крапива и горицвет

      Как ни обещала, ни божилась Нильга, что проводит Анни домой, аж до самого брода проводит! Всё равно пришлось самой возвращаться — затерялась вуйны дочь меж костров, что жгли на околице в Самайна ночь. Да Анни и не досадно вовсе, а весело даже одной поспешать. Давно так легко на душе не было, свободно. А звёзды какие яркие светили! Земля качнулась, правда, когда голову запрокинула, но оно того стоило. Сверкали звёзды лучами, аж слепили, и всё небо ими утыкано — не сосчитать. Ноги сами вынесли её по тропе к старому мосту. Если б не та чарка наливки, что выпила Анни с Нильгой, да не вторая, что подняла вместе со всеми, за упокой душ ушедших — сроду б у неё смелости не хватило сократить дорогу через старый мост. Давно крепкого не пила, вот и захмелела. А домой торопилась, потому что оставила сынишку со старой Охой, но та ведь порой и не услышит, если он поросится на двор или заплачет. Не со зла, глуховата просто старая Оха, соседка. А больше почти никого и не осталось по ту сторону, где стоял дом Анни. Достался ей от родителей, что там же, рядом с домом под яблоней похоронены. Многих унесло поветрие моровое в лихую зиму. А после князья воевать затеяли — забрали в войско чуть не больше половины мужчин. Михая, что женился на Анни и перебрался от своих в её дом, тоже увели с отрядом. Осталась Анни с сынишкой, тогда лишь полгода ему исполнилось. Свёкры поначалу часто захаживали, помогали, а после перебрались за дальний брод к старшему сыну. Ей с собой звали, но уж очень не хотелось Анни в чужом доме младшей невесткой становиться, да ещё и без мужа. Вот вернётся Михай, тогда и решим — не отказала, но и не поехала. Только не вернулся он. Верий, муж Нильги, тот назад пришёл. В шрамах весь, и рука висела как плеть, но живой. На молчаливый вопрос Анни только головой покачал: не жди. Вот и справлялась сама, как могла. Давила сердце печаль, и страх душу травил всё время — зима скоро. К свёкрам и перебралась бы теперь, так не осталось денег, чтоб телегу нанять. Еле-еле на дрова набрала. А сегодня решила про все страхи забыть, хоть на вечер! Вокруг костра покрутилась в танце с другими молодухами. Пирогов с капустой, и с потрошками, и с ягодами наелась. Наливки терновой и ежевичной выпила. Шутки срамные Верия послушала, вспоминала на ходу и прыскала в кулак, аж о камень споткнулась. Чуть башмак в воду не улетел, пришлось поправлять, ногой топнуть. Глядь, а стоит на мосту путник. Миг назад ведь не было никого впереди, только туман клубился. Сквозь дымку прямо на Анни смотрит, словно её и ждал. Ей бы назад, под горку легко бежать, да в посёлок — переночевала бы у Нельги с мужем, не беда. Только ноги словно к мосту приросли — шагу ступить не может. Страшно стало, аж морозом по спине. Высок незнакомец, плащ длинный, до камней почти, а лицо в тени — глаз не разобрать. — Здрав будь, добрый человек, — хрипло обмолвилась Анни. Пальцы аж свело, так сжала в кармане старый гвоздь. Всем известно, что нечисть железа боится пуще огня, всегда с собой носила. — И тебе не хворать, добрая госпожа, — туча сдвинулась, освобождая луну, и стало видно, что незнакомец улыбается. Доброй улыбкой, приветливо. И собой хорош, если луна не лукавит. — Конь у меня подкову потерял, как раз перед мостом. Дай, думаю, дорогу спрошу, раз уж спешился, — незнакомец шагнул к Анни, и та почуяла, что подошвы её башмаков отлипли от камней. Идёт она мужчине навстречу. — А куда путь держишь, добрый человек? — подошла ближе. И впрямь высокий, — пришлось голову поднять, чтоб в лицо ему глянуть. — Дядька у меня тут, Варлам. Просила мать по пути проведать, гостинцы передать. Хромал он ещё, на левую ногу. Давнее увечье. — Грустные вести для тебя, добрый человек. Помер Варлам, лет пять как помер. Но дом его могу показать, пустой стоит. Может что заберёшь, для матери. — Что же, добрая госпожа. Если нам по пути, то проводи меня, а я тебя поберегу. Негоже красивой молодке в такую ночь одной идти. Духи того и ждут, чтоб обмануть и с дороги сбить, — легко поклонился Анни путник. У неё сразу щеки полыхнули — давно никто не звал её красивой. И не смотрел так внимательно. Хорошо, что темно, не заметно. Хорошо, что все на празднике, некому поцокать языком, мол, негоже так пялиться. Конь и правда щипал скудную траву за мостом. Незнакомец подобрал поводья и повёл его за собой. Мощный конь, рослый, как и хозяин. Чёрный, как ночь. — Моих родителей тоже схоронили в ту зиму, — чтоб не идти в тишине, рассказала Анни. Странные шутки играла с ней ежевичная наливка. Мало того, что щёки полыхали жаром, так тянуло болтать. И это она-то, что бывало едва ли десяток слов за день скажет, и то потому лишь, что с шустрым дитём не умолчишь. — А по каким делам путь держишь, добрый человек? Был бы на службе у князя, так один не ездил — с сопровождением. На воина не похож, пусть и высок, статен, в плечах широк — а повадка не та. — По торговым, добрая госпожа. Обоз наш по тракту пошёл, как ярмарка завершилась, а я вот свернул. А что, все дома пустуют? Нигде огня не видать. — Почему все, — с лёгкой досадой ответила Анни. Она-то хотела про ярмарку спросить, да про товары, но путник вопросом перебил. — Вот же, дым из трубы идёт, а там вон каганец мелькнул. Живут у нас и на этом берегу. Только Самайн ведь. Кто не у церкви на празднике, тот огня не зажигает, чтоб злых духов не приманить к своему подворью. — Самайн, — рассеяно повторил мужчина. Потянул носом, словно пытаясь уловить откуда дымом тянет. — Столько дней в дороге, дни путаются. Анни остановилась у развилки, мужчина рядом. Только конь побрёл вперёд, тихо постукивая копытами в рваном ритме, и верно, подкова слетела. Вот тут наливка и показала всё своё коварство! Позвала Анни незнакомца к себе на постой. Замёрзнет ведь в пустом стылом доме. Да и коня надо обтереть, напоить, накормить. Путник принял приглашение без лишних разговоров. С конём только вышла незадача — не удалось в сарай завести. Как взбесился мерин, что один и остался у Анни в хозяйстве. Козы ещё, так те в угол все сбились, тоже шумели. — Мы через лес ехали, волки следом бежали. Наверное, чуют запах зверя, — пояснил мужчина. — Не беда, Мрак под навесом постоит, он привычный. И попона есть тёплая, ничего. — Мрак? — покачала головой Анни. — Ему подходит. Пока мужчина расседлал коня, почистил и накормил, Анни и воды нагрела, и жаркое в горшке поставила на стол. Им бы с сынишкой на два дня хватило, ну да ничего, каши с тыквой наварит. Самые крупные тыквы у неё росли, всему посёлку на зависть. Звали путника Стефан. А глаза у него оказались не чёрные, тёмно-карие, как казалось в полутьме, а зелёные. Не по-кошачьи только, с желтизной, а как сочная трава в низине. Никогда прежде не видела Анни таких глаз. Плечи и впрямь были широки, мышцы так под рубахой и перетекали, когда наклонился умыться, а она воду сливала. Рассказал ей Стефан и про ярмарку, и про то, что родом из-за перевала. И не раз ещё говорил ночью про её красоту — губ, глаз, лица. Давно Анни не просыпалась такой счастливой! Думала, уговаривать придётся, чтоб задержался, но Стефан и сам не спешил. Отвёл коня в кузню, купил на том берегу корзину, у кого сторговал только, а в неё с десяток яиц, курицу, плошку масла и даже мёд. Уж Анни расстаралась — такие тонкие да румяные палачи́нки и князю на стол не стыдно подать! А с мёдом и маслом во рту таяли просто. Наведывался с тех пор Стефан каждые пару недель, всё к ночи. Говорил, что от трактира, где ночует с обозом, день пути до их посёлка. Анни уж и привыкла прислушиваться, как стемнеет, не доносится ли стук копыт. Мрак по-прежнему оставался под навесом, но морозы пока только обещали крепчать, а так-то лишь лужи прихватывало поутру тонкой плёнкой льда. Зато ночи такие были жаркие, и казалось Анни, что звёздами не небо, а потолок в доме светится. Да она и сама, видать, светилась от счастья, что и другие подмечали. — Ты уж в церковь-то сходи! — шипела Нильга у колодца не хуже гусыни. — Опять воскресную службу пропустила. А люди всё видят. — Я же в пятницу была на заутрене, — пожимала плечами Анни. — Тыквенные кнедли ещё принесла. Она помогла Нильге достать ведро и мечтательно улыбнулась. — А к воскресной ночи Стефан вернулся. — Тьфу на тебя с грехом твоим, и на татятвоего! Я тебя от беды уберечь хочу, — приговаривала Нильга. Но Анни только улыбалась и отмахивалась. Знала грех за собой, так ведь не мужнина жена — вдова. И не тать её гость вовсе! У неё медьки битой не взял, напротив — всегда с гостинцами и подарками. То ткани обрез, ей на юбку; то сынишке обувку; то угольщику заплатил за неё. Серёжки с речным жемчугом, а последнее — колечко, это уж когда с собой позвал. Она и сама спросить хотела — не приключилось ли чего? Может проторговался или родня болеет? А то неразговорчив стал Стефан и всё мёрз будто, хотя теперь топила она хорошо. — Да вот, — ответил, — не знаю, как и сказать, спросить. — Говори уж прямо, как есть, — выпалила Анни. А сердце-то ухнуло, забилось быстро-быстро. — Йоль скоро, — глянул Стефан в окно, за которым закручивалась первая, лёгкая как пух, завирюха. — Заметёт перевал, я не смогу добираться. Поедешь со мной? Там хватит места и тебе, и сыну. Ух, как закрутились вопросы в голове у Анни, как завертелись! Куда той метели. Далеко ли до его дома? Живы ли родители? Есть ли там церковь? А самый главный: зовёт её кем? И вот тогда Стефан достал кольцо. С камушком зелёным перстенёк. Тонкий серебряный обод, яркая, как трава, бирюза. Анни аж расплакалась. Какие там вопросы! Кивала согласно ему в плечо да носом довольно сопела. И собираться сразу принялась, выбирая самое нужное. Не столько для себя, сколько для ребёнка, ему в пути тяжелее придётся. — Куда это ты собралась? — руками всплеснула Нильга, когда забежала к ней попрощаться. — Совсем тебе голову задурил перевёртыш, а ты и рада! — Не перевёртыш он, что ты наговариваешь, — обиделась Анни. Она-то с добром, пирог вот испекла, с тыквой. Хороший пирог получился, пышный да румяный, колосками из теста украшенный. А подруга ей такое! — Не знает его никто! Я уж поспрашивала наших, кто на ярмарке торговал. В церковь ни разу не зашёл. Молитвы читает, скажи? Тельник носит? А родом откуда, назвал тебе? Семья где? — Носит крест нательный, а как же, — обрадовалась Анни, что хоть на один вопрос может ответить толком. Был у Стефана, деревянный правда, необычный — в круге. Да только мало ли, у кого как принято. А город он ей называл, и не раз — чудно звучало, словно хрусталь горный звенит. Вот как сказал, так она и забыла, сразу. И не вспомнить. — Родителей тоже потерял Стефан, давно. А откуда родом сказал! Я забыла просто… — вот ведь незадача, крутится в голове, а не ухватить. — За перевалом. — Да не за холмами он живёт, непутёвая. А в холмах. Перевёртыш, как есть. Из тех, что фейри в Самайн в люльках подменят, с собой заберут и у себя под землёй вырастят. Мается он там, тянет его к людям, особенно в духову ночь. Ты ведь тогда с ним повстречалась. Остаться только не может, потому как не человек он уже, души людской в нём нету. И тебя под землю утянет! — Выдумки всё, — отдёрнула Анни руку, а то Нильга в раж вошла, сама не хуже нечистого глазами сверкать стала да за рукав её дёргать. — Он ведь наверняка землёй пахнет, а не как наши-то мужики, потом да пивом. И руки холодные? А ночью небось не спит, на тебя спящую глядит, а говорит, что любуется? Так-то он силы из тебя тянет, глупая. На такие речи Анни насупилась. Мужчину своего обсуждать она не желала, да и не слышала правды в словах Нильги. Горячие были руки у Стефана! И нрав весёлый, лёгкий, незлобливый. С Михаем, тот пусть уж простит, не посмеяться было, не понимал он шуток. И танцевать не любил, а со Стефаном они чуть подошвы не сбили в таверне за бродом, куда возил её однажды. Да и дома случалось, как закружит посреди дома, а она напевает. А ночью-то сама, грешна, смотрит на него порой, спящего — редко приезжает ведь. Разве что запах… веяло от Стефана горьким дымным духом, древесным и земляным — тревожно эдак, чуждо. Так ведь пряностями и торговал! Ветивер он именно корнями пахнет, из земли добывают. — Сомневаешься? — прищурилась подруга на задумчивость Анни. — Ветку можжевельника, с церковного двора, над порогом повесь — не споткнётся? Воды ему святой в кружку налей, не подавится ли? А коли так, то больше в дом его не пускай! Солью порог отчерти. Гвоздей в раму набей. Запрись и не отзывайся, когда звать тебя станет, искушать. Может и отмахнулась бы Анни от слов подруги. Простила Нильге со временем её зависть. Вот только страшно дом родной бросать, в неизвестность срываться. И за себя, а того более за сынишку. Стала она вспоминать да примечать. И верно — не молится Стефан, никогда. Является всегда в сумерках, хотя и днём по улице ходил, не боялся. Серебро руками не брал — серёжки ей на лоскуте бархата подарил. Так ведь завернул, чтоб не потерять и не тёрлись. Где правда? Где наговор? Как разобраться? Веток можжевельника по пути домой припасла, под навесом к столбу привязала. Стала сумерек ждать, прислушиваться. Вот конь копытами простучал, вот шаги, родные уже, всё к порогу ближе. Нет, не споткнулся Стефан, не сбавил ходу даже. Шапку стянул, как в дом ступил, улыбнулся: ждала? Ладно, решила Анни — святая вода всего лучше покажет. Плеснула быстро в кружку, да и подала, когда Стефан испить попросил. Он как закашляется! У неё аж похолодело внутри — нечисть! А он покраснел весь, сипит: ты чего налила-то? Браги дедовой? Понюхала — и точно, ядрёна бражка. Брала пятки сынишке растирать, когда простыл сильно. Мать честна. Перепутала выходят фляжки. Прости, — руками развела. А Стефан откашлялся и смеётся. Ладно, — говорит, — ничего. Не ожидал просто. Совсем уж было успокоилась Анни. Пожурила себя за глупость и доверчивость: не желала ей счастья Нильга, вот и шипела всякое. Пробыл три дня Стефан, к ночи собираться стал в дорогу. Обнял её крепко на прощанье, целовал долго. Сговорились, что в следующий раз уж вместе поедут, он повозку наймёт. Прикрыла Анни двери за ним, полог опустила, чтоб не поддувало. И в окно глянула из-за занавески. Лучше б не смотрела! Ступил Стефан к столбу с ветками от церковного двора и замер, будто в стену упёрся. Скрючило его, как при падучей, руки ноги переломало — вот уж и не человек, а будто паук огромный. С рогами только оленьими — острыми да мощными. Анни как увидала то всё, рот себе ладонями зажала, чтоб не закричать в голос. А паук лапой вокруг себя шарит, рвано так, словно сквозь боль. Тут Мрак заржал, забил копытом — только конь и не конь вовсе, а чудище мохнатое, жуткое. Поймал паук поводья, конь рванул — из-под навеса его выдернул. Глядь: снова человек стоит, с седла лошадиного снег отряхивает. Отпрянула от окна, когда Стефан оборачиваться начал. Прижалась спиной к стене, стояла ни жива ни мертва, покуда стук копыт не стих. Заметил ли её, когда полыхнул зелёными глазищами своими? Вышла Анни на крыльцо, а следов чудища не оставили. Вот сапогами Стефан наследил, тут Мрак копытами переступал… может привиделось? Поутру взялась за уборку, и всё решить не может: верит она Стефану или нет? А сердцу своему? Фляжку, из которой браги ему плеснула, протёрла и убрать хотела. Потрясла — пустая почти. Крышку открыла: а не пахнет бражкой-то! Да она весной всю и потратила, на растирания, новой взяться неоткуда. Обманул её перевёртыш, морок навёл. Вылила в чашку святую воду, пальцы в неё опустила, осенила себя знаком Создателя. А как сынишка проснулся, пошла с ним в церковь. Долго молилась, просила грехи простить, сомнения, и дать наставление. Потому как не знала, как быть. Может спрятаться в пустом доме? Не отыщет её и уйдёт перевёртыш? Может, поведать церковникам о том, что видела? Они уж и без того на Стефана косо поглядывали, узнают — настоящую охоту учинят. Злом отплатить за его добро и ласку она не могла, оставила монету в церковной чаше и домой вернулась. Оставила сынишку у Охи на ночь. Насыпала соли вдоль порога, как подруга советовала. Разрезала толстую свечку, что из церкви принесла, на четыре части и зажгла по углам. Калёным железом рамы оборонила. Так устала к вечеру, что присела на край лавки, поближе к двери, да задремала видать. Проснулась от громкого ржания лошадиного, подхватилась, заметалась. По привычке к дверям было, потом от них к стене. — Анни, — удивлённо окликнул её Стефан с порога, и она закусила костяшку, чтоб молчать. Знакомый ведь голос, свой! Вся она к нему тянется, соскучилась. Шаги по ту сторону стихли, дверь дёрнулась, словно её толкали, но с места не сдвинулась. — Впусти меня, Анни, — голос теперь звучал с обидой и болью. — Мы ведь договорились. Ты меня позвала! — Я не запирала, — нахмурилась Анни, когда тот, кто стоял по другую сторону, упрекнул её в обмане. Сам тоже хорош! — Входи. В дверь ударили сильнее, словно не рукой, а порывом ветра — так прогнулись доски и ходили ходуном. — Анни! Пламя свечей плясало и дёргалось, норовя погаснуть. По дому метались ломанные, чуждые тени. — Анни, — теперь тише и с горечью. Шаги заскрипели по снегу вдоль стены и Анни расплакалась — горько, беззвучно. Она вбила крупные калёные гвозди в раму — не снаружи, изнутри, человек бы не поранился. Но тот, за стеной, выл от боли, а ведь к раме лишь приблизился, чтоб заглянуть внутрь. Он обошёл дом кругом — просил и сокрушался, молил посмотреть на него и сказать, почему она так поступает. Чем он обидел её? За что? Анни сползла по стене на пол и закрыла уши руками. А когда убрала — поразилась тишине. — Ушёл? — нет чтоб радоваться, так нет! Она испугалась, испугалась до ужаса. Бросилась на улицу, побежала по тропе к развилке. Споткнулась, потеряла башмак, скинула второй и бежала босиком, пока не убедилась, что даже следы Мрака уже скрыл снег. Как и не было. Вмиг стало холодно, Анни поняла, что стоит на снегу босая и побрела в дом. Смела соль с порога, накинула тёплый платок и пошла глянуть на окна дома со двора. Вытерла щёки от талого снега и слёз, когда увидела капли крови на раме и стене. Алые капли. А когда шла к соседке, её окликнул возница. — Эй, хозяйка! Так ехать будешь или как? — смотрел на неё рыжий тощий мужик в тулупе. — Повозку грузить? — Я… не знаю, — растерялась Анни. Вот уж не ожидала. Она что, теперь заплатить должна? — Сколько? — Чего сколько? — теперь уже озадачился возница. — А-а. Так уплочено. Надо грузить-то? — Да, еду. Надо, — оживилась Анни. — Я покажу. И сама тоже помогу, только сынишку приведу, он у соседки.

***

— Как хорошо, что ты к самому Йолю к нам добралась, — несколько дней спустя приговаривала свекровь, помогая сынишке натянуть старые детские башмаки. — И внучка привезла, подарок просто. Беги, милый, поиграй с другими детьми. Вон, снежную горку какую раскатали-то. Поправила на нём курточку, тоже изрядно поношенную, проводила, прикрыла дверь. Покрутила в руках детские обновки. — А ваши вещи я приберу, до воскресенья, когда в церковь пойдём. Может и Терезы мальчонка когда наденет, да? Ты же не против? Мы ведь теперь одна семья. Ты ведь… навсегда к нам, дочка? Спокойствие давалось Анни нелегко, но она согласно кивала. Приняли ведь, не попрекали ничем. Вот только… снился ей старый мост, каждую ночь. И тёмный силуэт на мосту — ждал. — Конечно, матушка, — ответила, чтоб не задавала лишних вопросов свекровь, поклонилась ей. До кануна Самайна. Я тут до кануна Самайна. А к нему вернусь домой. Достану из-под камня кольцо, пойду на мост и будь что будет.