольшой груды камней, где он обыденно находил покой, укрываясь безжизненными лучами притоплённого огнём высоких гор солнца.       Она вдохнула обжигающе-сухой воздух, стараясь найти в нём следы того, кого так ярко и искренне знала. Лёгкий, почти неприметный аромат испылённой шкуры самца нашептал ей о том, что её хозяин оставил это место ещё в самом рождении дня.       «Охотится наверно», — разочарованно понурилась самочка, прекрасно осознавая, что найти старого льва так просто и быстро уже не получится.       Как опытный охотник и давний житель диких земель, черногрив умел в совершенстве прятать свой след от всякого напрасного внимания чужих любопытных носиков. Ждать его казалось тоже не самой удачной идеей — в отличие от целого круга опытных самочек, у крупного и приметного льва охота занимала куда больше времени, а напрасных попыток изловить свою добычу могло быть столько, сколько не было хвостов во всём прайде Симбы. Нельзя было сказать и о том, что эти земли пестрили какой-то особой живностью, кроме всесущих кусачих термитов да довольно редких худосочных крыс. И хоть Витани, на особых правах старшей охотницы, втайне от короля, позволила льву тайно охотится на границах земель прайда, тот оставался весьма осторожным, и старался лишний раз не попадаться на глаза тамошним кошкам.       Не желая возвращаться без добычи, молодая самочка всё же решилась дождаться своего черногрива здесь, на землях Чужеземья. Убедившись, что сизое гремучее небо не спешит изливаться на неё своею застоявшейся изморосью, Витани задумчиво взмахнула тёмной кисточкой хвоста, чуть помяла лапками тёплую землю и направилась немного в сторону от здешних надломленных и пологих пещер, желая измотать время лёгкой прогулкой и чуткими воспоминаниями.       Старинная, едва приметная тропка стала извиваться змеёю, а за надломленными кромками оврагов показались сонмы иссушенных ущелий. Когда-то давно, во времена, что не застала ни Витани, ни Симба, ни даже отец его отца Ахади, здешние высокие горы воспылали ослепительным огнём и зарычали в само небо, плюясь в него струями взбешённого пламени и тьмою изожжённых осколков собственного камня. Густые и алые реки вырвались из их глоток, укрывая всё вокруг безжалостными объятиями своих смертоносных вод. Они-то и иссушили здешние реки, они изожгли всё, что могло прорастать и касаться этой земли, они так долго и яростно дышали в небеса, что те, в страхе, укрылись от них тонкой и густой пеленою пепельных туманов.       Сердце самочки болезненно кольнуло: она хорошо помнила эти места. Вот те самые, иссохшие и полуосыпавшиеся каменные поросли, что, причудливо извиваясь, возвышались к небу, словно ветви неведомого могучего древа. В глубинах этих пещер она и её дикие сёстры когда-то находили свой сон, а снаружи, у самого основания гигантского изваяния, обычно собиралась вся семья перед охотой, или даже просто послушать маму, что любила забираться на самый высокий каменный уступ в своём желании быть всеми увиденной и всеми услышанной.       «Мама…» — сглотнула комок в горле Витани, продолжая осматриваться по сторонам.       Вот то самое иссушенное дерево, по которому они в львёночестве так любили лазать вместе с Кову. Его ветви всегда так пугающе скрипели под весом ещё совсем крохотных львят, но оттого взбираться по ним было даже интересней. Однажды Витани очень неудачно запрыгнула на одну из самых высоких веток, и испуганно повисла на ней, стараясь не свалиться вниз. Высота была довольно пугающая для крохотной львёны, прыжка два или три взрослой охотницы, а потому она отчаянно попыталась вскарабкаться обратно, но тщетно — уже весьма острые коготки с лёгкостью расцарапывали рыхлую и сухую кору мёртвого дерева.       Почувствовав, что уже не хватает сил держаться, и пальчики лапки один за другим теряют свою хватку, она отчаянно проскулила и прикрыла глазки, готовясь к весьма болезненному, а возможно даже и последнему падению вниз. Но вдруг маленькая кошечка почувствовала, как её лапку крепко обхватила другая, чужая, но совсем не чуждая.       «Попалась!» — послышался знакомый голос над её ушками.       Она открыла свои перепуганные фиалковые глазки. Черногривый львёнок старательно тащил её на себя, стараясь не упасть вслед за нею. Ещё несколько сильных рывков, и он наконец-то вытянул её обратно на ветку. Убедившись, что его сестрёнка, за исключением своего изловленного страха, осталась в совершенном порядке, маленький Кову облегчённо выдохнул и игриво пихнул её в носик, выжидая от львёны привычных озорных насмешек и укусов.       Но их не последовало. Едва держась на чуть дрожащих, цепенеющих лапках, обыденно смешливая и задиристая Витани вдруг прижалась к его груди, а затем горячо и нежно лизнула в шею.       «Ты спас меня, мой лев».       Так она впервые назвала его этим важным, совершенно сакральным для всякой львицы словом — «лев». Так она впервые дала ему знать, что он для неё не просто какой-то обычный самец, и даже не просто брат, нет, «мой» назначалось лишь тому, ради кого настоящая львица была готова раскрыть своё сердце во всей своей бездонной полноте.       Глазки Витани скользнули дальше. Те самые, весьма излюбленные ею заросли изморенных кустарников — о них было приятно поточить коготки и зубки. Она вспомнила, как когда-то отчаянно пыталась откусить одну из этих торчащих веток, но та упорно ей не поддавалась. Вспомнила те самые шаги и раздражительное бормотание старшего брата — и вот, спустя всего мгновение, под лёгким движением его когтя упрямое растение сразу же сдалось, и маленькая львёна, вместе с кусочком ветки в пастьке, с визгом улетела в сторону.       Нука. Его смуглый образ уже почти истёрся из памяти. Неопрятный короткогривый лев словно навсегда остался верен сущности неловкого и несуразного подростка. Он мало что умел, но был готов всегда прийти на помощь, а его преданность матери не знала границ.       Он много был с Витани, когда львёна только начинала учиться охоте. Нука не был никогда хорошим ловцом, но обладал странной особенностью хорошо запоминать все нужные движения и позы, да с такой точностью и грацией, коим позавидовали бы и опытные остролапые и остроглазые львицы. И хоть юная самочка обычно не испытывала ко льву каких-то сильных, жгущих изнутри чувств, ей до дрожи под шёрсткой нравилось, когда тот прижимался к ней сверху, выставляя её лапки и плечики особым, правильным образом. Его близость приятно дурманила, а ощущение тесных объятий пусть и такого неуклюжего, но всё же взрослого самца, вызывало странную для ещё неопытной в таких делах львицы истому и даже лёгкий озноб.       Иногда он прижимался к ней волнующе близко, стараясь указать на какие-то лёгкие неточности в её исполнении. Так, однажды, она почувствовала лёгкое касание чего-то липкого и влажного на своей задней лапке, когда Нука направлял её мордочку вниз и немного вперёд. Как будто бы нечаянно, она чуть неверно повторила его указания, но так, чтобы тот прижался к ней сзади уже всем своим худощавым крупом. Тот именно так и поступил, в лёгком раздражении указывая ей, что так правую лапу ставить ну никак нельзя, а не то первый прыжок будет не точным, совершенно никуда не годным. Нечто продолговатое и влажное теперь скользнуло по кремовой шёрстке на животике Витани, а затем поднялось чуть выше, приткнувшись к шкурке в совсем опасной близости к прелестям юной самочки.       Лев на мгновение словно смутился, сдержанно выждав какой-то реакции со стороны своей сестрёнки, но та как будто бы ничего не приметила, лишь сильнее выгнула спинку:       «Вот так, да, Нука?» — её животик прижался чуть ниже к земле, и острый кончик плоти самца почти коснулся её небольшого, но уже вполне пышного холмика.       Она могла это сделать, могла опуститься ещё ниже, но нечто внутри неё словно воспротивилось, словно возжелало, чтобы тот небольшой, но несравнимо более важный путь лев проделал за неё сам.       «Да», — облизал губы черногрив, вдруг ощутив, как сильно забилось в груди сердце, и как самочка под ним словно стала источать жар.       Осторожно поджав пальчики на её лапке, он сглотнул комок в горле и чуть приподнял бёдра. Пропитанный обильною влагою шип с необычайной лёгкостью проскользнул в тесный и ласково-тёплый бутончик львицы, мягко, пусть и чуть небрежно кольнув его внутри.       Витани тихонько ойкнула и поджала губки, стараясь не выдать своих сильных эмоций старшему брату.       «Ой… прости», — тут же извинился тот, и впрямь перепугавшись, что сделал что-то не так. Его стерженёк тут же осторожно выскочил наружу, забрав из пушистого лона львички несколько небольших алых капелек. Выбираясь, острые иголочки самцового копья успели довольно неприятно покусать нутро Витани, и молодые львы, чуть струсившие от этой странной, тесной и болезненной близости решили немного поотложить урок охоты.       К счастью или к беде, жизнь на диких землях не терпела излишнего безделья и каких-либо жалоб, а потому уже на следующий восход солнца они вновь вернулись к своим тренировкам. Витани не решилась рассказывать о случившемся кому-то из сестёр, и особенно маме, да и жгучая боль между лапок быстро ушла, сменившись приятным и даже немного мучительным вожделением.       Однако наученный печальным опытом Нука не спешил беспокоить сестрёнку этими тесными и пылкими объятиями, и потому юной львичке пришлось выждать ещё почти целую луну, прежде чем с волнительным предвкушением прочувствовать позади себя столь знакомую липкую влагу. Она снова сделала несколько намеренных ошибок в изгибах своих лапок, за что была довольно быстро вознаграждена: колышек льва совсем на мгновение и на самый краешек заскользнул в её пышное лонце, но этого было более чем достаточно, чтобы вызвать яркие и жгучие волны дрожи под шёрсткой и в груди.       Нука оставался очень осторожен: словно невзначай, он снова и снова, и всё чаще без помощи самочки, касался её самым кончиком своего влажного древка, стараясь совершенно невозмутимо продолжать свой урок. Давалось ему это очень непросто, он то сбивал дыхание, то забывал, что нужно говорить, то путался в движениях сам, но Витани это ничуть не смущало, скорей, напротив, ей нравилась эти новые, совершенно откровенные наставления старшего братика.       Спустя несколько таких касаний, черногрив вдруг вздрогнул, сжав лапки львёны чуть сильнее обычного, а затем тихонько простонал. Витани ощутила на своём междулапье какую-то странную, сильную влажность и чуть вздрогнула подо львом, выжидая какой-то новой неприятности. Однако всё оказалось совсем не так безрадостно, и едва ей удалось мягко выскользнуть из под объятий брата, она заприметила на своём бутончике обильные млечные следы.       «Это ты так сделал?» — она изумлённо подняла на него свою мордочку.       «Ага», — неловко переступил с лапы на лапу Нука, — «Извини, не хотел запачкать, оно всегда так… само».       Не держа сильной обиды на льва, Витани поспешила предать перепачканное место умыванию. На вкус вязкая масса оказалась довольно солёной, с характерным, резким запахом самца. Старательно всё убрав и облизав губы, чуть смущаясь под неотрывным и совершенно очарованным взглядом черногрива, она подняла мордочку, сверкнув лиловыми глазками:       «Ты уже всё, или продолжим урок дальше?»       Нука тренировал её ещё пару лун, прежде чем самочка сумела усвоить все движения, положенные для начинающей охотницы. За это время молодые львы успели неоднократно испытать свои волнующие касания, пусть так и не понимая до конца их истинного предназначения, но ощущая в них некую особенную, не терпящую вопросов и сомнений потребность. Кончик самцового естества изучал её междулапье со всё большей уверенностью, и уже скоро научился сдерживать свою скоропалительную страсть, растягивая их жаркий ритуал на томительно долгие моменты близости.       Льва всё сильнее и сильнее интересовала другая, более тесная складочка под хвостом юной сестрёнки. Сперва он касался её едва заметно, точно ненарочно, но затем его любопытство набрало в своей силе, и однажды он так распалился в желании, что сильнее обычного ткнулся в упругий и очень упрямый ромбик, бесцеремонно проникнув в него самым краешком своей плоти, чем вызвал у Витани изумлённый и болезненный стон, а затем — неодобрительный, острый взгляд и хлёсткий взмах когтистой лапы.       Неизвестно, к чему бы дальше привело молодых львов это чуткое познание друг друга, если бы мать, то ли нечаянно заприметив их в такой близости, то ли нечто учуяв своим внимательным и строгим сердцем, то ли просто решив, что тут учиться уже нечему, поспешила разлучить их, отправив Витани в охотничью группу, а Нуку — помогать в делах львицам постарше.       Как знать, сколь многое из того, чему успел обучить её старший брат, обратило её в опытную, смелую и дикую охотницу, но одно она могла сказать наверняка: это и был её первый, самый первый лев. Перволев, с которым она сумела познать обманчивую, искусную слабость самки и жгучее, ничем не утолимое желание самца.       Небо на мгновение ярко вспыхнуло, а затем прогремело яростным рыком. Тёмная шёрстка охотницы тут же вымокла под обильным, почти непроглядным ливнем. Стараясь спрятаться от вершащегося ненастья, львица в несколько прыжков оказалась среди высоких, гладких валунов. Проследовав по небольшой, столь знакомой ей тропке, она протиснулась сквозь неприметный проход между камнями, и оказалась внутри просторной, слабо освещённой пещеры.       Редкие капельки дождя прорывались сквозь едва приметные щели в скалистом сером небосводе. Их мерный шум отдавался от холодных стен гулким глухим звуком, и лишь он нарушал величественную тишину этого каменного приюта. Выбрав место потише и посуше, Витани старательно отряхнула пропитанную влагой шёрстку, затем степенно подложила под себя лапки и хвост, стараясь их немного отогреть и просушить, и, наконец, тяжело выдохнула.       Снаружи грозно завывали ветра, а водянистая дробь истошно била по камню. Суть подобных ливней всегда была обманчива: они могли как закончиться едва начавшись, так и затянуться до самого искончания дня. Львица нахмурилась: всё это было весьма некстати, вода обязательно заберёт следы и слижет запахи, и отыскать старого черногрива станет решительным образом невозможно. Рваться сквозь стихию тоже не имело особого смысла: что-либо разглядеть за водянистой пеленою вряд ли получится, лишь обмокнешь да замёрзнешь, а потом ещё и будешь тереть нос и чихать, пока шаман не залечит.       Она снова поднялась на лапки и направилась к главному выходу из пещеры. Ненастье снаружи только разгонялось, дыхание ветра настойчиво прижимало иссохшие ветви одинокой акции, а вездесущие пыль и песок уже успели превратиться в непроглядные реки из грязи. Небо по самый горизонт заволокло густыми тучами, и сквозь них не получалось рассмотреть ни единого солнечного лучика.       — Вот же шакал… — обречённо выругалась Витани.       — Чё, тоже тут застряла, киса?       От этого неожиданного и довольно резкого голоса, донесшегося откуда-то сбоку, самочка едва не подпрыгнула на месте, и наскоро развернулась, предусмотрительно испустив когти. В паре прыжков от неё из небольшого углубления в камне медленно выбирался лев неопределённого возраста и неопределённой сути.       Его неряшливая и растрёпанная грязно-коричневая грива весьма сочеталась с иссохшим, костистым телом. Даже сквозь полутьму пещеры можно было разглядеть, что шерсть его была довольно необычного, бледно-песочного цвета. Его лапы были лишены всякого упоминания крепких и рельефных мышц, что обычно хоть в каком-то виде были представлены у льва, а шкура на одном из плечей была сильно испорота, и на ней красовался большой и довольно уродливый тёмный шрам. Сама морда льва сочетала резкие, почти колючие в своей худобе черты. Его серые глаза внимательно и жадно разглядывали самочку, пока хвост отбивал кончиком своей то ли прокусанной, то ли надкусанной тёмной кисточки.       Словом, это был самый что ни на есть типичный лев-кочевник, что всем своим видом выдавал все достоинства и недостатки жизни в Чужеземье. Сперва Витани запугалась с того, что незнакомец может представлять угрозу, особенно, если он здесь не один, но жалкий вид самца, равно как и отсутствие каких-либо иных сильных запахов, быстро вернули ей истерявшийся покой. С таким львом она сумеет справиться без особых трудностей.       — Ты кто такой? — нахмурилась она, отступая на шаг назад и осторожно присаживаясь на хвост.       — Я Васса́й. А ты чё за кисочка? — самец небрежно отряхнул шерсть, не спуская голодного взгляда с Витани, а затем сразу же попытался приблизиться к ней.       — Гррр! На место сядь! — оскалилась юная львица, имевшая прекрасный опыт в общении с подобными львами.       Все эти дикари редко утешали себя сколь-либо незаурядными интересами, равно как и праздно-напрасными беседами. Обычно их интересовали еда и близость львицы, и в любом своём разговоре они всегда спешили перейти к этим вещам так быстро, насколько это было возможно.       — Ладно те, неприступная какая, — невозмутимо фыркнул Вассай, сделав ещё один небольшой шажок в сторону самочки.       Охотница сперва оскалилась и прижала ушки, а затем поспешила поджать лапы, готовясь наброситься на незнакомца:       — Последнее предупреждение, — её глаза ярко и злобно светили в тени пещеры.       — Да брось, — на морде льва проступила дурашливая усмешка, но в его движениях впервые почувствовалась неуверенность, а его зрачки чуть сузились, с особенным вниманием изучая всякое движение Витани, — Я этого хочу, ты тоже, — он глубоко вдохнул воздух, явственно ощущая в нём терпкий привкус жара самочки, и сладко облизнулся, — Просто задери хвост, закрой глаза и будь хорошей кисой.       Когтистая лапа пронеслась у самой морды Вассая, едва не задев его пасть. Он ошарашенно отскочил чуть в сторону, опасаясь ярости охотницы, но тут же подумал о том, что это всего-то-навсего очередная молодая львичка, и поспешил наброситься в ответ. Несколько его выпадов настигли лишь воздух: незнакомка оказалась необычайно ловкой и изворотливой. Лев попытался грозно и гневно прорычать, но это тоже не нашло ему какой-либо пользы: рык, что обычно либо лишал воли, либо же вгонял в слабость всякую хрупкую самочку, словно прошёл мимо ушей охотницы. Более того, она тотчас сама соскалила злобную морду, отвечая ему своим низким, непоколебимым вскриком ярости.       Осознав, что грубым наскоком повалить эту незнакомку вряд ли получится, а шея её весьма недурно защищена, Вассай попытался отпрыгнуть чуть в сторону, чтобы схватить её за лапу сзади, но вновь недооценил проворности львицы, и едва его когти проскользили рядом с её бордовой кисточкой, он почувствовал резкий и хлёсткий удар со стороны щеки.       Боязливо отскочив к противоположной стене, он заморщился от боли, а его лапа, прижавшись к израненному месту, нащупала там тонкие, едва различимые следы, оставленные ему на память острыми когтями охотницы.       — Вот же ушлая ты шкура, — обиженно прошипел он, показывая львице всем своим расслабленным видом, что больше не намерен вести бой, — Ну и не очень-то и хотелось, иди сама дери себя там.       — Если ты посмеешь снова напасть на меня, я буду бить куда сильнее, — предупредила его Витани, продолжая скалиться в угрожающей гримаске.       — Да шакал с тобой, — отмахнулся лапой Вассай, ленно завалившись на один из боков и словно в миг утратив к самке всякий интерес.       Очередная молния разорвала небо, осветив в пещере двух львов, что лежали друг напротив друга на опасливо-предупредительном расстоянии. Дикарь безразлично смотрел куда-то вдаль, подложив под больную щёку лапу, Витани же ни на мгновение не спускала с него глаз, нервно набивая хвостом по холодному камню.       — Ты из диких, да? — надоело молчать льву.       — А тебе какое дело? — всё ещё злилась на него молодая охотница.       — Да мне вообще по хвосту, — тряхнул ушком тот, с осторожным любопытством разглядывая Витани, — Просто сильно бьёшь, как дикая. Прайдовую-то я бы уже давно подложил под себя.       — Сомневаюсь, что ты вообще кого-то можешь под себя подложить, — огрызнулась самочка, выжидая новой вспышки ярости со стороны льва.       Но её не последовало, напротив, на мгновение морду Вассая даже тронула лёгкая ухмылка.       — Ну, те, что поумней, лезут под меня сами, — он раздражённо зачесал лапой бок, — Вот же вонючие термиты!       Львица смерила его внимательным взглядом, а затем демонстративно фыркнула и гордо отвела носик в сторону:       — Покатайся на спине, и тогда они отстанут.       Вассай снова хмыкнул, возвращаясь к изучению Витани:       — Может, покажешь мне как надо, кис?       — Ещё раз меня так назовёшь, я… — начала сердиться охотница.       — Так ты ж не назвалась, — резко оборвал её самец, — Как тебя ещё-то звать.       В пещере снова воцарилось молчание.       — Витани… я Витани, — нехотя ответила ему охотница, — И я не дикая, больше не дикая.       — О, чё, бывает и такое? — немало изумился Вассай, натирая искусанное насекомыми ухо, — Ты в прайде?       — Да, — львица подвернула одну из лапок и задумчиво посмотрела на неё, — Я в прайде.       — Надо ж, я-то думал, прайдовые корольки только потрахивают диких сучек да гонят их со своих земель, — хохотнул самец, ещё внимательнее разглядывая округлые очертания Витани, — Не понимаю, зачем брать к себе лишнюю пасть, если можно просто в неё присунуть.       Юная охотница с лёгким презрением смерила льва, а затем молча вздохнула и отвернула мордочку чуть в сторону, чтобы поменьше наблюдать его глупую ухмылку.       — Да ладно те, Ве-то-ни, — по-слогам проговорил новое для себя слово Вассай, — Я ж шучу. Просто завидую этим драным кошакам. Они-то родились королями, а я просто из какой-то пушистой дырки вылез… несправедливо это, понимаешь? Да конечно ты понимаешь, сама ж такая же.       — Моя мать была избранницей короля, — недовольно хлопнула хвостом Витани.       — Хах, а его львица, ну королевка которая… она об этом знала? — прыснул дикарь, но тут же поспешил оправдаться, увидев, как гневно блеснули клыки охотницы, — Да брось, Ветоня, ты ж сама сказала, что дикая. Своих любимых шлюшек корольки обычно не бросают.       — Это был другой король, — гневно прорычала самочка, — И было это давно. И зовут меня «Ви-та-ни», а не «Ве-то-ня», — медленно и выразительно добавила она.       — Ага, так, значит, чё, ты ж снова там, да? Мамочку прогнал злой и плохой котик, но его пися такая сладкая, что ты просто не смогла устоять?       — Гррр! — снова вскочила на лапы Витани, не в силах больше терпеть этого чужака, — Я загрызу тебя, тварь!       — Ладна-ладна, всё, упокойся, Витах, — опасливо замахал лапой лев, тоже овладев лапами, — Не хочешь, так к этому, к хвосту его.       Самочка ещё немного порычала для устрашения, но быстро успокоилась и хмуро уставилась на стихию, что продолжала яростно бушевать за пределами их каменного пристанища.       — Хочешь честно, — Вассай очень осторожно приблизился и уселся рядом, всего в прыжке от молодой самочки, — Я б хотел побыть им. Хотя б день. Но какой б это был сочный денёк, а!       Витани довольно болезненно приняла его столь близкое присутствие, но ничего не ответила, а лишь устало скривила мордочку да переступила с лапы на лапу.       — Слушай-ка, Витани… — Вассай чуть рассеянно почесал загривок, не спуская с неё своего косого взгляда, — Мы как-то уж совсем плохо начали, но мож… мож, я ещё найду, чем тебя… порадовать, ммм?       Львица окинула его весьма холодным взглядом, не выдавая особой заинтересованности в чём либо, и снова отвернулась обратно.       — Но ты ж зачем-то привалила сюда, а? Иль ты потерялась? Так я могу выгулять тебя до твоего прайда, — дикарь сделал неприметный шажок к изящной самочке.       Та сохраняла напряжённое молчание.       — Вита…       — Послушай! Я искала здесь кое-кого, кто сможет мне помочь и о ком тебе знать совершенно не обязательно! — охотница раздражённо одёрнула мордочку, едва не ткнувшись носом о нос льва. Испугавшись такой внезапной близости, она тут же отскочила назад, наскоро пряча шею, — Не приближайся! Загрызу, говорю, гррр!       — Ладна-ладна, — Вассай спешно отстранился, показывая лапой самочке, что совсем не собирается нападать снова, — А чё за помощь такая? Я могу те тоже помочь, киска.       — Сомневаюсь, что ты хоть в чём-то можешь быть полезен, — отмахнулась от него Витани, раздражаясь тем, что ей ещё немало времени придётся провести с этим докучливым самцом, ведь ливень и не думал утихать, — Если ты, конечно, в совершенстве не знаешь пути в Долину.       Она добавила это просто так, слова ради, надеясь, что лев наконец-то отстанет от неё со своими напрасными расспросами. Однако случилось нечто совершенно иное:       — Долину? — недоверчиво повернул к ней ухо Вассай, а затем небрежно тряхнул им, пытаясь сбросить очередного термита, — Так я мамкой оттуда.       — Вот видишь, — с опозданием кивнула Витани, ожидая что лев просто попытается уйти от столь неудобного разговора, — Ничего ты не…       Она выдохнула, изумлённо обернувшись к дикарю:       — Ты был в Долине?       — Я жил в Долине, кис.       Совершенно сражённая подобным изворотом событий, молодая львица даже не заметила очередной скабрезности со стороны самца. Отчаявшись найти тех, кто хоть что-то знал о Долине среди своих диких сестёр, она и подумать не могла, что сможет найти такого в самом первом льве, встреченном в Чужеземье.       — И с чего я должна тебе верить? — всё ещё сомневалась в столь удивительной случайности юная самочка.       — А чё мне врать? — Вассай постарался как можно безразличней пожать плечами, но было видно, что он немало возбуждён столь внезапно представившейся возможностью.       — Уж не знаю даже, — сверкнула фиалковыми глазками самочка, — Например, чтобы найти хороший повод отодрать меня.       — Говорим одним языком, — хохотнул дикарь, игриво подмигнув ей, — Да, бёдра у тебя сочные, тут без вопросов. Я б врал очень нагло, лишь бы помять их как следует. Но тут и врать не надо, я долинный, киса. Да спроси чё, если не веришь, я отвечу.       Витани попыталась вспомнить всё, что она успела вызнать о Долине. И хоть сперва и показалось, что знает она о ней совершенным образом ничего, она всё же нашлась, чем можно вызнать правду:       — Если ты оттуда, то скажи, насколько далеко она от этих земель?       — Три заката и два восхода пути, — ответ льва оказался столь уверенным и скорым, что Витани даже немного порастерялась.       — Хорошо… а… а как зовут… называют… тех, кто там лечит?       — Лечит? — в непонимании скривил морду Вассай, — А, шаманы что ль? Лечат львы и львицы. Чаще львицы. Так и зовут их, львицы-шаманы, шаманы-львицы, да к хвосту вообще. Вот чё не к хвосту, так это то, что среди них есть немало симпатичных и послушных кисок, — он сладко облизнулся, явно вспоминая о чём-то весьма приятном из прошлого.       — Хм… — юная охотница не знала, что ответить. Казалось, дикарь говорил правду. Но нужно было убедиться в этом наверняка, вспомнить о чём-то, что мог знать лишь настоящий обитатель Долины.       И она нашлась, о чём спросить:       — Что говорят о тех, кто живёт там в страхе?       Серые глаза Вассая коснулись своим взором фиалковых глазок самочки:       — Имеешь страх — не имеешь жизни, — на его морде поселилось истинное торжество, едва он увидел, как сильно повлиял этот ответ на эту сочную прайдовую львичку.       — Возымевший страх да не возымеет жизнь же? — слабо возразила она, пытаясь в точности припомнить слова Лаини.       — Не, это так Высшие говорят, типа ваших, прайдовых, — с бескомпромиссной уверенностью возразил ей самец, — Простые львы, львы Долины говорят: «Имеешь страх — не имеешь жизни» или даже: «Есть страх — нету жизни». И всё.       Витани не знала, что и ответить на такое. Она всё больше и больше убеждалась в том, что этот чужак ей действительно не врёт.       — Так чё, — воодушевлённый Вассай нашёлся смелостью и наглостью мягко положить свою худощавую лапу на пышное бёдрышко охотницы, — Мне есть чё предложить, да?       Почувствовав хищное касание самца на столь неподобающем месте, Витани поспешила покинуть его недвусмысленные объятия и строго шлёпнуть по носу кисточкой своего хвоста, но тут же вскрикнула от внезапности — тот ловко ухватил её своими хищными зубками.       — Ну-ка выпусти! — строго повелела она.       — Ммм, ладна-ладна, — тот нехотя высвободил из пастьки кончик бурой метёлочки, успев, однако, её весьма сильно обслюнявить, — Какая ж ты сладкая тут, Витани. Уверен, там ты ещё слаще.       Его глаза пожирали сильнее всяких объятий, а сильное нестерпимое желание, казалось, буквально напитало воздух вокруг. Снаружи чуть слышно прогремел уходящий прочь гром, а вслед за его неуверенным раскатом принялся утихать и ливень.       — Мне… мне надо подумать, — сглотнула она, спешно отстраняясь от льва, и стараясь не смотреть на его плотоядную морду, — Всё это… не так быстро. Я ещё не решила.       — Ну так решай давай, — нетерпеливо топнул лапой Вассай, пытаясь снова приблизиться к ней, — Те надо куда, в Долину? Так я отведу. У нас будут два жарких дня и три ещё более жарких ночи.       Он облизнулся с таким смаком, что часть его слюны упала на камень пещеры. Брезгливо поджав одну из лапок, Витани строго покачала головой и быстро отпрыгнула от него на почтенный прыжок:       — Вряд ли нам с тобою по пути, — её хмурая мордочка предпочитала разглядывать льва издали, — Я лучше пойду с теми, кто не будет пытаться вонзить мне когти в спину. И не только в спину.       Вассай в самом совершенном разочаровании прорычал нечто крайне похабное себе под нос, а затем, немного подумав, попросил уже совсем обречённым голосом:       — Ну хоть просто покажи, Вит, те чё, так трудно?       Последние капли дождя беспомощно падали на отсыревшие стены пещеры. Взбунтовавшаяся природа вновь отыскала свой покой, а за густой и серой пеленой неба Чужеземья даже на мгновение показался кусочек солнца. Путь был свободен.       Она выбралась наружу, вдыхая насыщенный, щедро пропитанный влагою воздух, лев медленно и ленно вышел вслед за ней. Осмотревшись вокруг и выбрав наименее грязную тропку, охотница поспешила к дальней череде скал, где ожидала увидеть старого Майнара, а заодно и избавиться от этой назойливой, немного пугающей её компании дикого льва.       — Витани, — окликнул её тот, едва стройная лапка сделала свой первый решительный взмах.       — Чего тебе? — она раздражённо обернулась к нему, желая поскорее закончить этот бесполезный разговор.       — Слушай, если ты всё ж решишься, — без особой надежды на что-либо попросил её чужак, — Принеси пожрать, а?       Охотница тихонько хмыкнула, но воздержалась от едких речей. В конце-концов, она сама когда-то знала эту жизнь. Редкая мышка здесь была настоящей радостью, а кусок свежей гну… это было что-то, о чём следовало лишь мечтать. Наделённая чутким и заботливым сердцем, Витани ощутила потребность хоть немного скрасить день этого несчастного неряхи-дикаря. В конце концов, ей и впрямь было нетрудно.       Отвернувшись, она изящно устремила хвост к небу, чтобы совсем ненадолго порадовать льва теми сладостями, что под ним запрятались. Точёная пушистая ракушка блеснула при свете редких солнечных лучей, а тесная розовая впадинка над нею едва заметно сжалась, словно обнимая некий невидимый алчный стержень. Возможно, чей-то. Возможно, даже его. Позади тут же донеслось совершенно невнятное и непереводимое мычание на-самцовом.       Юная охотница слегка улыбнулась. Пусть хотя бы это ненадолго насытит его столь неутомимые фантазии.