Достоин ли ты быть мной любим?

             Мью.       Мы незаметно поднимались в комнату Кана. Я понимал, что поступаю, как последний трус, прячась от его родителей, но я был сейчас слишком вымотан, да и вид у меня был неподобающий. И вообще, первым делом нужно было выяснить, захочет ли Кана дать шанс нашим отношениям после того, как всё вспомнил. Конечно, уже то, что он вёл меня в свою комнату, а не послал куда подальше, можно было посчитать за желаемое, но в этом деле нужна конкретика, а не мои домыслы. Поэтому я разрешил себе не заниматься угрызениями совести. Мы оказались в его спальне, которая вызывала у меня самые тёплые воспоминания, отчего становилось не так холодно. Но мокрая одежда, противно прилипавшая к телу, напоминала о холоде, и я почувствовал, что всё же продрог. Старался не обращать внимания на эти неприятные ощущения, хотя горячий душ мне сейчас бы не помешал. И только я собрался задать свой жизненно важный вопрос, как был остановлен. Кана окинул меня строгим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки, далеко не от холода, и немедленно потребовал идти под горячий душ, показывая всем своим видом, что он не собирается ничего слушать. Меня всегда возбуждал и будоражил его властный взгляд, но сейчас мне хотелось добиться своего, но моя попытка возразить была остановлена его нежной рукой, прикрывшей мне рот. Почувствовав тепло его кожи на своих губах, моё тело тут же отозвалось дрожью, от этого жеста у меня вмиг всё вылетело из головы. Мы оба замерли, смотря друг на друга, и я тонул в его глазах, и хотелось схватить его прижать и к своей груди, но я позволил себе лишь поцеловать его ладонь. А, заметив лёгкий румянец на его щеках, готов был возликовать. Мне хотелось поднять его на руки и кружить по комнате, крича от счастья, но я притормозил свои эмоции. Я не хотел раньше времени радоваться, возможно, меня всё же ждал полный облом. Хотелось получить ответ на свой вопрос, а с другой стороны, кажется, я готов был так стоять вечно, любуясь им, чувствуя его сногсшибательный аромат.       — Мью, в душ и немедленно, — его строгое требование, сказанное мягким голосом, прервало этот волшебный миг, жаль, но он был прав, я был мокрым, уставшим, а, расслабившись под его взглядом, совсем расхотел с ним спорить, поэтому без пререканий отправился в ванную. Стоя под душем и чувствуя, как горячая вода согревала моё тело, я пытался придумать, как начать наш разговор, но ничего дельного не приходило в голову, мешали мысли о нём, о его прекрасных глазах, о его нежных губах, которые до одури хотелось зацеловать. Всё это мешало думать о важном, вследствие чего я решил действовать по обстановке. Надев махровый халат на обнажённое тело, вышел из ванной. Окинув взглядом спальню, в которой было так тихо, мне даже в какую-то минуту показалось, что Кана ушёл, но я обнаружил его стоящим у окна. Кана смотрел, как лил дождь, а, возможно, его мысли были далеки от происходящего снаружи. Мне так хотелось знать, о чём он сейчас думал, возможно, зная его мысли, мне бы стало легче. Не двигаясь и почти не дыша, я смотрел на него, он казался таким уютным, домашним и безумно желанным в своей пижаме и с босыми ногами. Хотелось подойти к нему со спины, как когда-то раньше, обнять и вдохнуть его головокружительный аромат и забыться, уткнувшись лицом в его волосы. Останавливал лишь страх не почувствовать тот трепет его тела, как когда я прикасался к нему, кажется, очень долгое время назад. Ведь почувствовать молчание его тела было хуже, чем знать, что он меня не помнит. Я так и стоял, боясь к нему подойти, а Кана, словно вынырнув из своих размышлений, обернулся, и, увидев меня, его губ коснулась несмелая, едва заметная улыбка, но мне и её было достаточно, чтобы сердце забилось, как сумасшедшие. Медленно, шаг за шагом, движимый лишь притяжением, я приближался к нему, и, чем ближе к нему подходил, тем быстрее билось моё сердце, а аромат Кана становился ярче. Он дурманил голову, и хотелось безумных порывов, подбежать, не боясь быть отвергнутым, целовать, умолять о прощении, но я старался контролировать себя, мне нельзя было его напугать своей одержимостью им. И вот я рядом, и мы вновь смотрели друг другу в глаза, и они говорили всё то, что не могли сказать наши уста. Хоть я и пытался сдерживать себя, но он был так близко, и этот аромат и желание лишь слегка прикоснуться к нему давали трещину в моём самоконтроле. Я протянул руку к его лицу и костяшками пальцев нежно провёл вдоль его скул. И у меня сбился сердечный ритм, когда я увидел, как он, прикрывая свои глаза, льнул к моим рукам, и, кажется, я был готов задохнуться от переполняющего меня счастья. И лишь это его движение разорвало цепи моего контроля. Я притянул его к своей груди, и его тело слегка дрожало от нашей близости, и мне хотелось зареветь от невозможности поверить в происходящее. Я уткнулся в его шею и хаотично целовал её, и между поцелуями пытался говорить срывающимся голосом.       — Прости меня, малыш… умоляю, прости… я не представляю своей жизни без тебя, — из-за вставшего кома в горле было больно говорить, и голос срывался на хрип, и в какой-то миг мне показалось, что и предательские слёзы вот-вот польются из глаз, неспособные больше оставаться на месте. Он льнул ко мне, желая прижаться всем своим телом, оно так и кричало, как и он тосковал по мне. Наши тела, что так истосковались друг по другу, готовы были слиться в единое целое, чтобы ничто и никто никогда нас больше не разлучил. Сквозь дурманящее счастье, заполнившее моё сознание, я услышал его просьбу.       — Обещай только, что в следующий раз ты не будешь делать поспешных выводов, — он взял моё лицо в свои ладони, требуя посмотреть в его глаза. Я готов был на всё, лишь бы такого ужаса никогда не повторилось.       — Знаешь, Кана, я получил слишком жестокий урок, и впредь я буду доверять тебе больше, чем себе, — я всё ещё не мог поверить, что мне дали шанс, и задумался сам же над своими словами, да, этот урок был жестоким, но очень доходчивым, и впредь он точно не повторится, лучше сразу смерть. — А ты пообещай мне, если мы вдруг поссоримся, ты не будешь от меня так далеко убегать, — мне хотелось, чтобы он тоже вынес урок из этой ситуации, ведь, не убеги он тогда, и мы не пережили бы весь этот кошмар.       — Обещаю, ведь я тоже теперь знаю, к чему могут привести необдуманные поступки, — он отпустил моё лицо, а вместе с ним и свои глаза, и я почувствовал, как и ему было больно от своего собственного поступка, ведь в этом жестоком уроке, который преподала нам жизнь, пострадали не только мы, но и родные и близкие нам люди.       — Боже, Кана, я думал, моя жизнь закончилась, когда узнал, что ты погиб, — я взял пальцами его подбородок и поднял его лицо, я хотел видеть его глаза. Когда наши глаза вновь встретились, я наклонился и слегка коснулся его губ своими. Поцелуй, ещё один нежный, лёгкий, как касание крыльев мотыльков, после такими же я покрывал и его лицо, благодаря его за то, что он был жив и здесь, рядом со мной. Закончив с его лицом, опустился перед ним на колени, приподнял его пижамную рубашку, оголяя немного округлившийся животик, и с замиранием сердца поцеловал его.       — Привет, мои сладкие, — ладонью поглаживал животик, разговаривая с ним, я знал, они ещё слишком малы, чтобы услышать меня, но мне хотелось уже сейчас сказать им, кто я, поэтому, целуя, продолжил: — Я ваш отец, простите, что меня так долго не было рядом с вами, но, обещаю, отныне я всегда буду рядом и буду оберегать вас всех троих, моих таких родных и любимых, — и его животик, в котором находились наши сокровища, покрыл поцелуями, чувствуя влажные дорожки на своих щеках. Я поднял голову на Кана и увидел в его глазах слёзы, так что сразу поднялся и поцеловал его в губы. — Любимый, благодарю тебя за то, что наполнил мою жизнь смыслом, благодарю, что уберёг себя и наших малышей, — я прижал к себе Кана, мы стояли так, обнявшись, и казалось, что весь мир сжался до маленькой вселенной, в которой существовали только мы вдвоём и наши ещё неродившиеся малыши.       И впервые я почувствовал, как за всё это время натянутая пружина внутри меня отпустила и настал такой благословенный покой. Стук в дверь разбил эту идиллию, и мы синхронно повернули головы на дверь, оба смотрели, не понимая, кому захотелось нас навестить. От предположения, что, возможном это родители Кана, я слегка поморщился, как-то выяснять отношения с его родителями я всё ещё не был готов. А вот Кана явно понял, кто это, поэтому, высвободившись из моих рук, поспешил открыть дверь. Это оказался Арон, один из слуг в доме Трайпипаттанапонг, он занёс разнос с едой, войдя, он быстро всё расставил на небольшом столике у окна. И, пожелав нам приятного аппетита, удалился. Я проследил, как за ним закрылась дверь, и повернулся к Кана.       — Садись, тебе нужно поужинать. Наверное, не ел сегодня? — Кана занял один из стульев и жестом руки показал на стул рядом. От запаха еды у меня заурчало в животе, и, хоть уже был поздний час для приёма пищи, но я был голоден, и сегодня был особенный день, поэтому я с радостью присоединился к нему.       — Да, честно, не до этого сегодня было, — вся еда выглядела жутко аппетитно, и желание её немедленно попробовать лишь возросло.       Пока мы ели, Кана поведал мне, как прожил это время без меня. Слушая его рассказ, я мысленно благодарил богов за то, что в сложную минуту на его пути встретился такой человек как доктор Нахун. Я уже мысленно придумывал, как отблагодарить этого человека, который уберёг моего любимого. Поужинав, заметил, как малыш уже клевал носом, мне, конечно, хотелось с ним ещё поговорить о чём угодно, но я вспомнил, что он сегодня пережил, и это желание сразу исчезло. Я протянул руку и погладил его по лицу, он смотрел на меня своими шоколадными глазами, и в них было столько нежности и умиротворения, но при этом я видел, какой он всё же уставший. Поэтому я наклонился, поцеловал его в губы и сказал:       — Кана, солнышко, ложись в постель, у тебя уставший вид, — он не стал сопротивляться, поцеловав меня в ответ, встал и направился в постель, но по пути к кровати резко остановился и, обернувшись, спросил:       — Надеюсь, ты останешься? — я видел по его глазам, что он жаждал, чтобы я остался, а я, не надеявшийся на такую возможность, всё же решил уточнить:       — В доме или в твоей спальне?       — Мью, естественно в моей спальне, как-то после того, как ты сделал мне детей, строить из себя джентльмена поздновато. Ты так не думаешь? — он улыбнулся и забрался в постель.       — Согласен с тобой полностью, — я был счастлив за возможность обнимать моё сокровище всю ночь, но вспомнил, что под моим халатом ничего не было, а испытывать судьбу сегодня точно не хотелось, не в этот вечер. — Кана, мне нужна одежда для сна, — он как-то очень хитро посмотрел на меня, и мне даже показалось, что я увидел пробежавших чёртиков в его глазах, отчего почувствовал, как внизу живота всё заныло, а от услышанного после вообще пришёл в замешательство.       — Знаешь, я не против видеть тебя в своей постели и обнажённого, но, думаю, нам обоим нужен сегодня отдых и сон, — меня удивили его слова, ведь услышать от него такое смелое заявления было чем-то невероятное, но мне нравились его изменения, мне всегда нравилось находить в нём что-то новое. И внутри я радовался, как быстро наши отношения набирали обороты.       — Ладно, не смущайся, там в гардеробной есть твои вещи, —наверное, он заметил мой удивлённый вид, он улыбнулся и жестом головы показал на дверь в стене, ведущую в гардеробную, а я подумал, смотря на этого шутника, что ж, хороший знак, если этот хитрец решил поиграть.       — Ты меня удивляешь, но мне нравится, — подмигнув ему, пошёл в гардеробную за одеждой. В ней нашёл свои вещи, оставленные ещё в те дни, когда я целую неделю жил у него. Боже, сколько событий и времени прошло с тех пор. Нашёл свои пижамные шорты, верх решил не надевать, хотелось кожей чувствовать его рядом. Когда я вышел, Кана уже сладко спал, наверное, действительно вымотался, подумал я и лёг рядом с ним в кровать. Я пододвинулся ближе к нему и обнял, а он сразу же повернулся ко мне и уткнулся в грудь своим носиком. Так было приятно чувствовать его тёплое дыхание на своей коже, под его тихое сопение я впервые спокойно проваливаюсь в сон и был при этом неимоверно счастлив. Мне всё ещё было боязно, что с наступлением утра всё это окажется сном, поэтому даже во сне я сильнее прижимал к себе Кана.       Утром, как только мы вышли из спальни, то столкнулись с одним из братьев Кана, Сагдой, его злое выражение лица ничего хорошего мне не сулило, и так оно и произошло. Он быстро подошёл ко мне и, схватив за грудки, замахнулся рукой с сжатым кулаком, я был готов получить от него то, что заслужил, как услышал крик за своей спиной.       — Сагда, нет! — мы обернулись, и я увидел бледного, как мел, любимого, он схватился за живот, и меня это до чёртиков напугало, вырвавшись из хватки моего карателя, рванул к перепуганному Кана. Окинув его беглым взглядом, спросил:       — Кана, солнышко, что с тобой? — он прижался ко мне всем телом, и я почувствовал, как он дрожал, тяжело дыша в мою шею, обняв его, я поглаживал его по спине и, шепча на ушко, что всё хорошо, пытался успокоить. Видя, что происходило с его братом, к нам подошёл Сагда и извиняющим тоном стал просить прощения у своего младшего брата. Кана, приподняв свою голову, строго посмотрел на брата, произнёс:       — Не смей… больше… к нему… прикасаться… — его голос был довольно убедительный, и, даже если бы мне было адресовано это требование, вряд ли мне в здравом рассудке захотелось бы ему перечить. Сагда явно тоже услышал предупреждающие ноты в голосе брата, поэтому, в знак согласия его слов, поднял обе руки вверх и сказал:       — Прости, братишка, обещаю, впредь, как бы мне ни хотелось начистить морду твоему муженьку, я буду сдерживаться, — он подмигнул ему и продолжил: — Ну или спрошу тебя, вдруг ты будешь не против, —Сагда улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. Я почувствовал, как Кана успокоился в моих руках.       Порешив, что руки Сагда впредь не будет распускать, отправились все втроём вниз в гостиную. Мне предстояла встреча с родителями Кана, и это, мне кажется, было куда страшнее, чем попытка начистить мне морду братом моего любимого, ведь от их решения зависело наше будущее. Когда мы вошли в гостиную, то там нас встретили остальные члены семейства Трайпипаттанапонг. Они словно только и ждали нашего появления. Потому, как только мы вошли, Ванград поднялся с дивана и, как и его брат-близнец, взял меня за грудки, от него так и веяло желанием дать мне в морду, как от его брата. Это отлично, что у Кана есть старшие братья и они готовы его защищать, вот только мне не очень нравилась перспектива быть наказанным дважды.       — Суппасит, и тебя, я вижу, ни капли не мучает совесть, раз ты здесь? — он окинул меня злобным взглядом, но, когда он посмотрел на младшего брата, пыл у него поубавился. Я знал прекрасно, как Кана одним лишь своим взглядом мог пригвоздить к месту и заставить любого замолчать. Я, конечно, не видел сейчас лица своего любимого, но он явно только что проделал это со своим старшим братом. Меня всегда удивляла способность Кана, он мог, не сказав и слова, лишь взглядом поставить на место любого, кто попытался его неуважительно задеть, иногда и мне самому приходилось видеть этот убийственный взгляд, но на меня он действовал лишь возбуждающе. Вот и сейчас он опять защищал меня от ещё одного брата, но мне не требовалась защита, я знал, что заслужил каждую выпадку со стороны его близких.       — Ванград, успокойся, а ты, Мью, пошли в мой кабинет, — строгий голос отца окончательно заставил его успокоиться. Ниран отложил в сторону газету, поднялся с кресла и пошёл в сторону своего кабинета. Лишь Рино хранил полное молчание, и были непонятны его мысли по поводу меня. Возможно, скорее всего, ему нечего мне сказать, по причине того, что они с мужем уже вынесли мне вердикт, и каким он будет, мне предстоит узнать.       — Да, сэр, — я повернулся к Кана, поцеловал в лоб встревоженного малыша и, пообещав, что всё будет хорошо, последовал за отцом моего любимого.       Оказавшись в кабинете отца моего мужа, я был готов к самому худшему, но вот сегодняшняя ночь дала мне уверенность в том, что, каким бы ни было решение Ниран, моё решение будет неизменным, я не оставлю Кана никогда и буду бороться за него до последнего.       — Присаживайся, — Ниран показал на одно из кресел, стоящих в его большом кабинете. Я опустился в предлагаемое кресло, наблюдая за тем, как отец Кана садился в кресло напротив. Мы молчали, словно Ниран собирался с мыслями, и я решился первым начать столь трудный разговор.       — Простите меня, господин Ниран, что не сдержал обещанного слова, — я не стал обещать, что впредь такого не повторится, потому что вряд ли бы он мне сейчас поверил. Он смотрел на меня строго, как-будто что-то раздумывал, а потом сказал:       — Я не буду тебе врать, что не обрадовался, когда узнал, что Кана тебя забыл и тем более, что ещё и не чувствует тебя. Я воспринял его состояние как возможность разорвать все связи с тобой. Потому что с того дня, как Кана стал с тобой встречаться, с ним происходили ужасные вещи, и мне, как отцу, хотелось уберечь его от дальнейших неприятностей, — от его слов мне становилось стыдно и больно, ведь он был прав, и, действительно, с тех пор, как мы вместе, его похищали, в него стреляли, он чуть не погиб в авиакатастрофе. И последней каплей наших взаимоотношений была автокатастрофа, в которой он потерял память. Я это всё осознавал, и если бы я мог, то оставил бы Кана в покое ещё после похищения, ну и пусть, если бы я сдох, тоскуя по нему, главное, он был бы всегда в безопасности. Но я не мог заставить страдать ещё больше моего любимого. Я и так перед ним был виноват, что и жизни не хватит всё загладить, так что я буду рядом и всю жизнь буду исправлять свои ошибки.       — Но мой сын задал мне один вопрос, и, ответив на него, я понял, что не в праве решать за Кана, — его слова прервали мои мысли, они заставили посмотреть на него, а он встал, подошёл к бару, налил себе в бокал какого-то напитка и, повернувшись ко мне, произнёс: — Я не знаю, за какие такие грехи моему ребёнку достался такой муж, как ты, но, раз судьба сделала вас истинными, значит, не мне об этом рассуждать, — он вернулся на место, продолжая держать в руках стакан с напитком, который так и не пригубил. Он покручивал его в руке, следя, как янтарная жидкость плещется по стенкам. Весь вид Нирана говорил, что он принимал какое-то решение, и, отпив всё же немного янтарного напитка, он посмотрел на меня и начал озвучивать своё решение. — Значит, так, чтобы уберечь моего сына и внуков от дальнейших неприятностей, ты должен сделать вот что. Во-первых, вы должны объявить официально себя мужьями, на подготовку даю вам месяц, — он сделал паузу, пристально смотря в мои глаза, отчего по спине пробежался холодок. И я понял, от кого Кана унаследовал такой убийственный взгляд. — Во вторых, ты будешь обязан подписать брачный договор, в котором будет говориться, что если мой сын или внуки пострадают, то всё твоё состояние перейдёт мне, — это условие меня, конечно, шокировало, но, я думаю, оно было справедливо, и я не задумываясь подпишу эти документы. Не услышав с моей стороны возражений он продолжил: — Я не пытаюсь тебя обокрасть или как-то нажиться на тебе. Это делается для того, чтобы наказать тебя за неспособность обезопасить моего сына и внуков, если, не дай бог, с ними что-то случится. Ещё это даёт мне гарантию, что ты сделаешь всё возможное и невозможное тоже, чтобы мой сын был счастлив рядом с тобой, а внуки в безопасности.       — Я понимаю, почему вы это делаете, и потому принимаю все ваши условия безоговорочно, — я поднялся и склонил перед ним голову. Причина, по которой я согласился на его условия, заключалась в том, что, если с Кана и детьми, не дай бог, что-то произойдёт, я не задумываясь пущу себе пулю в голову, смысла жить не будет, а значит, мне уже не нужны будут мои деньги.       — Хорошо, я надеюсь, в этот раз ты сдержишь своё слово, — в его голосе слышались нотки снисходительности, и это давало надежду, что когда-нибудь он меня простит окончательно.       Когда я вышел в гостиную, Кана был один, сидел на диване и от волнения перебирал свои пальчики, он сейчас казался таким беззащитным и маленьким, хотелось подойти и укрыть его в своих объятиях от всех бед. Вот только все беды, которые с ним происходили, были именно по моей вине, а от себя я не в силах был его уберечь, лишь мог приложить все усилия, чтобы сделать его самым счастливым омегой на этой планете. Почувствовав меня, он поднял свои глаза, и в них было столько переживания и нежности, отчего грудь стало распирать от безграничной любви к нему, что казалось, я задохнусь от невозможности вздохнуть. Он поднялся с дивана, подошёл ко мне и обнял.       — Отец сильно на тебя ругался? — его глаза, полные тревоги, смотрели на меня, и мне захотелось сделать так, чтобы его глаза всегда светились только счастьем, и я поспешил его успокоить, прижимая к своей груди.       — Нет, малыш, всё хорошо, просто он потребовал, чтобы мы максимум через месяц подтвердили наше супружество, — он отстранился и, посмотрев на меня, спросил:       — Серьёзно? — его недоверчивый взгляд напомнил мне, что он всегда мог меня прочитать, даже лучше, чем это делал Майл. Но мне не хотелось портить ему настроение своим пересказом нашего с его отцом разговора.       — Серьёзно. А ты против? — зная способности Кана, решил переключить его внимание в другую сторону.       — Нет, просто я боялся, что отец наговорит тебе очень много неприятных слов, — я обнял его и, поцеловав в шею, прошептал:       — Любимый, ни о чём больше не волнуйся, мы вместе, и теперь у нас будет всё замечательно, и это главное. А ещё мне кажется, что нам неплохо бы пойти и поесть, я жутко голоден и, думаю, ты тоже. Ты со мной? — я отстранился от него и посмотрел в его лицо, и улыбнулся самой, как мне кажется, счастливой улыбкой, и, мне кажется, Кана успокоился и, улыбнувшись в ответ, сказал:       — Мы не против, — он наклонил голову на свой животик, поглаживая его, и продолжил. — Мы даже очень не против, — я был счастлив, когда Кана говорил о наших малышах, я положил свою руку на его кругленький животик поверх его рук, потом наклонился и поцеловал его, и поднявшись, сказал Кана:       — Тогда пошли быстро кормить малышей и папочку.       Месяц перед нашей церемонией был каким-то суматошным. Хотелось, чтобы для нас этот день был незабываемым, а особенно мне хотелось сделать его особенным для Кана. Проснувшись утром в своей квартире после нашего примирения, мне пришла идея превратить наше официальное подтверждение в свадьбу. Мне эта идея так понравилась, что я поспешил поделиться ей со своим папой, он был в восторге и потребовал, чтобы они с Рина полностью занимались ей. Я был не против, тем более после того, что они пережили из-за моей выходки, мне кажется, это малая цена, которую я могу оплатить. В этот же день я привёз Кана на наше место, где он впервые признался мне в любви, и сделал ему там предложение стать моим мужем. Мне казалось, я умру от умиления, когда увидел округлившиеся глаза Кана, когда я встал перед ним на одно колено и, открыв бархатную коробочку с кольцом, попросил его руки. Он долго смотрел на кольцо, потом на меня, и мне казалось, я забыл, как дышать, пока ждал его ответа, и вот нежная улыбка коснулась его губ, а кивок его головы дал мне возможность наполнить мои лёгкие порцией ценного для них воздуха. Я поспешил надеть на его пальчик помолвочное кольцо. Каким же был Кана трогательным, когда он смотрел на меня такими счастливыми глазами, с которых катились слёзы радости. В тот день я пообещал самому себе, что сделаю всё, чтобы видеть только слёзы, которые льются от счастья.       На следующий день после моего предложения Кана потребовал, чтобы его восстановили в должности, мои попытки его отговорить ни к чему не привели, я уже и забыл, каким он мог быть упрямым. Но, подумав хорошенько над его требованием, я решил, что, в принципе, это не плохая идея, ведь это позволит чаще его видеть, и в компании я спокойно смогу за ним присматривать. Поэтому в понедельник мой любимый вернулся на работу.       Я спешил в финансовый отдел, чтобы забрать Кана на обед. Когда он сказал, что хочет вернуться на работу, сначала мне пришла идея посадить его в своём кабинете, но, зная его, я даже подозревал, куда он мог меня послать, поэтому я решил эту мысль оставить при себе. Створки лифта открылись, и моё сердце забилось, как сумасшедшее, в холле, где стоял автомат с перекусом, я увидел любимого, он опять жевал какую-то дрянь вместо того, чтобы нормально поесть. Любуясь им, вспоминал, как мечтал его здесь увидеть, когда между нами было всё ещё непонятно, ведь он меня не помнил. И теперь, когда он был здесь, на глаза наворачивались слёзы, но я старался сдерживать их, не хватало ещё разреветься при всех. Я подошёл к нему и обнял, как всегда делал раньше, и, обнимая его, благодарил богов за эту прекрасную возможность делать это вновь. Поцеловал его сладкие губы, встал перед ним на одно колено и поцеловал его животик, не обращая внимания на проходящих сотрудников, и был приятно удивлён, что и Кана не обращал ни на кого внимания. Мне кажется, то, что с нами случилось, очень сильно нас изменило, и мне нравились эти изменения. Кана стал без стеснения выражать свои чувства и желания, иногда я впадал в ступор от его выходок. Однажды, посередине рабочего дня, он ворвался в мой кабинет и, не обращая никакого внимания на то, что я разговаривал по телефону, забирался на мои колени и, прижавшись ко мне, требовал обнимашек, так что мне срочно пришлось прекратить разговор и обнять своего малыша, дурея от счастья.       Мне не хотелось просить Кана переехать ко мне, хоть я и желал это больше всего. Мне казалось, что нашу совместную жизнь стоило начать с чистого листа и в новом доме, в нашем доме, который я купил для Кана. Но не смог удержаться от того, чтобы не предложить ему вернуть наши совместные выходные, и был безмерно счастлив, когда Кана согласился с моим предложением. После самой долгой трудовой недели, после нашего примирения, я мечтал оказаться в нашей квартире с Кана и заниматься любовью с ним все эти дни, но мне впервые было страшно предложить ему это. Поэтому, вернувшись в нашу квартиру вечером, после того, как мы поужинали в ресторане, мы просто легли спать. Проснувшись утром и не обнаружив его рядом, я жутко перепугался. Я быстро подскочил с кровати и выбежал из спальни. Кана обнаружился в гостиной, он щёлкал телевизионным пультом, перескакивая с канала на канал, не останавливаясь ни на одном из них, и был он явно не в самом прекрасном расположении духа. Попытки выяснить у него, что случилось, ни к чему не привели, и лишь после плотного завтрака его прорвало, и он устроил мне разнос по полной. Слушая его претензии, почему я не предложил ему вчера заняться любовью, всё внутри меня ликовало от радости, и я удивлялся, куда делась его природная застенчивость. Чтобы прекратить его возмущения, я впился в его губы, подхватил под ягодицы и унёс в спальню, где аккуратно уронил на кровать. Терзая его губы в поцелуе, изливал всё то, что я пережил за то время, пока его не было рядом: страх, боль, злость, обиду, ужас, отчаянье… но все эти чувства умирали, лишь стоило почувствовать, как его губы так же страстно отвечали мне. Оставалось лишь одно желание, раствориться и слиться в одну энергию, как только могли мы это делать, когда занимались любовью. От таких слияний ещё надолго оставалось тепло во всём теле. Лаская его, руки вспоминали, насколько нежна его кожа и прекрасно тело, и тихие его стоны были самой прекрасной музыкой для моих ушей, и разум ликовал, когда я почувствовал, как его пальчики, забравшись под майку, щипали мою кожу на спине от нетерпения получить больше. А мне хотелось утопить его в нежности и любви, что так бурлили гейзером в моей душе, просясь на волю. Хотелось отпустить себя и отдаться той неудержимой страсти, с которой хотелось любить его, но я старался быть с ним нежным и внимательным, помня, что он ждал наших малышей, и даже в какую-то минуту я пришёл в себя, приподнимаясь над ним, и в смятении спросил его:       — Малыш, ты уверен, что нам стоит заниматься любовью, когда в тебе наши детки, мы не навредим им?       — Не переживай, с ними всё будет хорошо, ведь, когда хорошо их папочке, значит, и им тоже, — Кана был сейчас невозможно прекрасен, щёчки порозовели от возбуждения, а сочные влажные губы от наших поцелуев, и глаза, боже, его глаза, они сейчас были, как два светила, прожигающие меня на сквозь.       — Точно, ты уверен?       — Точно, я знал, что ты будешь по этому поводу беспокоиться, и поэтому спросил об этом моего доктора. Он сказал, что от секса стоит воздержаться в последний месяц перед родами.       — Тогда я хочу, чтобы моим маленьким было сейчас просто превосходно, потому что я планирую сделать их папочке так хорошо, что он почувствует себя словно в раю.       — Отличная идея, я одобряю, — его похотливая улыбка разбудила во мне зверя, готового безудержно любить его и возносить к самым небесам. Я снял с него футболку, что так соблазнительно облегала его аппетитный круглый животик. Я каждый раз приходил в дикий восторг, когда видел Кана с его округлившимся животиком, и каждый раз мне хотелось петь оду богам, которые уберегли моего малыша и наших деток. Покрывая его шею поцелуями, я слушал, как сбивалось его дыхание, и спускался ниже, ведь сегодня я планировал покрыть поцелуями каждый участок его тела. Языком кружил вокруг ореола его сосков, слыша его тихий скулёж, отчего мне было всё сложнее себя контролировать. Я наигрался с его бусинками, которые стали с беременностью столь чувствительными, что мне казалось, он мог кончить лишь от их стимуляции. Решив его больше не мучить, я опустился на его животик и покрыл его нежными, бережными поцелуями, как одно из моих сокровищ. Поцелуями спустился ниже к его возбуждённому члену, что так требовал моей ласки. Снял его пижамные шорты, выпуская на волю его прекрасный член, и стоило лишь прикоснуться к нему губами, как я услышал нетерпеливый скулёж любимого. А стоило взять его полностью в рот, и Кана выгнуло от удовольствия, и его вид возбуждал меня ещё больше. Моя плоть в истоме томилась в ожидании, когда она вновь почувствует свою половинку, что так дрожала от моих ласк. Кана сейчас был настолько чувствителен, что я боялся лишиться рассудка. Он стонал, цеплялся за мои волосы и, кажется, терялся в забытых ощущениях, как и я. Беря его член как можно глубже, я пальцами поглаживал и вводил их в желанную дырочку, которая пульсировала от желания.       — Мью… прошу… ах, остановись, — до моего затуманенного сознания дошла его просьба, я выпустил его член и поднялся к его лицу.       — Малыш, что такое, тебе… — он не дал мне договорить, впившись своими губами в мои, он целовал меня жадно, как изголодавшийся зверёк. Я млел от его напора, от такой страсти, а он упёрся руками в мою грудь, перевернул меня на спину и сразу оседлал мои бедра. Разорвав поцелуй, он выпрямился, завёл руку за спину и, найдя мой возбуждённый член, направил его в себя, и в нетерпении насадился на него до упора, вскрикнув от наслаждения, а мне казалось, что я окончательно лишился рассудка от такого дерзкого, смелого и знающего, чего он хочет. Положив свои руки на его бёдра, я сдержал его рвения, у нас не было секса больше двух месяцев, и если мы оба сорвёмся, то можем навредить малышам. Выждав какое-то время, я стал помогать ему постепенно двигаться, но он постоянно пытался набрать темп, но в какой-то пик мы сорвались оба и отдались нашей страсти. Каждый раз, когда я входил в него, по телу проходил электрический, разряд вышибающий весь мозг, и наши крики и стоны лишали последнего рассудка. Но всё же где-то на грани помешательства, я пытался хоть что-то контролировать, но это плохо выходило, хотелось вбиваться в его тело, слушая его крики от наслаждения, и тонуть в его глазах, в которых плескался океан удовольствия, и сцеловывать капли пота с его разгорячённого тела. И вот мы оба были на грани, ещё немного и мы вместе сорвались с обрыва в самую пучину общего оргазма, который накрыл нас одновременно, вместе с этим сногсшибательным чувством единения. Кана лежал на мне, и я чувствовал, как бешено стучало его сердце, как и моё.       — Я люблю тебя, Кана, — мне срочно хотелось ему это сказать, эти три слова так и рвались из меня, он поднял на меня свои невероятные глаза, улыбнулся и коснулся своими губами моих.       — Мью, я тоже очень люблю тебя.

***

      И вот наша свадьба должна состояться уже завтра, я вспомнил наш разговор с Майл, как я говорил, что я проведу под окном любимого всю ночь, ожидая это событие. Я, в принципе, так и собирался сделать, только вот, моё желание увидеть его немедленно, заставило меня совершить безрассудный поступок. По водосточной трубе, цепляясь за сетку с вьюнами, растущими вдоль стены дома, я залез в его спальню, чем его шокировал, но он всё равно был тоже рад провести всю эту ночь вместе. На утро, пока ещё все спали, я планировал покинуть дом этим же путём. Вот только, когда Кана увидел, что я собираюсь делать, отругал меня и вывел из дома через двери, ведущие в сад.       Возвращаясь утром от Кана в дом моих родителей, где планировали провести свадьбу, я был в эйфорийном состоянии, и, казалось, счастливее меня не было никого на этой земле, ведь сегодня Кана станет моим навеки.       И вот я стоял у алтаря в ожидании моего любимого, рядом стоял мой верный друг Майл, а на другой стороне был Апо со стороны друга жениха. Недавно Майл жаловался, что его муж требовал от него секса каждый день, чтобы как можно быстрее забеременеть, этой новости я был рад и даже подумал, что это будет замечательно, если наши дети будут дружить друг с другом, как мы. Я с замиранием сердца смотрел на проход, по которому должен пройтись Кана в сопровождении своего отца. Нирану очень понравилась идея свадьбы, ведь он должен был провести своего сына до алтаря и вручить его мне. И, как я узнал от Рино, его муж мечтал об этом, но из-за того, что мы были уже женаты, то этого ритуала в официальном подтверждении не предвиделось. И, получается, я исполнил мечту о свадьбе не только моего мальчика, но и его отца.       У меня замерло дыхание, когда я увидел его, он шёл по проходу, усыпанному лепестками подсолнухов. От его вида у меня участился пульс и сбилось дыхание, и, кажется, даже колени подгибались. Он был похож на ангела, его отросшие за это время волосы были убраны назад, и лишь один локон спадал на его ангельское личико, отчего он казался таким соблазнительно сексуальным. Белый костюм так великолепно подчёркивал его невероятно желанное тело, а его беременность придавала ему неотразимость. Они подошли к алтарю, и его отец, прежде чем передать его руку мне, сказал:       — Мью, пожалуйста, береги моё сокровище, — его голос дрожал, а глаза блестели от слёз, и только сейчас я понял, насколько сильно он любил своего сына, и теперь я просто не вправе был не выполнить его просьбу.       — Обязательно, отец, — он посмотрел на меня более дружелюбно, и мне показалось, что та преграда, которая стояла между нами, только что рухнула. Он отдал мне руку своего любимого сына и, положив свою поверх наших, окинул нас взглядом.       — Будьте счастливы, дети мои, — поцеловав сначала сына, а после меня, в лоб, он ушёл к своему мужу, который сидел в первых рядах. Мы все единогласно согласились, что на нашей свадьбе будут только самые близкие нам люди, которые будут по-настоящему счастливы за нас. Среди приглашённых близких друзей с моей стороны были Макс с Тулом и их малыш, который появился на свет в прошлом месяце. Я смотрел на Кана, от вида которого кружилась голова и сбивался пульс, держа его подрагивающие руки в своих, и произносил клятву.       — Кана, я безгранично счастлив, что встретил тебя. Ты — солнце моего дня и луна моих ночей, ты — дыхание на моих губах, ты — моя душа, и благодаря тебе бьётся моё сердце. Когда я с тобой, всё остальное отходит на второй план. Ты наполняешь мои чувства безграничной радостью. Ты — моя жизнь, мой величайший дар. Ты — всё, о чём я когда-либо мечтал, и всё, что мне когда-либо будет нужно. Наша любовь друг к другу ниспослана небесами. Сегодня я клянусь быть рядом с тобой, пока смерть нас не разлучит, и даже после, — я видел, как по щекам любимого лились слёзы, и мне хотелось сцеловать каждую его слезинку, но я заметил, что и Кана собирался произнести клятву, это было неожиданно, ведь я не думал, что и он захочет её произнести.       — Любимый, — его голос дрожал, из-за чего ему пришлось сделать паузу. Я видел, как он волновался и, чтобы его поддержать и немного успокоить, сильнее сжал его руки, поглаживая его кисти большими пальцами. Он собрался с мыслями и, смотря мне в глаза, продолжил, а я практически не дышал, слушая его. — Честно, я не верил в наши отношения до того, как узнал тебя ближе. С тобой я узнал, что существует безграничная любовь. Я обещаю поощрять и вдохновлять тебя, смеяться вместе с тобой и утешать тебя в печали. Обещаю любить тебя в хорошие времена и плохие, когда жизнь кажется легкой и когда жизнь кажется тяжелой, когда наши отношения будут безоблачными, как небо, и даже если на горизонте появятся свинцовые тучи. Обещаю смело встречать всё, что преподнесёт нам жизнь и никогда не убегать, ведь только рядом с тобой я чувствую себя любимым и желанным. Я люблю тебя, Суппасит Тончививат, и обещаю любить тебя даже после смерти, — я чувствовал, что больше не выдержу, поэтому прижал к себе дрожащего Кана и поцеловал его, вкладывая в этот поцелуй всё, что не способен был сейчас сказать.       Закончив, наконец, с нашей церемонией, все стали нас поздравлять, и всё казалось сном, но если это так, то я никогда не хочу просыпаться. Празднование нашей свадьбы было шумным и весёлым. Были счастливы все, особенно, мне кажется, наши родители, и даже Ниран, подойдя ко мне, обнял и поздравил меня, и его поздравления были для меня самыми важными, ведь это значило, что он простил меня окончательно. Кана было уже тяжело много веселиться, поэтому мы больше сидели, и, когда я заметил, как он уже устал, решил увести его домой.       Для Кана у меня было подготовлено два подарка. Я знал, как Кана до опасного безумства любил машины, поэтому моим первым свадебным подарком была голова человека (ну, не совсем его голова, а лишь его бизнес), который чуть не разрушил наши жизни, я посчитал это символичным, показывая этим, что никто не уйдёт безнаказанным, причинив боль моей семье. И, тем более, я думал, что мой любимый лучше будет управлять этим бизнесом, чем этот неудачник, посмевший осуществить свою месть. А следующим моим подарком был дом, о котором мечтал любимый. Поэтому я наклонился и, шепча на ушко, предложил ему сбежать со свадьбы, и был рад получить его согласие. Взяв его за руку, мы незаметно ото всех, не прощаясь, сбежали со своей же свадьбы.