Цветок и лёд

Апрель, 1978 год. Люциус В череде тренировок, которыми негодяй-капитан-Люциус буквально завалил свою бедную команду в преддверии главного матча по квиддичу в Хогвартсе в этом учебном году (команды Слизерина и Гриффиндора должны схлестнуться на поле не раньше мая, победитель получит Кубок школы по квиддичу), нужно было находить время не только на полёты на мётлах, усердную учёбу и вялотекущую подготовку к ЖАБА (этот экзамен сдают на последнем курсе, однако, многие ответственные личности готовятся к нему уже с шестого курса), но и на самообразование. Надо сказать, мистер Малфой-младший интересовался многими вещами в жизни, но особое внимание уделял тёмным магическим искусствам, ибо эта отрасль в Хогвартсе никак не освещалась, к его вящему прискорбию, а вот его личность, напротив, находила сии знания более чем увлекательными и полезными. Право слово, ну не бытовыми же заклинаниями ему заниматься! Когда есть возможность научиться причинять боль сотней способов, он, конечно, выберет овладеть ими, чем вовсе не знать о них. Поскольку для старших курсов было в порядке вещей засиживаться допоздна в библиотеке и использовать Запретную секцию, на беловласого парня с закатанными рукавами и распахнутым воротом тёмно-зелёной рубашки, вышедшего из особой секции с ветхими томиками в руках, никто не обратил внимания. Перья продолжили монотонно скрипеть, выписывая нужную информацию в свитки пергамента, ничья любопытная голова не оторвалась от подсвеченных огарками свечей книжных страниц, хранящих многовековые (и не очень) знания, и лишь парочка девчонок-третьекурсниц с разных факультетов захихикали, когда мимо них прошёл Ледяной принц, который, увы и ах, даже не взглянул в их сторону. - Я слышала, он подрался с Нилом Джостеном после матча и разукрасил ему физиономию, - прошептала белокурая кудрявая девочка с галстуком факультета Слизерин, округлив глазёнки, в которых плескалось восхищение вперемешку с первой безответной влюблённостью. - А я своими глазами видела, как Люциус и Рудольфус подрались в раздевалке после матча с Когтевраном, - раздулась от гордости за себя её подруга. Идентифицировать факультет можно было разве что по цвету резинок для волос, которыми она сделала себе два хвостика на макушке - они были ярко-жёлтого оттенка. - Как ты могла это видеть?! Ври больше! В раздевалку к команде Люциус никого не пускает! Тем более студентов с других факультетов! - возмущённо зашипела слизеринка. "Это факт." - А я слышала, это ЕМУ Нил разукрасил его холёное лицо, - протянула когтевранка, тряхнув косичками, и фыркнула. - А ваш Люциус умолял его остановиться. - Замолчи, Дали, - шикнули хором пуффендуйка и слизеринка. Последняя, гордо вздёрнув нос, процедила, - Люциус никогда не стал бы умолять. Он не такой. Это ведь не первая их драка на поле! Я как-то раз видела… Далее шло перечисление событий годовалой давности: после матча Люциус и Нил приземлились на поле, отбросили мётлы в стороны и буквально с разбегу вцепились друг в друга. Драка была жуткая, кажется, носы были сломаны, оба заработали минус тридцать очков для факультетов и чуть не схлопотали отстранение из команд. Севший в следующей секции от болтушек Малфой уже успел открыть первый том под названием «Столетия тьмы». Он закатывает глаза и кхмыкает, так, чтобы малявки услышали и поняли, что беседа отнюдь не приватная. Стушевавшись, девчонки метнулись к выходу, но вместо того, чтобы благопристойно удалиться восвояси, застряли у полок с описанием исторических событий начиная с пятнадцатого и заканчивая девятнадцатым веками. Прямо напротив него, в глубине, дабы любопытные взгляды, брошенные украдкой, были ему незаметны. Ага, как же. Вздохнув, Люциус, как всегда в таких случаях, отключает периферийное зрение и целиком погружается в изучение книги. Тем временем девчушки переключились с обсуждения уже двух побед команды Слизерина в матчах с Когтевраном и Пуффендуем благодаря новому капитану на его, капитана, личную жизнь. Это привлекло лишние уши и теперь половина третьего курса была стопроцентно уверена в том, что у Нарциссы и Люциуса свадьба назначена на май 1980 года, что у него в любовницах сама Андромеда Блэк (а как иначе получилось, что та занимает пост заместителя капитана?!) и что он сам втайне был влюблён в Беллатрису, но она отвергла его после того, как его, Малфоя, видели с полуголой гриффиндоркой-Эванс. - Не понимаю, что Лили в нём нашла! - с горестным вздохом сетует гриффиндорка, крутя кончик правой косички в пальцах. - Она ведь такая милая! - Я слышала, они целовались у профессора Дамблдора в кабинете. В шкафу! - слизеринка в восхищении даже сорвалась на фальцет. - Ей так повезло! Никогда бы не подумала, что Люциус заинтересуется магглорождённой студенткой, да ещё и с Гриффиндора. "Да уж, он тоже" - фыркает про себя Люциус. - А по-моему, всё это бред, - резюмирует когтевранка, обводя взглядом подруг. - Сёстры Блэк - просто прикрытие. Как и Эванс. Он - гей! "Чего?! Что за бред?!" - Да ну! Не может этого быть! "Вот именно." - Может! Я его частенько вижу с Лестрейнджем! От ненависти до любви… "Ой, блять..." - А я с Поттером! - А я слышала, что он переспал с половиной девчонок в школе, - тянет слизеринка. - Не думаю, что он гей. Может быть, он влюблён в Нарциссу и использует Эванс? "Хорошая мысль, дельная." - Или наоборот, - вступается за «свою» гриффиндорка. - Проникся чувствами к Лили и вовсю использует свою невесту! Малфой еле держится, чтобы не засмеяться. - Ходок! Никакого стыда не осталось, только и знает, что зажимать девчонок в коридорах школы! Вы бы видели в каком виде их застукали профессора... - Она была голой, вроде бы. - Голой-то голой, да только это не самое страшное. Он был полностью в одежде! А на Лили был только его пиджак! - Да ты что! - Да! - Ничего себе... Так, кажется, он начинает терять терпение. Уже по второму кругу пытается дочитать пятую страницу и всё никак. От необходимости шугануть девчонок его спасает, как ни странно, вторая переменная в их сплетнях. Лили Рыжеволосая макушка едва ли была видна из-за груды книг и свитков, что баррикадой отделяли Эванс от всего прочего мира. Пухлые тома в кожаном переплёте, посвященные нумерологии, служили лишь ширмой, за которой гриффиндорка штудировала записки опального болгарского колдуна, что содержали как полезное (способ стать анимагом), так и путевые заметки, не лишённые нотки оригинальности. Из-за пропущенного месяца, проведённого частично в Мунго, частично дома у родителей (ночные исчезновения примерной дочери не в счёт), гриффиндорской старосте пришлось навёрстывать материал. Разумеется, конспекты Ремуса были обширными и очень помогли Эванс в погоне за новыми знаниями, но по некоторым дополнительным занятиям ей пришлось корпеть в библиотеке до лопнувших капилляров в глазах, сдавая всё, по привычке, заранее. Однако сейчас, она посвящала вечер самообразованию в истинном виде. У мальчишек не было такой проблемы, они могли превращаться в зверя, не теряя при этом штанов, разумеется, все, кроме Люпина. Поэтому Лили полагала, что просто недостаточно старается или же был какой-то подвох? Пламя свечи как раз мазнуло по жёлтой странице, выделяя «дабы не попадать в конфузную ситуацию, я всегда подготавливал запас одежды, в тех местах, где могло случится моё обращение», Эванс подперла подбородок ладонью, слабо представляя заначки с трусами по школе и близлежащей территории. Она хотела было вернуться к прочтению, но её выбила фраза, прозвучавшая оглушительным шёпотом: «Не понимаю, что Лили в нём нашла!». Эванс выглянула из-за баррикад, ахуевая от происходящего, в зелёных глазах начинало разгораться пламя священного возмездия. Какая дрянь растрепала всей школе о том, что Малфой нёс её в больничное крыло? С чего они взяли, что она с ним целовалась? (это была почти правда, но всё же). Дальше больше - перемытые добела кости слизеринского Казановы обрастают пикантными подробностями о его встречах с Поттером (ничего удивительного), о том, что он гей (а вот здесь Эванс едва не хрюкнула, сдерживая лавину смеха) и прочем бреде, который мешал ей заниматься. - Ой, девочки, - Эванс встаёт, мягко и плавно, чтобы не спугнуть любительниц почесать языками, - Я так рада, что больше нет необходимости скрывать. Она подходит и доверительно приобнимает слизеринку. - Всё та-а-ак запуталось, но от Вас невозможно утаить правду, не так ли? Она подмигивает девчонке с Пуффендуя, привлекая внимание сладкоголосых сирен возможной сенсацией. - Я до сих пор сплю только в его пиджаке, силясь забыть роковую измену Джеймса, пока Люциус обхаживал всех сестёр Блэк по очереди и наконец не нашёл утешения в сильных руках гриффиндорского ловца. Она драматично прикладывает ладонь ко лбу и заливается смехом. - Окститесь, такой бред ещё придумать надо, работёнка для мисс Скитер. А ещё раз услышу, как Вы полощете чьё-то имя из вышеупомянутого списка «Топ-10 хогвартских сплетен», проснетесь жабами и будете до бородавок на заднице квакать в хоре. Люциус Кто бы мог подумать, что Лили Эванс поучаствует в процессе защиты нескромной персоны Люциуса Абраксаса Малфоя от неотвратимости грязных школьных сплетен? Да, верно, некоторые из них относились и к ней, однако сам факт того, что юная гриффиндорка вступила на путь истины и с уверенностью тащила туда малолетних болтушек, был просто феноменален. Казалось бы, какое ей дело до того, что говорят не в меру осведомлённые третьекурсницы? Люциус и сам мог попросить их перестать так активно полоскать его имя и при этом пялиться на него из-за стеллажа, но посчитал такое вмешательство ниже своего достоинства. Время ещё тратить на них… и тут как тут Эванс! Стало быть, была здесь, услышала и решила влезть в разговор. - Я так рада, что больше нет необходимости скрывать. Скрывать что? Люциус не отрывается от книги, перелистывает страницу и, навострив уши, цепляется за следующую фразу всем своим сознанием. Едва держась от смешка и ехидного «пиджак могла бы и вернуть, коль горе твоё не столь велико», Люциус нарочито небрежно откладывает томик с описанием тёмного заклинания, которое заставляет кровь в венах бежать с утроенной силой, тем самым запуская сердце вскачь, в результате чего у трупа проклятого диагностируют инфаркт. Вытянув под столом длинные ноги, капитан слизеринской команды скрещивает руки на груди и наконец поворачивается, чтобы видеть всех участниц представления воочию. Пламенная и объективно угрожающая речь грязнокровки подходит к концу, и по библиотечному ряду с многочисленными фолиантами на полках, не без маленького эха, пролетает ехидное «ХМ!» от слизеринца. - Жабы, Эванс? Серьезно? Фи, как банально, - юноша кривится, как будто ему в рот кусок лимона угодил. Сардоническая «острая» усмешка искажает тонкие черты аристократического бледного лица, делая Люциуса похожим на Абраксаса гораздо больше, чем он сам может себе представить. – Зачем только влезла со своими комментариями, я не успел послушать насколько прекрасен мой лик и кто из них больше прочих мечтает стать новой миссис Малфой. Покрасневшие девчонки теперь молча открывали рты, поочередно глядя своими округлившимися глазенками на ту самую «пару из сплетен и слухов», о которых они только что говорили, как им казалось, незаметно и тихо. Ещё больше их смутил прохладный тон Ледяного принца и его намёк на то, что он всё уже успел услышать, и что примерно догадался о каких влажных девичьих грёзах видят сны все три болтушки. Люциус готов был биться об заклад, что у кудряшки со Слизерина есть, как минимум, десяток надписей на всех возможных поверхностях с текстом: «Миссис Шарлотта Малфой». Да-да, с теми самыми «милыми» завитушками и сердечками над буквами. И обязательно цветные чернила. Розовые. - М-мы не хотели… - начала было бойкая гриффиндорка, но, увидев насмешливый взгляд Люциуса и его произнесенное одними губами «кыш отсюда», умолкла, снова покраснела, опустила глаза и пихнула локтем когтевранку, мол, давай, тикаем з городу Парижу, пока эти двое не начали глумиться ещё больше, а староста-Эванс и вовсе не сняла баллы. Надо отдать им должное: подруги оказались смышлёными, улепетывали все трое быстро, слаженно и бесшумно. Как мышки. - Репутация милой и доброй старосты отныне полноправно переходит к Андромеде, - не без злорадства, пафосно комментирует сей демарш Малфой, переведя взгляд холодных голубых глаз со спин девчонок на рыжую грязнокровку. Он напоминал айсберг, который только что сокрушил «Титаник» и теперь тихо праздновал, внутренне ликуя, свою безоговорочную победу над тем, что прежде вызывало у общественности трепет и восхищение, а ныне –скорбь и утрату. Он прекрасно понял, что сплетницы-третьекурсницы будут распространять угрозу Эванс превратить их в жаб с бородавками по всей школе со скоростью лесного пожара. – А ты стала злобной любительницей земноводных почище коротышки Флитвика. Тот славился своей трепетной симпатией к зелёненьким лягушкам и большим жабам, которыми из года в год снабжался школьный хор не без его же умелой подачи. Мазнув по всему телу Эванс от макушки до пят безразличием с примесью лёгкой, снисходительной презрительности во взоре, Люциус подтягивает старую, но от этого не менее полезную и драгоценную книгу к себе поближе, и вновь погружается в любопытное чтиво, ошибочно считая, видимо, что разговор окончен. Лили «Ты являешься живым напоминанием того, что я не совершенна, того, что и на Солнце есть пятна.» Эванс улыбается сплетницам, и её улыбка не обещает ничего хорошего, она словно вспорота скальпелем и зияет кровавой раной, обнажая хищный оскал, пока в болотных топях гриндилоу уже разрывают их на маленькие сувениры. Одну за другой. Староста была лгуньей и от этого ненавидела ложь ещё сильнее, особенно ту, которая пачкала своими грязными руками знакомых ей личностей (и её саму заодно). Гриффиндорка смекает, что лучше угроза, которая, вероятно, заставит болтушек хотя бы на время придержать язык, чем снятие баллов с факультетов, они достаются непосильным трудом и негоже отнимать их из-за куриц, у которых в голове ветер свищет вперемешку с влажными фантазиями на тему Малфоя и компании. Где-то сбоку раздаётся его хмыкание, видит Мерлин, помяни чёрта и он появится. Присутствие Ледяного принца и его ехидное замечание придаёт ещё большее ускорение опальной компании, что спешит убраться из библиотеки, переваривая в своём крохотном мозге случившиеся события. - Не помню, чтобы я участвовала в конкурсе «Впечатлим Люциуса Малфоя своими неординарными предложениями!», - она смотрит в сторону блондина, препарируя его заживо, сжимая в руке те самые записки болгарского колдуна. Ей жаль переплет книги, иначе она уже двинула бы по этой кислой мине. Это из-за него они попали в директорский шкаф, который обернулся для неё визитами к миловидному, но всё же мозгоправу. «Лили, Вы можете рассказать мне обо всём, что случилось». Ага, как же, держи карман шире. Зеленоглазая колдунья изображала стеклянный взгляд и симулировала беспамятство (влезть в лисью голову они не могли), поэтому колдомедик из раза в раз приглашал её на беседы и выдавал зелье, которое помогало соседкам по комнате высыпаться и не пытаться придушить Эванс, которая орала, как резаная. - Ещё успеешь их догнать и наслушаться всласть этого бреда. То, что ты подрался с Лестрейнджем, правда? Тонкая нить любопытства вьётся вокруг медных волос, почти осязаемая, как серебро воспоминаний Малфоя, которыми он любезно поделился в кабинете Альбуса. Проклятый вечер стал началом её личного ада и Лили планомерно проходила все его круги. - Репутация милой и доброй старосты отныне полноправно переходит к Андромеде. - Вполне заслуженно, - пожимает плечами рыжеволосая колдунья, Меда была достойна этого звания, как никто другой, - Разве что в гастрономическом смысле. Подумаешь, жабы! Иногда Лилс переживала, что схарчит Питера во время их анимагических прогулок, ведь животные инстинкты нет-нет, да и брали верх, а крыса из него получалась больно аппетитная. Она встречает его взгляд, что скользит по ней, как бесстрастный сканер, и выгибает бровь, мол, чего пялишься, не разглядел в прошлый раз? Тем временем голубой кварц возвращается к прочтению, вероятно, занимательной литературы. - Кстати, профессура подозрительно молчит, я так полагаю, что наказания удалось избежать? Люциус - Тебе и не нужно, ты всё равно проиграешь, - скучающе растягивая гласные в словах парирует Люциус, едва не зевая. На его лице такое выражение, как будто ему уже всё про этот мир известно, он уже все понял и хочет только одного - умиротворения. А Эванс, как бы ни была она изобретательна, могла удивлять его раз в пятилетку. Не обратив должного внимания на уничтожающий взгляд рыжеволосой грязнокровки, Малфой невозмутимо перелистывает пожелтевшую от времени страницу старой книги. «Разве что в гастрономическом смысле.» Ледяной принц кривит пухлые губы, ему этот деликатес показался отвратительным. То ли дело русская кухня, которой так щедро кормит его крёстный каждый раз, как они пробираются на тусовки в Россию. А как его сёстры умеют готовить, м-м-м! Сказка! Никакие земноводные в соусах производства французских кулинаров не могли сравниться с картошечкой пюре и запечённой уткой в апельсинах. А салаты?! Это какое-то произведение искусства! Выгнутая бровь гриффиндорки встречается равнодушным взглядом. Голубые льды недвижимы, окутаны холодом и многовековым морозом, что не знал ни любви, ни привязанности большей, чем была у этого сломанного ребёнка к своей матери. Вероятно, поэтому в его списке наиболее «вкусных» жертв были именно блондинки с хрупким телосложением и болезненной бледностью. И глаза. Обязательно голубые. Пухлые губы, ровные белые маленькие зубы... Люциус моргает, прогоняя наваждение. Он давно не спускал с цепей своих внутренних зверей, а они изо дня в день требовали новой порции крови и чужих страданий. Новых криков, новых слёз. Влажные дорожки чертили по женским припухлым (по-юношески) щекам свои путеводные карты, по которым «голубой лёд»* глаз слизеринца неспешно достигал шеи и ключиц, а он сам сладко облизывал обескровленные сухие губы. Девушка задаёт вопрос и ему приходится сосредоточиться, чтобы ответить на него. Он упирает взгляд в книгу и деланно-равнодушно, даже безжизненно, отвечает: - Скажи мне, Эванс, ты вуайеристка? Если ты хочешь поговорить, то подойди ближе. Понимаю, что, возможно, в твоём захудалом ауле принято перекрикиваться с одного края деревушки до другого, но меня воспитывали иначе. Я предпочитаю приватные беседы. Не хватало ещё, чтобы их тут слушали все и каждый. Его растили как джентльмена, а джентльмену не пристало разговаривать на повышенных тонах даже со слугами на расстоянии большем, чем пара метров. Между ними два стеллажа, ему неохота напрягать свои голосовые связки только потому, что грязнокровке взбрело в голову побеседовать. Захлопнув книгу, юноша плавно поднимается с места, чтобы унести её обратно в Запретную секцию. Он оставил попытки сосредоточиться на чтиве, поскольку сегодня в библиотеке натуральный балаган. *Голубой лёд - сильный наркотик, привыкание возникает уже после первого применения. Кристаллическое вещество, очень похожее на мелкие осколки стекла или крошки льда белого или голубоватого оттенка. По своему действию схож с адреналином, поэтому оказывает сильнейшее адреномиметическое действие на периферическую нервную систему. Действие его начинается практически мгновенно сразу после употребления. Первое, что ощущается — это сильный холод, этот эффект и стал причиной названия «голубой лед». Сразу после ощущения прохлады возникает чувство необыкновенно сильного наслаждения, которое длится несколько минут. Далее наступает состояние эйфории, счастья и удовлетворения. Лили Гриффиндорка проглатывает колкость, что французскими булавками спускается вниз, царапая язык и горло, ядовитым остриём выводя каждое слово, что выползло из слизеринского рта. Внутри неё и без того зреет вулкан неконтролируемой, почти животной агрессии, которая готова вывернуть её ребра наружу, пока жертва в виде Ледяного принца не зальёт своей кровью мягкий палас библиотеки. Из-за него ей пришлось взять небольшой перерыв в рандеву, что приносили долгожданное облегчение. Словно скальпелем вскрывался нарыв, освобождая ту гниль, которая насквозь пропитала юное тело. Возможно, дело действительно было в грязной крови? Или в безумной и неправильной привязанности, которая проросла через каждый её порез цветущей вишней? Цветов с их последней встречи стало больше, они тонкой вязью опутывали её руки, иногда дублируя прошлые раны. Это не помогало, напоминая скорее заменитель, лишённый прежней остроты, словно почувствовав другой вкус боли, колдунье перестало хватать этого. Слишком пресно. «Скажи мне, Эванс, ты вуайеристка?» Насмешливый тон барабанщика, репетиции с которым сводились, по большей степени, к молчанию. Точнее пению и стремительным исчезновением после, будто бы оставаться наедине было выше её сил. Отчасти это походило на правду, ведь для Лили он стал лишним напоминанием о том, что свет в ней такой же фальшивый, как и она сама. Мерзко, на губах с завидной регулярностью проходился отвратительный вкус, который было ничем не перебить. Фантомная аура неудавшегося поцелуя не могла стереться ничем другим, и Лилс предполагала, что ей придется снять кожу с губ и нарастить её заново (не помогло бы). Взгляд тёмных омутов, что начали опасно светлеть, уходя в какой-то странный жёлтый, проходится по окружению библиотеки. Их, действительно, слушают, не все, но некоторые так точно. Сплетники, которым одного только пересечения взглядов или в принципе нахождения в одном месте достаточно для того, чтобы разнести очередной бред. Гриффиндорка поджимает губы, решая, что ответит подойдя близко настолько, что пугливый до чужих прикосновений Люциус, взвоет. Их поглощает скупое освещение Запретной секции, ровно в тот момент, когда Лили выставляет руку с книжкой вбок, воздавая по заслугам этому слизеринскому выскочке. - Так достаточно близко, чтобы тебе не пришлось напрягать голосовые связки? - она стоит непозволительно близко, сминая его личные границы, как неудавшееся эссе, а тёплая кровь (не такая и голубая) из разбитой корешком книги губы стекает по подбородку. Лили смотрит на багрянец почти заворожённо, скорее ощущая, как пульсирует место удара. Словно акварелью по холсту она мажет кровавую дорожку по шее, обводя кадык, повторяя его движение по кромке губ, чтобы затем попробовать. Как он говорил, кровь отличается на вкус? Люциус После того феерического косяка с их не менее феерическим появлением в кабинете директора (выпадение из шкафа двух молодых людей ещё никогда не было настолько по-разному интерпретировано), они с гриффиндоркой старались не пересекаться. Не сговариваясь, будто бы не желая подогревать школьные слухи об их интрижке, в которую кто-то свято верил, а кто-то откровенно обсмеял. Люциусу, честно говоря, было не до неё, он окунулся головой в учёбу и предстоящий матч по квиддичу, желая выиграть у Когтеврана во что бы то ни стало. Совсем скоро они встретятся с орлами на поле и вот тогда его капитанский значок должен воссиять над всеми, кто утверждал, тихо иль громко, что он не способен привести команду к победе. Что он - лишь тень своего отца. Что он не достоин ни быть наследником Абраксаса Малфоя, ни женихом Нарциссы Блэк. Таких было немного, но они были, и типичная броня Люциуса для таких уникумов всегда наготове. Он отражает все насмешки своим необъятным эго, манерами аристократа от лучших учителей и непрошибаемым хладнокровием. Поэтому встретить её в библиотеке и поговорить при всех... было своего рода первым опытом после того инцидента. Малфой мог сколь угодно много говорить о том, что ему безразлична и она, и её персона в целом, но он был рад, что Эванс, та, что настоящая, вернулась. Ему было привычнее видеть в её глазах неприязнь, знать, что она не станет нарушать его пространство, Мерлин упаси, целовать его, потому, что верит «в лучшее в нём», что не задержится на репетиции, чтобы перебросится с ним парой фраз и уж тем более не станет слишком сильно ворчать на тему того, что их с Блэком перепалки заметно участились. А ещё он втайне надеялся на то, что она сама придёт за новой порцией того «героина», которым он её наградил в мае того года. Что она если и не вспомнит, то прокрутит в голове сотни десятков раз то, что увидела в Омуте Памяти, и потребует что-то вроде повтора. Но на своих условиях. Быть может, он бы даже согласился, ведь не успел как следует распробовать пресловутую «обоюдность». Тогда всё было быстро, сумбурно, он просто сливал в неё свой негатив, свои проблемы и свою озлобленность на мир и всех вокруг, но никак не ожидал почувствовать отклик своей тьмы в её по-весеннему зелёных глазах. Кто же знал, что героическая Лили Эванс насквозь пропитана мраком? Ледяной принц неспешно пересекает библиотеку и входит в суховатую, пустынную тишину Запретной секции. Здесь время течёт иначе, как будто ты в некоем коконе анабиотического свойства. Он, кажется, даже моргать стал медленнее. Может быть, эта своеобразная сонливость и расслабленность подвели его, обычно с реакцией у Люциуса был полный порядок (подтверждение этому было поле для квиддича), но с Эванс как-то всё изначально пошло по пизде. Ему в лицо прилетает книга, точнее, её корешок. Острым концом кожаный переплет с металлической огранкой впивается в нежную кожу нижней губы, мгновенно разорвав мягкую защитную ткань. Алая (не голубая), чистейшая кровь истинного волшебника, тёплая и горячая, не в пример её обладателю, молниеносно выступает в месте ушиба, а Люциус по инерции отклоняется назад, делая шаг и упираясь лопатками в полку с книгами. - Так достаточно близко, чтобы тебе не пришлось напрягать голосовые связки? Он не торопится с ответом, трогает кончиком языка ранку на губе, запуская тем самым каплю крови вниз, к подбородку и ниже. Но убрать, стереть её рукой Ледяной принц не успевает - словно загипнотизированная, виновница его неприличного для джентльмена вида подаётся вперёд, поднимаясь на носочки. Лицо Эванс (и как наглости только хватило?!) слишком близко, он чувствует тот самый запах, который отложился где-то на подкорке, клубника и мята, чувствует и тот фантомный вкус её губ, который, понятное дело, был лишь иллюзией. Приподнимая бровь, Малфой не успевает уточнить, что она, гоблин её пожри, решила сделать: Лили Эванс, местная пай-девочка, олицетворение всего, что так чтят на факультете Гриффиндор, просто сметает его личные границы, обращая их в снежную пыль. Она, как и в тот раз, налетает на него рыжим огненным тайфуном, оставляя после себя влажный и ещё тёплый след от своего языка. Обводит по контуру дёрнувшийся от неожиданности кадык и поднимается выше, к губам. И, мать её Моргана, облизывает его рану. Вернее губу. Или рану? Нет, она переходит на верхнюю, решив прорисовать кровавый контур и там, а не только на бледной шее слизеринца. Люциус размыкает губы, не желая больше изображать статую и под сверкнувшее сияние медленно сужающихся ледяных глаз коротко и ёмко отвечает, обдавая её своим дыханием: - Я бы сказал, даже чересчур. Ей вообще не кажется, что она как-то слишком уж близко, нет?! Вроде бы по её гонору было понятно, что сюда грязнокровка явилась только за тем, чтобы в очередной раз устроить ему скандальную сцену и гордо уйти после этого. Но теперь.. этот жадный блеск в глазах, эта мания попробовать его на вкус, граничила с безумием. И тем, что ощущал он сам, когда очередная бабочка попадала в его паучьи сети. Дежавю на грани фола. Уж больно всё это напоминает каморку, только в роли Эванс теперь он. - И как? - он честно старается придать своему голосу отстранённость и безэмоциональность, но его, возможно, выдают сверкнувшие в полутьме Запретной секции холодные глаза. Ему и вправду интересно. Нужно было бы спросить, какого тролля она вообще творит своей книжкой, но вместо этого.. - Понравилось? Провокационнее не придумаешь, но они тут одни, их не слышно, и если даже библиотекарь покажется, они уловят звуки его шагов за несколько стеллажей отсюда. Они в глубине библиотеки, вокруг - вековые фолианты, скрывающие свои тайны стократ лучше этих двоих малолетних волшебников. Маски сняты и брошены к ногам друг друга, но надолго ли? Как скоро покроется коркой безразличного льда живая мимика Ледяного принца? Лили Зона отчуждения между теми, кто уже почувствовал друг в друге отклик, болезненно-сладкий, ширится и растёт. Она облекается в молчание, отсутствие даже малейшего повода для подтверждения слухов, что волной цунами прокатились по школьным коридорам, оседая в кулуарах, передаваясь из уст в уста, обрастая всё новыми подробностями. Совершенное безразличие, доведённое до абсолюта; оно ледяной коркой покрывает кожу, за которой жаром пышут чужие воспоминания. Такие яркие, такие вкусные, словно застрявшие в её голове на репите, возвращаясь бесконечными повторами мучительной пытки. Каждый кадр гарпуном проникал в подреберье, выворачивая наружу всю густобитумную тьму, вязкой нефтью оседающую на кончиках пальцев, тянущуюся из острия волшебной палочки неизменно тёмным «Секо», но этого было мало. Недостаточно. От того ли, что древко не было зажато не в ладони слизеринского принца? Лили думала о том, чтобы зацепиться за слова блондина, который в качестве шутки предложил ей продолжить рандеву в каком-то тёмном месте, не ожидая, что она согласиться. И Эванс поступила как должно, обходя снежинку по дуге длинной в километр. Кто же знал, что голубой кварц будет поджидать её в библиотеке, а парфюм, которым до сих пор пах его (её?) пиджак, коснулся сознания мягкой волной, сменяясь ароматом крови. Три. Два. Один. Тумблеры переключаются, когда багрянец мажет по аристократичной, бледной коже. Хищник внутри поднимает голову, расширяя зрачок до предела, сдвигая изумрудную кайму. Лёгкий перестук: его лопатки впечатываются в книжные полки, пока Лили сокращает расстояние, становясь выше (Мерлин, какой же он каланча). Острие языка касается кожи на манер кинжала, грозясь вспороть его горло, обводя кадык, что неспешно дёргается под её движением. Кровавое крещение проходит по подбородку, прямиком к точке невозврата, что Гордиевым узлом зияет на пухлых губах. Росчерк языка, словно перо, что перечёркивает три месяца нахождения в слепой зоне, практически дублируя майский вечер. Пока Лили смыкает кромку зубов на нанесённой старинной книгой ране, она оттягивает нижнюю, наконец-то выпуская его из плена безумия. - П.о.ч.т.и, - отзывается колдунья, впиваясь в фигуру напротив прицелами глаз, ей лишь на мгновение кажется, что сквозь иней проступает толика интереса. - Недостаточный эмоциональный отклик, скучно, - он узнаёт свои же слова, наблюдая, как пряди огненных волос приходят в движение, а гриффиндорка разворачивается, явно чтобы уйти и оставить все вопросы без ответов. Люциус Где-то за этими многочисленными стеллажами с книгами бурлит жизнь. Она, словно муравьи в муравейнике, несётся по чужим жилам, распускаясь маковым цветом под кожей разных оттенков: от светло-бежевой до густо-коричневой. Кровь - это жизнь, ведь без неё человеческий организм не в состоянии функционировать. Отбери у него слишком много и твоей жизни придет конец. Где-то там, за тысячью книг, сидят ничего не подозревающие студенты. Им невдомёк, что здесь, в глубине Запретной секции, разворачивается настоящая трагедия в двух актах, достойная любых театральных подмостков. Хорошая девочка стала плохой и решила, что она - хищник, а не жертва. Вероятно, лисица поднимает в ней голову, не иначе, поскольку Люциус чувствует на своих губах вслед за горячим языком острую кромку зубов. Хочется сказать «шах и мат, ты снова почти целуешь меня и даже не под Империусом», но ему что-то мешает. Любопытство. Всё-таки, они сейчас наедине, и можно слегка раздвинуть свои привычные границы такого Ледяного и такого принца. Можно показать ту самую тьму, что явилась грязнокровке во всей своей красе майской ночью возле кабинета Слизнорта. Эванс оттягивает его губу и наконец отпускает, прошивая пронзительным зелёным взглядом насквозь. Что она хочет там найти? Вековые льды, тишь... снега? Промёрзшее до посинения нутро Малфоя неказисто и может привлечь своим тусклым блеском лишь не сведущих в бриллиантах людей. Некоторые девушки покупались, надеясь, что если им повезёт, они дойдут до точки невозврата, туда, где уже не будет такого саркастичного и педантичного юноши из чистокровной семьи с её обязательствами и завышенными требованиями. Но никому ещё не везло. Все и каждая не проходили и трети ледяной пустыни, замерзая насквозь. Кай уже давным-давно сложил слово «ВЕЧНОСТЬ» осколками льда и был не прочь попробовать людские эмоции на вкус, интуитивно зная: выбирать нужно именно негативные. И как же «повезло» Эванс, что она буквально источает эти негативные эмоции. Он, как пёс, чует сладкое, сочное мясо и желает заполучить его немедля. Его звери звенят цепями, когда девчонка говорит краткое «п.о.ч.т.и». Люциус склоняет голову на бок и вновь трогает кончиком языка разбитую губу. Ранка жжётся от слюны, пульсирует, сосредотачивая часть ощущений на себе, а Малфой неотрывно следит за лицом грязнокровки, ища там что-то, что подскажет ему ответ на неведомый вопрос. Скучно? Он ухмыляется, растягивает губы и чувствует, как кровь является вновь. Он слизывает её привычным движением, как будто делал так миллион раз (а может быть, так и есть). Смотрит, как взметнулись рыжие кудри, а прямая спина гриффиндорки заменяет её бледное веснушчатое и наглое лицо. - Лгунья, - шёпот Люциуса похож на хруст только что выпавшего снега под ногами, на ветер, несущий с собой мириады снежинок, жалящие морозом твою открытую кожу сотней иголок. Он не станет останавливать её за руку, как будто боится, что стоит ему её коснуться и что-то произойдёт. Что-то, чего им обоим не стоит переживать. Невозможно сказать, были ли майские события точкой невозврата для них обоих, но то, что что-то поменялось - определённо, да. Ледяной принц почувствовал новый источник своего наслаждения и теперь не мог понять, верны ли его ощущения. А она? Что тут делает она? Что сейчас произошло? Ответ прост: ей так хочется. Иначе она бы уже неслась отсюда к себе в гостиную, проклиная его чрезмерно холодный вид и пустые глаза. - Тебе понравилось, - вкрадчиво поясняет он свою догадку. Левая рука сжимает книгу, правую он лениво засовывает в карман брюк. И не делает попытки отойти от стеллажа, нет, продолжает упираться лопатками в книги. - И каков я на вкус, Морковка? В отличие от слов, живой и не столь холодный взгляд буравит её спину с любопытством художника, которому не терпится разгадать смысл сотворённого шедевра. - Какого отклика ты ждала? - продолжает рассуждать вслух Люциус, издевательски поднимая очи к потолку. - Разбила губу, облизала, укусила... нарушила мое пространство. Снова. Знаешь, Эванс, некоторые получали свои шрамы и не за такое нахальство. Он ждёт, намеренно провоцирует, желая получить ответы на свои многочисленные вопросы. Лили Медь, курсирующая по жилам волшебников, обладает силой особой притягательности. Рубиновая, насыщенная магией, словно шампанское пузырьками, она будоражит внутреннего зверя, что неизменно поднимает голову, потрясая цепями, сдерживающими её ранее. Их звон отчётливо слышит Ледяной принц, прекрасно понимая, что к чему. На гриффиндорском солнце были невыносимо тёмные пятна, что патокой пачкают пальцы, оседая липкой паутиной на каждом, кто решится их коснуться. Тёмный ил болотистых глаз обволакивает, пытаясь затянуть снежинку в круговорот вопросов, на которые Лили не планировала отвечать честно. Холодные океаны напротив острыми краями льдин царапают её нутро, оседая в воспалённом разуме загадкой «Что ты там пытаешься найти?». У рыжеволосой колдуньи нет ответа, лишь странное ощущение дежавю, что перемалывает её, меняя местами палача и жертву, давая ощутить вкус. Вкус прохладной кожи смешивается с теплотой багрянца, оседая на языке патовой сладостью, отравляя её изнутри. Эванс старается перебороть нахлынувший мрак, но ей недостаточно, ведь чтобы оттолкнуться от дна, необходимо сначала ощутить его острыми лопатками. Она пытается спастись бегством, но её пронзает змеиный шёпот «лгунья». Он бьёт ей в спину, проникая чёрными аспидами в ушные раковины, жаля её сознание, заставляя прекратить бег, замереть, оглохнув от собственного биения сердца. Чёртов Малфой, не мог постоять тихо, позволив ей в компании своих демонов покинуть Запретную секцию. Ковровое покрытие скрадывает разворот и медленный, неторопливый шаг. Эванс наклоняет голову влево, мажет по фигуре слизеринца взглядом, рисуя знак бесконечности с головы до пят и обратно, зеленью бутылочного стекла потроша его вены, одну за другой. - А зачем тебе правда? - один из самых искусных лгунов так жаждет докопаться до истины, что остаётся только натягивать его жилы неизвестностью, - Впрочем да, мне почти понравилось. Его личное пространство вновь попирается рыжим ураганом и тонкие ноздри втягивают металлический аромат. - Не знаю, в Омуте Памяти ты был более эмоциональным, а сейчас похож на снулую, мороженую рыбу. Не нравится быть по другую сторону? Перед её глазами из серебряных нитей сплетается сцена, в которой его губы испачканы её кровью. - Я не некоторые, Малфой, и сама решу: как и когда, - Лили поднимает голову, впиваясь взглядом в льды, но неизбежно соскальзывает на разбитую губу. Люциус Рыжеволосая гриффиндорка разворачивается к нему, нарочито-небрежно оглядывая его с ног до головы. Чем ниже опускается зеленоватый взгляд двух любопытных омутов, тем язвительнее становится его усмешка. Кажется, что он весь соткан из насмешливости и гонора. А гонора у Малфоя было столько, что позавидовал бы сам Темный Лорд. Остановилась. Повернулась. Подошла ближе, снова рассекая своим любопытным острым носом в конопушках его биологическое пространство, совершенно не заботясь о том, что между их телами какие-то сантиметры. Даже не с десяток. Его снова обдает запахом грязнокровки: шампунь с чем-то цветочным, клубника, мята, прогретые солнцем яблоки и лес. Первый вопрос Люциус оставляет без ответа. На вторую реплику реагирует дёрнувшимся уголком губ и странно блеснувшими голубыми глазами, что как наркотик пронизывали каждую пору на лице Эванс, забираясь ей под кожу сотней кристаллов из чистого льда. «Почти понравилось» - она лукавит. Снова. Неужели ещё не поняла, что врать ему нужно более убедительно, он раскусил её ещё тогда, когда она воинственно размахивала здесь своей книженцией. И сейчас последует его ход. Всё это - шахматная партия, где проигравший будет вынужден упиваться чувством поруганного достоинства и смаковать крах своей гордости. - А разве я по другую сторону, Эванс? - вкрадчиво уточняет намеренно ласковый Ледяной принц, чей голос обманчиво мягок и от того не менее опасный. Он приподнимает подбородок, не спуская с неё глаз. Его взгляд буравит её, будто бы говоря, что он все прекрасно понял, возможно, даже то, что она ещё не до конца осознала. - Разве это мои шрамы кровят день ото дня? И он сейчас не про материальное подтверждение, он скорее про... ощущения. Про зуд, который она ощущает и оттого не может спокойно выдохнуть. Возможно, её тело не просто хочет повторения, возможно, оно жаждет его не меньше, чем воспалённое сознание девчонки, что привыкла видеть в глазах смотрящих искреннее восхищение и теплоту. Но здесь она видит лишь мрак, холод и лёгкий интерес. Интерес к её внутренним зверям, что мечутся в ней подобно лисам на привязи. Он толкается затылком, прекратив упираться головой в книги. Голубые глаза ныне параллельны зелёным и в них нет более вопросов, только понимание и подбадривание на всевозможные безумства, которые она рисует в своих мыслях с того самого момента, как увидела его кровь. - Ты ведь пошла за мной не просто потому, что тебе хотелось высказать мне своё недовольство, - шёпот Люциуса возле её губ - опиум, разъедающий мозговые клетки и обращающий их в морозный дурман, растекающийся по венам мириадами льдинок. Они отравляют тело, добираясь до главного органа - сердца. Если осколки ещё не попали туда, то они чудо, как близко. - Причина в другом, не так ли. Верно, она сама решит когда. Уже решила? Или в процессе понимания? Малфой прищуривается, облизывает губы и едва успевшую покрыться сукровицей ранку, смазывая проступившую кровь. Её солоновато-медный привкус распускается на языке чистокровного волшебника буйным цветом, опаляя грани сознания неистово стучащим в висках желанием получить что-то большее. И не своё. А вот грязнокровка, похоже, не прочь повторить, иначе почему её глаза так и примагничивает к его разбитой губе, будто кровь его - её наркотик? Прохладные пальцы оплетают девичью шею на манер дорогого колье, которое принято преподносить любимой женщине по очень особенным датам. Они не давят, как прежде, скорее придерживают её голову чуть выше, приподнимая подбородок, словно корсет, поддерживающий леди в любые моменты и не дающий спине прогнуться под изменчивый мир и обстоятельства. Кончик языка снова проходится по своим губам, будто проверяя, последует ли взгляд зелёных глаз за ним. - Удиви меня. "Как и когда?" Лили Ухмылка напротив источает всю напыщенность павлинов планеты Земля. Если бы твердь могла прогнуться под ботинками Люциуса Малфоя, под гнётом его непомерного эго, он прошиб бы голубой шар насквозь. Совершенно невыносимо! Её взгляд царапает по разбитой губе так явно, что становится ясно, что (или кто) именно сейчас удерживает внимание колдуньи в этом пространстве между стеллажами с ветхими книгами, к запаху которых примешивается разделённый надвое кислород, холод и вешний лес. Они настолько полярны, что даже пахнут иначе, впрочем, мята находит отражение и в верхних нотах слизеринца (зубная паста или освежитель для полости рта?). Последний ей бы пригодился, ведь слюна разгоняет по организму гриффиндорки чистую кровь, что будто бы плавит её изнутри, требуя больше. Ситуация патовая, и Эванс надеется, что его ледяное величество просто оттолкнет её, закончив диалог, как было в репитиционной. Их отнюдь не шахматная партия гляделок, где каждый пытается найти что-то в своем оппоненте и, пощади Мерлин, находит. Время вокруг замирает, становясь пластичным, пока догадки, одна за другой, переключают тумблеры, встречаясь с «голубым льдом», что змеиным ядом окутал каждый её шрам, выжигая его изнутри. Вкрадчивый голос Люциуса заползает под высокий воротник водолазки, холодит позвонки, заставляя волну мурашек подняться, как подтверждение собственного фиаско. - А разве не тебя гложет отсутствие отклика в глазах смотрящего? - Эванс ощетинивается драконьей чешуёй, прекрасно понимая, что Малфой прав, однако принимать свой проигрыш Лили не собиралась, желая свести его хотя бы вничью. Она смыкает свободную от книги ладонь на собственном запястье, силясь сдержать бушующий ураган из эмоций, которые сквозят через прицелы чёрных, расширенных зрачков. Они впиваются лисьей хваткой в пустоту и холод, которые перемежаются толикой интереса в льдистых озёрах, что смотрят на неё сверху вниз, выводя иллюзорную параллель. Чужой шёпот опиумным дымом травит её, выворачивая правду наружу, неизменно приковывая взгляд к этой грешной губе, что сочилась сукровицей. Эванс следит за каждым его движением, провожая траекторию языка, в то время как нежная кожа на шее горит от касаний прохладных пальцев, придерживающих её. В чужую ладонь бьётся жилка, рвано отстукивая бешеный ритм сердца. К горлу подступает ком, пока колдунья шумно сглатывает. Книга падает на мягкий палас, раскрываясь где-то на середине, пока Лили цепляется за его предплечье, где со временем засияет тёмная метка. Гриффиндорка сжимает ткань рубашки, находя мнимую опору, поднимаясь на мысках, сокращая чёртово расстояние до миллиметров. - Ты, я, «Секо». Добровольно, по обоюдному согласию, - староста медленно выводит перспективу их совместного времяпровождения, - Визжащая хижина. Если Эванс всё же решит осчастливить Малфоя криком, лучше, если это будет в том месте, которое с периодичностью наполняется воем. Сень темных ресниц дрожит, когда она замечает, как губа снова набухает рубином. Тяжёлый выдох наполняет пространство, пока чужая кровь размазывается по тёплой коже. Люциус - А разве в данном случае отклик отсутствует? — с нескрываемой иронией вкрадчиво спрашивает Люциус, сейчас напоминающий скорее даже не ядовитого змея, а большого кота, который даже не смотря на свои нескромные размеры ступает по хрустящему снегу неслышно и мягко, оставляя жертве наивное неведение о его повышенной опасности и чрезмерной близости. И, будто сотканный из тьмы и снега, игриво взметнулся, дёрнулся и опал бело-чёрный хвост позади его обманчиво субтильного силуэта. Если бы Люциус попал в мир, где есть несколько «отражений» твоего «Я» в животных и окружающих объектах, то, без сомнения, это были бы змеи, павлины и снежные барсы. Он чисто на интуитивном хищном уровне чувствовал желания грязнокровки, что граничили с его настолько тесно, что даже не верилось. И ему можно было бы не заглядывать в эти зелёные лисьи глаза, которые безрезультатно пытаются доказать ему какую-то несуществующую «истину». К чему эта ложь? Она что, ещё не поняла, что лгать ему бессмысленно? “Тем более, когда ты не умеешь этого делать, Эванс.” Под его пальцами нервно бьется жилка гриффиндорки, будто бы напоминая, что перед ним всё ещё живой человек, и что она «слегка взволнована». Эванс шумно сглатывает, провожая его язык с каким-то маниакальным блеском в глазах, и Малфою уже понятно, что он выиграл. Можно не ходить на прорицания, эту девчонку он читает, как открытую книгу. Торжество утонуло в голубых льдах так же быстро, как воссияло. Он чувствует тёплую, почти горячую для него руку рыжей колдуньи на пока ещё чистом предплечье, скрытом дорогой тканью тёмно-зелёной рубашки. Светлая бровь приподнимается, когда он слышит «Ты, я, «Секо»». Ледяные проруби глаз наполняются легкой насмешкой, когда до ушей долетает «обоюдное согласие». Это что-то новенькое, но ведь Люциус именно этого и добивался, не так ли? Эванс ведёт себя непозволительно дерзко, сократив расстояние и без того не шибко большое до ужасающе тесных миллиметров, обдавая жаром своего дыхания неизменно ледяного принца Слизерина. - Договорились. Видимо, от движения губ края раны снова дали свободу капле чистой крови, что немедленно набухла, готовая соскользнуть к подбородку и перечеркнуть бледное лицо на манер катаны. Громкий для пустынного пространства Запретной секции выдох грязнокровки опаляет и губы, и рану, заставляя Люциуса судорожно втянуть носом воздух. Первая реакция - отклониться назад, убрать прохладные пальцы с тонкой девичьей шеи, забирая с собой частичку её тепла, которое тут же погаснет в оковах жидкого азота, текущего по венам непримиримого чистокровного волшебника-радикала. Вторая - слизнуть каплю, не дав Эванс возможности снова коснуться себя. Тонкие пальцы несостоявшегося пианиста словно обжигает чересчур тёплая кожа колдуньи, а ей все мало: не в меру прыткие губы размазывают злополучную кровь, проходясь невесомым касанием по его ране. Это всё слишком напоминало поцелуй, тот, на который он не соглашался, который привёл их к шкафу и прочим интересным делам с Дамблдором и Слизнортом. Малфой застывает, пытаясь понять, что на этот раз «не так»: то, что она сделала это без предупреждения или то, что это сделала она?! И что это вообще? Попытка скрепить сделку кровью и поцелуем одновременно? Ещё эта бесячая фраза про снулую мороженую рыбу… это вообще к чему относилось?! По сути, Эванс уже пополнила счётчик тех, с кем он волей-неволей успел обменяться касанием губ, став третьей или четвёртой. Не сказать, что список обширен, не так ли? Но в тот раз она чуть ли не насильно решила попробовать его на вкус, сегодня новая стадия - кровь от крови. Почему-то каждый раз она вторгается в его пространство и позволяет себе вести себя так, будто они долбанную вечность знакомы. Но, по сути, они узнали что-то особенное друг о друге только на пятом курсе, да и то она забыла. Какая-то странная злоба поднимается в нём лютой стужей. Память мазохистки подбрасывает ему мысли о том, что даже свою невесту он поцеловал лишь пару раз и те - в щеку. Приветственное касание губами ласковых пальчиков Нарциссы не в счёт. В этот раз его пальцы не отталкивают её за шею от себя, скорее не дают двигаться, чуть сдавливая животворящую артерию. Видимо, найдя какие-то ответы у себя в голове, Люциус неспешно слизывает свою кровь с губ, мимолётно коснувшись кончиком языка гриффиндорки. - Раз уж мы в какой-то степени устанавливаем свои правила, - смешивая их дыхание, полушёпотом, отстранённо вещает Малфой, касаясь губами её губ и тщетно вглядываясь в зелёные омуты с пляшущими там гриндилоу. Он не знал, как лучше объяснить так, чтобы не вдаваться в подробности и при этом сохранить своё чёртово личное пространство. - То я хочу, чтобы ты предупреждала, когда решишь снова сделать ТАК. Если ты не заметила (а в твоих умственных способностях я склонен сомневаться), я не особый любитель… «тесных контактов». Обоюдное согласие. Ледяной взгляд голубых глаз из-под ресниц прожигает расширенные зрачки напротив, будто посылая электрические сигналы в самую глубь этих миниатюрных чёрных дыр. Три, два, один. Люциус тянет её за шею на себя, заставляя едва ли не упасть на него (хорошо, что цепкие пальцы грязнокровки нашли пристанище на его предплечье, иначе она бы точно упала). Вымазанные в чистой волшебной крови не одного поколения колдунов с богатейшей историей рода (и не только историей) губы сплетаются, настойчиво переходя грань между «просто поболтали» и «кажется, слегка увлеклись». Он отталкивается спиной и тазом от книжных полок, словно ему надоело быть бабочкой, пришпиленной к шёлку серебряными булавками на потеху коллекционеру. Ледяной принц толкает свою новую партнершу по «обоюдному согласию в Визжащей хижине» бёдрами к противоположному стеллажу, размыкая языком податливые губы и пригвождая её лопатки и затылок к книгам. Его личное чтиво падает на пол, глухо стукнувшись о старый паркет. Ладонь упирается в полку, пальцы сдавливают её край, пытаясь как-то справиться с собственными демонами, что звенят цепями в глубине его личного Тартара. И пусть Эванс спасибо скажет, что с такой же силой не сжимают её шею, в надежде переломить связь между позвонками. Запах гриффиндорки и вкус её губ смешиваются с медным, ржавым привкусом крови, воспаляя сознание двояким ощущением. Всё это противоестественно. Лили Тембр голоса Ледяного принца ласкает музыкальный слух, перебирая её нутро, играя на струнах жил, пытаясь докопаться до сути, обличая неумелую ложь. Звериное нутро ворочается, требует выхода, подпитанное толикой чужой чистой крови, бурлящей, оседающей на острие языка химическим ожогом от синтетического, ледяного наркотика, созвучного по своей мощи с ядом, от которого нет лекарства. Он течёт, облачаясь в бритвенные лезвия, вспарывающие её артерии изнутри, извлекаясь тонкими нитями сухожилий и вен, что аристократ беззастенчиво сжимает в своей прохладной ладони, смыкая на шее отнюдь не колье. Пятёрня отпечатывается на бледной, усеянной веснушками коже, оставаясь космосом, наполненным созвездиями. - А разве в данном случае отклик отсутствует? - Возможно, - медленно отвечает Лили, растягивая полуправду, как тонкую вуаль, которая вряд ли сможет прикрыть донельзя внимательные лазоревые озёра. Люциус словно мертвец, заледеневший труп, чьё лицо навсегда осталось безупречной маской тщеславия и высокомерия, она непременно украшена павлиньими перьями, и, возможно, кошачьим разрезом глаз, в которых зиждется лёд, ведь огонь, бушующий вокруг, не в силах растопить эту глыбу льда. Однако слизеринец выворачивает правду наружу настолько мастерски, замирая перед гриффиндоркой, как кот дорвавшийся до измазанной в сметане мышки. Только вот вместо полёвки перед ним лисица, в чьих глазах находят отражение чужие пороки. Она словно зеркальный калейдоскоп: дробит и множит безумие, под лязг кованых цепей, что раз за разом стегают всё сильней, проявляясь багряными рубцами, что принимают форму вишнёвого цветка. Он и есть сакура, каждый грёбанный порез, что остаётся на бледной коже, как фантомная тень майской встречи, что теперь была лишь очередной просмотренной кинолентой. Днём. Ночью же сознание подкидывало ей проблем, которые чётко знали грани её «выносливости». «Договорились». Сейчас она сама находится словно на ней, рискуя упасть прямиком в Тартар, размазывая медный багрянец по коже. Непозволительно близко. Непростительно и неправильно. Люциус Абраксас Малфой становится квинтэссенцией всего того, что «не», но отчего-то впадает в ступор, пока её дыхание обжигает в очередном несанкционированном «почти» поцелуе. Он скрепляет данность, служа определённой клятвой, окрашенная вкусом волшебной крови древнего рода. Пальцы на шее слегка сдавливаются, ощущая под подушечками прерывистые толчки грязной крови, бегущей по венам. Кончик языка аристократа едва касается губ, обходя собственные неприступные владения по контуру, слизывая карминовую метку, прежде чем начать. Шёпот звенит в голове сонмом, колокольным звоном, распадаясь, пока Лили вдыхает смешанный аромат, что крюком прошивает её память. Блондин открывает перед ней завесу, показывая лишь то, о чём она должна если не знать, то предполагать, и в касании губ тонет «обоюдное согласие». Информация щекочет затылок, проходясь вдоль спины чередой мурашек, заставляя задуматься - отчего Люциусу так не нравятся «тесные контакты»? Вариантов было великое множество, но раз уж они влезли в это пресловутое «обоюдно», то ей придется учесть и этот факт. В разуме Эванс мелькает комичная зарисовка, в которой рыжеволосая колдунья проходит мимо, выкрикивая «предупреждаю» и тикающий с села аристократ. Девушка даже думает разразиться этим старт-словом, но не успевает, утопая в черноте чужих зрачков и помыслов, когда в сознании Малфоя щелкает переключатель. Ледяной принц решил доказать, что он не снулая, мороженая рыба и его отклик может иметь вполне себе яркий окрас? Другой причины Эванс не видит, почти падая, судорожно цепляясь за предплечье (поди там останутся вбитые под кожу отпечатки её руки). Люциус сминает то мнимое расстояние, нивелируя, сводя к нулю пространство между ними, сам начиная этот донельзя жадный поцелуй, в котором у гриффиндорского солнца слетает последний налёт приличия, ведь они, мать его, в библиотеке. Собственный затылок упирается в книги, мажет медью взметнувшихся волос, что опадают хлёсткими плетьми, пока Люциус успешно доказывает, что лёд умеет обжигать. Её теплая ладонь курсирует в направлении от «предплечья, что ещё не отмечено» до идеальной причёски, в процессе обводя кадык (что за наваждение) подушечкой и плавно переходя с шеи на затылок, пропускает меж пальцев чистую платину. Она сжимает, не до боли, заставляя слизеринского принца немного наклониться, в то время, как полка грозит раскрошиться под натиском длинных пальцев. Поцелуй-взрыв, староста прошита осколочными насквозь, сплетая языки в каком-то диком, животном танце. Словно ей мало привкуса крови, что разбавляется мятой и клубникой, проникая в каждую клеточку. Оглушающий звук падающей книги теряется где-то между гулом крови в висках, что перемежается рваным биением сердца и сдавленным стоном, когда собственная кромка зубов проходится по краям раны, добавляя более чёткого и яркого вкуса. Безумие. Если в каморке была её кровь, то сегодня априори его, она действует хуже огневиски, пока Лили на радость всем сплетникам «подтверждает» одну из. Зелёные омуты глаз загораются болотными огнями, когда вторая ладонь ложится поверх «колье» и сжимается. Люциус Тёплое, невесомое в сравнении с рваным, будто украденным у всех богинь судьбы, поцелуем касание девичьего пальца к коже, натянутой на острой косточке кадыка, пускает волну мурашек по плечам и спине внешне неприступного и вечно ледяного Люциуса Малфоя. Со стороны казалось, что он не ведает мирских страстей, поскольку никогда не позволяет эмоциям властвовать над собой, держа их в узде. Держа лицо, как и положено аристократу его кровей и положения. Но если не испугаться ни жидкого азота, текущего по морозным, синим венам, ни холодной и ледяной пустыни, в которую превратилось его нутро со временем, ни тьмы вечной ночи, свойственной скорее Заполярью, чем светловолосому парню с ангельским ликом, то можно найти бушующее зарево, чей цвет, однако, сплошь раскалённый белый. Он чувствует движение руки Эванс каким-то шестым чувством, ибо его внимание сейчас направлено исключительно на поцелуй, на проходящийся по её губам язык, пробующий их на вкус. Его словно выталкивает из привычной среды в пустыню - сплошная дезориентация. Девчонка перед ним будто нарочно провоцирует, тянет за волосы, разбивая целостный ансамбль его идеальной причёски на осколки платинового льда. Люциус судорожно выдыхает ей в губы, отклоняя голову и коря себя за то, что вообще начал это, не ровен час и грязнокровка услышит его стон. Пальцы сдавливают полку ещё сильнее, если не остановится, то придётся чинить шкаф. В жадном сплетении губ и языков нет ничего нежного или трепетного, нет ни ласки, ни каких-то положительных эмоций, только то животное, что живёт внутри них. Вряд ли рыжеволосая гриффиндорка, местное солнышко и душа факультета, отдаёт себе отчёт в том, чем она сейчас занимается, где и, главное, с кем. Её обожаемые друзья бы не одобрили. Он чувствует её руку на своих пальцах, сжимающих девичью шею, возможно, именно это слегка сбивает его. Малфой словно выныривает из проруби, отрывается от чужих губ и горящими чем-то потусторонним глазами вглядывается в зелёные болота, прикинувшиеся омутами. Кровь стучит в висках, будто кто-то играет в барабаны прямо у него над ухом. - Не здесь, - хруст его тихого голоса похож на снег. Он - сын Абраксаса Малфоя, он - наследник своего рода, он - гребанный аристократ. - Мы в библиотеке, Эванс. Нас могут увидеть. Нам обоим это не на руку. Отклик достаточен, блять?! Эмоционален и прочее, прочее, прочее? Для начала он перестаёт ломать полку. Гоблин его пожри, если на месте его пальцев не осталось жжёных отметин. Затем разжимает руку на шее грязнокровки, пристально глядя ей в глаза. Словно хищник, проверяя её: отведёт взгляд или нет? Устыдится? Смутится? Стушуется? Выравнивая дыхание, Люциус периферийным зрением проверяет, нет ли лишних глаз. Не смотрит ли кто. Вроде бы тихо, секция все также глуха и нема к тому, что происходит среди её пыльных лабиринтов. Он поднимает свою книгу с пола и как ни в чем не бывало отходит от колдуньи, ставя томик на надлежащее место. Сейчас не тянуло иронизировать, скорее разобраться в том, на кой дьявол ему приспичило что-то ей доказать. Как будто ему есть дело, до её мнения о нём. Вовсе нет. Это всего лишь Эванс. Рыжее недоразумение с веснушками и татуировками по всему телу. На вкус… - Что за чёрт… - шепчет он себе под нос, отвлекаясь от мыслей об Эванс и том, что только что произошло. Голубые глаза прищуриваются, не понимая, почему здесь, конкретно в этой тематике, книга на парсилтанге. Краткий миг на раздумья и вот его рука уже тянется за ней, влекомая живым любопытством и жаждой знаний. Лили Мурашки ощущаются на коже слизеринского принца, словно вздыбленные заснеженные горные пики, за которыми полыхает мёртвый рассвет в своей обжигающей и бескомпромиссной манере. Он словно непостижимая звезда, чей свет белее снега и путь до него – извилист, тернист и почти невозможен, как и сам Люциус Абраксас Малфой. Кажется, что её кожа после таких касаний слезет с руки, словно змеиная перчатка, обнажая розоватое мясо, заставляя Эванс выучить хотя бы один урок по «добровольному взаимодействию» с аристократом, но ладонь безбожно принуждает его нагнуться, пока идеальность причёски попирается пятернёй, приправляя поцелуй его стоном. Мерлин, если бы её глаза могли стать темнее, то они определённо бы это сделали, пока губы напротив терзались в упоительной, почти животной пытке. Если бы поцелуем можно было убить, но пока ущерб наносится лишь библиотечной полке. Рядом с ним её свет словно бы переставал существовать, обнажая неприглядную и донельзя тёмную правду. Она била наотмашь, заставляя отшатнуться любого, кроме погрязших в вязкой тине с головой. «Не здесь» - тихий голос Ледяного принца ставит точку в спонтанном вихре, что едва не довёл до фатального разрушения. Она не уточняет, где именно, ведь сама предложила место, продолжая пить инфернальный блеск стылых глаз, пока колье из аристократической длани покидает тонкую шею. - Ты прав, Малфой, а я, пожалуй, заберу слова про снулую, мороженую рыбу обратно. Болотные огоньки вспыхивают на самом дне её глаз, ведь этот отклик был эмоциональным, насыщенным, особенно если учитывать тот факт, что их друг с другом разделяет стылая бесконечность. Гриффиндорское солнышко отстраняется от полки и наводит маскирующие чары, пока мистер бдительность проверяет библиотеку на отсутствие шпионов. Под взмахом волшебной палочки вишнёвые, истерзанные губы становятся нормальными, хотя бы на вид, а карминовые пятна исчезают, словно их и не было. Мираж, наваждение, слишком мало кислорода в библиотеке и вот, к чему это приводит. - Тебе бы тоже не помешало, - Лили обходит Люциуса, делая мягкий взмах, и он ощущает лёгкую, почти невесомую вуаль, - А это что? Её вопрос застывает без ответа, пока их двоих словно бы пробивает гарпуном насквозь, выворачивая тела наизнанку. Было ли дело в том, что с касанием волшебницы на переплёт попала и малая толика чистой крови представителя древнего рода? Кто знает. Зрение возвращается им постепенно, являя точно такую же библиотеку. Или нет? - Мерлинова борода, Малфой! Что за дрянь ты вытащил с полки?! Люциус Люциусу хочется сказать, что ему плевать на это, забрала или нет, он не снулая, мороженая рыба, но решает не делать этого. Кажется, произнеси он в её присутствии лишнее слово и всё пойдет по пизде, хотя оно и так уже пошло. Куда больше? Почему-то Эванс решила в этом году сорвать куш и полностью уничтожить в нём уверенность в своей вменяемости. Их тет-а-тет одинаково противоречивы, из раза в раз всё больше нестыковок, и Малфой каким-то шестым чувством понимал - он сам повинен в том, что сейчас происходит, ведь это его палочка в том мае прошлась по телу грязнокровки с изяществом серийного убийцы. Он тем самым поймал на невидимый крючок ту грань её личности, о которой она даже если и подозревала, то точно не могла знать наверняка, а, быть может, и вовсе стыдилась. Вероятно, ему первому понравилась эта тяга к самоуничтожению солнца Гриффиндора? Тогда понятно, почему она постоянно трётся возле него и нарушает личные границы своими губами. Он не видит её движений палочкой, поскольку смотрит в прямо противоположную от рыжей колдуньи сторону. Его не беспокоит разбитая губа, он даже не замечает, как рану подёргивает. Лишь слизывает при необходимости кровь, покуда та не прекратится. - Не помешало что? - холодно переспрашивает он, отвлекаясь от чтения корешков книг и мельком смотрит на Эванс. А, понятно. Маскирующие чары, спрятала свои отметины и распухшие губы. Ледяной принц ощущает колдовство, когда поворачивает голову обратно к книгам, будто бы грязнокровка не стоит его внимания ни на йоту больше, чем эти талмуды. В голове же крутятся шестерёнки: она снова стоит слишком близко к нему, того и гляди их руки соприкоснуться. Он не уверен, что ему по нраву такая перспектива. Малфой сглатывает горькую слюну и хочет уже сказать, что понятия не имеет, что это за книга, но тут девчонка касается старого и ветхого корешка… и его словно бьют каблуком под дых. Боль впивается не только в лёгкие, но и во всё тело, как будто его внутренности тащат неведомой магией наружу. Он сучит ртом, пытаясь вдохнуть воздуха и тут всё обрывается так же резко, как и начинается. Люциус ошалело оглядывается, но замечает всё ту же Запретную секцию и ту же надоедливую рыжую макушку чуть ниже плеча. - Я вытащил?! Ты нахрена её трогала, Эванс?! - шепотом шипит он на неё рассерженной коброй и проводит рукой по волосам, выравнивая дыхание. Признаться, он не ожидал такого воздействия. Что это за магия? Откуда? Книги бывают зачарованы, это да, но это ведь, гиппогриф её подери, школьная библиотека! Школь-на-я! Тут дети учатся! Неужели Дамблдор с высоты своего опыта и знаний не в состоянии проверить на магический вред книги в Запретной секции?! Или это ему уже неподвластно?! Люциус ещё раз оглядывается по сторонам. И ещё раз. Что-то было не так. Внимательный взгляд капитана слизеринской команды сужается, он прикладывает к губам грязнокровки бледный палец (если не заткнется, придется рукой закрывать!), шипя, мол, помолчи, мать твою, будь добра, я тут пытаюсь понять кое-что. Голубые льды мечутся от стеллажа к стеллажу, и тут он замечает то самое несоответствие, которое не давало ему покоя. - Мы не в школе, - упавшим тихим голосом тянет Малфой, убирая палец от чужих губ. Он смотрит на книгу, как на что-то интересное и одновременно странное, а потом поясняет, - Книга - это портал, портал в одну сторону. Оглянись, Запретная секция не настолько обширна. Я не вижу конца этому коридору из книг. А буквально пять минут назад там горел почти потухший огонь от факела на стене. Мы определённо не в школе. Где-то позади них на неизвестном расстоянии (он дал бы несколько этажей, если измерять в школьных мерках) кто-то взревел. Как будто сносорогу стало плохо и он призывает демонов Ада себе на подмогу. - Нет смысла стоять, пойдем отсюда. Книгу, однако, Люциус забирает с собой, и пока они идут по направлению к потенциальному выходу из библиотеки, просматривает её на предмет вкладышей или любой другой подсказки к тому, куда их закинуло. Краем уха он слышит Эванс и поднимает глаза от ровных чернильных строчек. - Лабиринт... - вырывается у него против воли. Покуда хватало глаз, всё здесь было в стеллажах с книгами, высотой от пола до потолка. Повороты, тупики... они стояли посреди длинного коридора, который уходил вправо и влево. Если рассуждать логически, им нужно вернуться назад, туда, куда их выплюнул портал и придумать что-то, что поможет помечать дорогу. Чернил у него с собой не было, но повсюду были книги. Если рвать страницы и оставлять такой след, быть может, получится? - Нужно вернуться, - твёрдо и уверенно говорит слизеринец, оглядываясь по сторонам. Напряжённая спина, как струна из стали. Это ведь приключение, так? Осталось понять, кому и зачем потребовалось так шутить над ними. Лили Лили принимает его молчание как данность, всё же они не друзья, чтобы чирикать друг с другом в Запретной секции, как встреченные намедни девчонки, сцепившиеся языками так крепко, что пропустили приближение тайфуна. Он сбил с ног и её саму, заставляя выбраться наружу то, от чего Эванс бежала первые три года обучения, на четвёртом пробуя избавиться от всего этого, а на пятом, под действием их незапланированного рандеву, оно словно обскур взметнулось ввысь, разрушая рамки приличий. Малфой сам подписал себе приговор её кровью, связывая их двоих похлеще якорных цепей, неизбежно подталкивая угасающее солнце в холодную тьму. Разумеется, староста никогда не признается себе в том, что вкус его губ неотрывно связан с волнительными впечатлениями, насыщенными эмоциями, что действовали на рыжекудрую колдунью, как «голубой лёд». Холод опять окутывает Ледяного принца незримой бронёй, сводя всё, что было мгновениями ранее, в ничто. Впрочем, так даже лучше, верно? Она не хочет копаться, ни в собственных, ни в чужих ответных реакциях, лишь убирает последствия магией, делая то, что привыкла - лжёт. Ему, себе, окружению, в бесконечной череде дней, что смазываются дымкой одно остаётся неизменным. Лили Эванс - добрая и понимающая, всегда спешащая на помощь, квинтэссенция света и прочий бред. Она словно вариация доктора Джекилла и мистера Хайда с третьей личностью в виде лисы, чьи желания вполне понятны: хочешь жирную полевую мышь - поймай и съешь. Гриффиндорка машет палочкой, маскируя и своего оппонента, что задумчиво замер перед книжной полкой, ровно до того момента, пока их ладони не соприкоснулись. В романтических фильмах этот момент описывается так, словно между двумя людьми промелькнула искра, в их случае всё с точностью до наоборот, и пока студентов наматывает на себя внезапно открывшийся порт-ключ, единственными желаниями становятся вдохнуть воздух и не сблевать. - Не ори на меня, Малфой! - в Лили словно вселяются демоны, она топает ногой и сжимает ладони до побелевших костяшек. Взметнувшиеся за спину волосы хлёстко бьют по кашемировому свитеру, пока болотные огни блуждают в поисках ответов. Они невероятно влипли, ведь вокруг простираются книжные полки, расширяя сознание, давая понять, что они оказались совсем не в школе. Лили дублирует его предположение мысленно, закрепляя её как данность того, что им определенно не повезло, пока прохлада пальцев заставляет её хранить молчание. Гриффиндорка цапает змея, что изволит шипеть, словно рассерженная королевская кобра, за алебастр. Какой кретин разместил портал в школьной библиотеке? И, главное, почему о нём никто и ничего не знал? Вопросы скачут в голове, как пресловутая блоха. - У тебя нет в запасе порт-ключа до мэнора? - внезапно спрашивает Эванс, понимая, что хрен они перезапустят и перенаправят эту рухлядь обратно в Хогвартс. Виски нестерпимо заломило от подступающей тревоги, которой поспособствовал чей-то рёв. Она недоверчиво смотрит на Малфоя, который без сомнений разменяет грязную кровь на свою жизнь и понимает, что попала дважды: если и можно было выбирать компаньона для такого «приключения», то им достались не лучшие варианты. - Люц.., - гриффиндорка запинается, оглядывая масштаб бедствия. Лабиринт. В детстве она любила разгадывать такие рисунки в обычных газетах, хитро выводя линию от выхода, но сейчас им придется чертить собственной кровью. Её сумка болталась на плече, но кроме традиционного перекуса для «Мародёров и Ко», термоса с кофе да небольшой дозой огневиски, в недрах лежали пара чистых свитков, пучок перьев и чернила. - Можно зачаровать перо, как компас, однако я не уверена, что здесь работает система координат «юг-север», - Эванс шла рядом, опасаясь, что если отстанет, то лабиринт разделит их и тогда...а что тогда? Они оба подохнут или кому-то надоест с ними играть. Зачем и во что? Возвращение к отправной точке отдается неприятным зудом в затылке, словно за ними кто-то следит. - Я могу перекинуться и попытаться пробежать по лабиринту. В любом случае найду тебя по запаху. Люциус Пф! Она ещё не слышала, как он орёт! Вон, пусть спросит свою подружку Меду, она ей подробно расскажет, как он рвёт глотку на тренировках команды по квиддичу. - Я не ору! Ты чего растопалась, истеричка?! - рычит он на неё уже более угрожающе, взглянув лишь мельком. Рыжие кудри хлещут и его по предплечью, но ему и дела нет до этого. Все внимание молодого человека сосредоточено на том, чтобы разобраться в происходящем. Чем меньше внимания они привлекают, тем лучше. Он на уровне интуиции понимал, что нужно действовать крайне осторожно. - У тебя нет в запасе порт-ключа до мэнора? - Нет. Ну, не будет же он говорить ей, что он лишён подобной привилегии из-за одной из попоек с Долоховым, после которой он вывалился из портала в мэноре с двумя близняшками из Колдовстворца прямо посреди делового ужина отца в крайне непрезентабельном виде. И он, и близняшки. А уж после того, как Люциус появился в спальне МакГонагалл поздно ночью в состоянии опьянения близком к развратному... в любом случае, грязнокровке нет необходимости забивать свои мозги ненужной ей информацией. Зато у него осталось кольцо-печатка с гербом рода, которое запечатывало все письма хозяина так, что мог открыть только адресат. Вот оно было при нем, именно его он покручивал на пальце, когда сосредоточенно размышлял на уроках. Но оно сейчас ему не поможет. - Ай! - она его укусила! Шлепок по вредной заднице вырвался на автомате, да так, что рыжая колдунья даже подпрыгнула на месте. Он закатывает глаза, потрясая рукой и сетует, - Что за плебейка, Мерлин… - Можно зачаровать перо, как компас, однако я не уверена, что здесь работает система координат «юг-север». - Попробуем, но я почему-то не сомневаюсь в провале, - хмуро комментирует её идею Люциус, поводя подбородком. Действительно, почему бы? Может быть, потому, что этот в этот лабиринт они попали не просто так, а через странный портал? Лабиринты - это всегда что-то из серии логики, банального везения и каких-то препятствий. Просто пустой лабиринт - слишком просто, для чего бы он тут ни был. Опять же, тот рёв... Малфой готов был поклясться, что живность, которая издавала его, была очень голодной. Им крайне не повезет, если они её встретят на своем пути. Люциус и Лили доходят до начала своего пути здесь. Слизеринец останавливается, снимает первую попавшуюся книгу с полки и пытается вырвать страницу. Не получается, она будто бы резиновая, не поддается! Он пробует ещё, рычит и в психе бросает книгу на землю. - Я могу перекинуться и попытаться пробежать по лабиринту. В любом случае найду тебя по запаху. - Найдёшь, кто спорит, но насколько я помню, ты после перекидывания слабеешь. А если мы будем в опасности?! Или ты приведёшь её за собой? Таскать тебя, полудохлую и полуголую, снова мне не улыбается. Как волшебница ты полезнее… Скептичный взгляд на Эванс сверху вниз и обречённое: - Даже не верю, что говорю это... Люциус качает головой и смотрит на пол, туда, где только что лежала книга. Её там нет. Он ведь бросил её! Всего пару мгновений назад! Обернувшись на полку, он видит этот же корешок на месте. - Та-а-ак, - тянет недовольный Малфой. - Значит, книги не помогут нам отмечать путь. Что у тебя в сумке, еда какая-нибудь есть? Можем оставлять за собой крошки или, не знаю... Чернила! Нужно попробовать чернила! Он почти приказывает ей дать ему пузырек и идёт к краю стеллажа, чтобы макнуть перо в чернила и провести линию по его стенке. Линия исчезла спустя две секунды. Помянув гоблиново дерьмо, Ледяной принц обмакивает в чернила палец и снова чертит линию. Чёрная и жирная вертикальная полоса сначала радует своим присутствием, а потом так же покидает их. Возвращаясь к Эванс, он отдает ей бутылёк с чернилами и перо. Они в дерьме. Задержав взгляд на свитере грязнокровки, Люциус прищуривается. - Раздевайся, - велит он безапелляционным тоном, делая шаг к ней. - Нить надёжнее крошек. Лили Закатываемые за горизонт событий глаза полностью отражают её мнение по поводу объёма лёгких, который имел в своём арсенале капитан слизеринской команды, однако, это не отменяло того факта, что здесь и сейчас он тоже орёт! - Да конечно, на себя то глянь, - отфыркивается она, вторя рыку Ледяного принца, что оседает в горле мелкой крошкой, пока медные плети касаются и его предплечья. Малфой сосредоточен, словно бы силится разгадать ребус и, вполне вероятно, что ему это под силам, он же, в конце концов, не совсем тупой. Хотя, кто знает? Ведь доступа в родовое поместье древнейшей волшебной семьи они лишены. Не за ту ли приснопамятную выходку с Минервой? Поделом, но отчего-то сейчас они оба страдают от последствий его несдержанности. Укус уравнивается шлепком, что ощущается даже через толстую ткань юбки, заставляя её подпрыгнуть, как бладжер под битой. Плебейка? Она? - А сам-то?! Нечего было пальцем тыкать, - рыжекудрая волшебница скрещивает руки на груди, явно давая понять, что их счёт 1:1 и это не последний раунд. Эванс взмахивает палочкой, и перо словно натянутая тетива выравнивается, его наконечник серебрится, а хвост подрагивает от нетерпения. Однако стоит Лили отпустить импровизированный компас, тот тотчас начинает кружиться, словно волчок. Досадливо покачав головой, гриффиндорка убирает лишенное магии перо в сумку, поглядывая на дорожку, увы и ах, не из жёлтого кирпича. Обычная, ковровая. Библиотечная. Правда, менее выцветшая. Она нагоняет Малфоя, стараясь идти шаг в шаг, и когда они возвращаются в точку отсчёта, перебирает свою сумку под рык, но более близкий. Где-то рядом раздаётся хлопок от упавшей книги и она исчезает, чтобы снова пополнить ряды полок. Это фиаско. - Напоминаю, что это было один раз и то, после множественного перекидывания, - Эванс вздёргивает нос, горделиво приподнимая острый подбородок. Не собирается он её таскать, гляди-ка! - Можно подумать, что мне понравилось и я жажду повторения, - Лили отворачивается, костеря ебучую книжку, что засунула их не пойми куда. - Предпочитаю её съесть, - она перечисляет все шоколадки, орешки, мясные снеки, сэндвичи и яблоки, а также термос, пока ушлый до её вещей павлин не требует подать ему чернил. Лили едва сдерживается, чтобы не обмакнуть его самого в фиолетово-синюю жижу, но отдаёт, ведь кто знает, может, они действительно помогут им отмечать путь? Лабиринт решает иначе, смазывая их спасательный круг, что остаётся лишь на кончиках пальцев слизеринца. Она неспешно распихивает вернувшиеся предметы по отсекам и замирает. Что? - Во-первых, это ангорка. Во-вторых, я без него замёрзну, а ходить в лифчике и согревающих чарах так себе перспектива, - Лилс делает шаг назад, не желая уступать свитер. - Минуточку, а что ты снимешь на благо воссоздания нити Ариадны? Люциус - А сам-то?!... - Так ты же не замолкала, а мне нужно было подумать, во время твоей болтовни я не могу сосредоточиться! - парирует Люциус, скрещивая руки на груди. Бесит! Стоит тут, как будто только у него образовались проблемы, ещё и кусается. Насилие! Кругом сплошное насилие! И от кого?! От грязнокровки с манией величия! Естественно, трюк с компасом не сработал. Мрачно фыркнув, мол, «а я же говорил«», Малфой уничижительно смотрит на рыжую макушку и продолжает свои тщетные попытки понять, как им можно помечать те коридоры и повороты, где они уже были. Поскольку всё вокруг до жопы одинаковое, им предстоит то ещё занятие. - Мне, знаешь ли, и одного раза хватило, - ядовитый голос Люциуса становится чуть громче шёпота, голубые льды сверлят стоящую перед ним гриффиндорку с маниакальностью серийного убийцы. “Быстрее!" - Можно подумать, что мне понравилось и я жажду повторения. - Можно подумать, это не так. Естественно, он был уверен в том, что в своих влажных до безумия фантазиях Эванс уже не единожды представляла тот самый день, когда его руки касались её обнажённого тела и всё в этом духе. И поцелуй, поди, вспоминала, не таясь. Кто знает, быть может, даже касалась себя, когда восстанавливала в разрозненной от «Империуса» и Мерлин знает чего ещё памяти каждую подробную деталь того, как она его поцеловала в репетиционной. Или как они в шкафу мило сидели, пока её тело не перетрансформировалось из лисы в девушку. - Предпочитаю её съесть. - Не припомню, чтобы я спрашивал твоё мнение, - закатывает глаза Люциус. Уткнувшись в сумку и распихивая по многочисленным кармашкам все свои припасы (ей богу, как крот или хомяк), Эванс не сразу улавливает суть его притязаний. Он с мрачным удовлетворением наконец наблюдает, как зелёные глаза широко распахиваются и поднимаются прямо на него. Девчонка делает шаг назад и хищник воспринимает это как призыв к игре, в которой она уже априори не победит. - Во-первых, это ангорка. - И что? - продолжает наседать Люций, делая шаг на неё и нависая, подобно скале, над мелкой гномкой с гриффиндорскими замашками. - Во-вторых, я без него замёрзну, а ходить в лифчике и согревающих чарах так себе перспектива. - Я дам тебе рубашку, Эванс, - стараясь сдерживать свои руки, сжимая и разжимая пальцы (очень хочется задушить её), Малфой раздражённо напоминает, - прекрати вести себя, как ребёнок, у нас, вообще-то, проблемы! Ты знаешь какой-то другой способ, как нам выкрутиться и выйти из лабиринта?! - Минуточку, а что ты снимешь на благо воссоздания нити Ариадны? - Рубашку. Отдам тебе, чтобы ты не ходила в лифчике, ведь, МЕРЛИН!, я не видел ни твоей груди, ни тебя всю голой никогда в жизни! Ты наблюдаешь у меня свитер или что-то ещё? Вот и я нет. Он скрещивает руки на груди и гневно буравит грязнокровку горящими глазами. - Давай, Эванс, поживее. Мы тут торчим только потому, что ты упрямишься. Тяжкий вздох, Ледяной принц принимается за первую пуговицу на своей рубашке. Ладно уж, он же джентльмен, в конце концов, начнёт раздеваться первым. Хочется Эванс поиграть в приличную девицу с пуританским поведением - да гиппогриф с ней. - Дался тебе этот свитер! Я тебе новый подарю, только не этого кошмарного оттенка. Рыжим в принципе мало шёл такой бордовый. Пуговица за пуговицей, тёмно-зелёная рубашка расстёгивается на сухопаром теле загонщика Слизерина, снова обнажая его перед старостой Гриффиндора. А он что говорит, каждую встречу какая-то лажа и обнажёнка! - Снимай свитер. Стаскивая с плеч дорогую ткань рубашки, Люциус мрачно приподнимает бровь, мол, что уставилась? - Или я помогу тебе раздеться. Так и скажи, что хочешь этого, - рубашку протягивают ей, а кожа Ледяного принца ощущает местную температуру как что-то не столь существенное. Не так и прохладно. Лили - Ты забавный, когда бесишься, Малфой, - выдыхает она, успокаиваясь, наблюдая за пляской поруганных демонов в льдистых озёрах напротив. Напыщенный и невыносимый, его эгоизм пробивает потолок в Астрономической башне. Не компаньон - платина, гори она в аду. Лилс отмахивается от его занудного «а я же говорил, бла-бла», она должна была проверить, сработает или нет и теперь, когда один из вариантов отпал, последовательно переходить к другим. Гриффиндорка не интеллектуальная блоха, чтобы перепрыгивать с одного на другое не завершив, тем более, что их здесь двое, а значит при должном раскладе они так или иначе догадаются. Или умрут. - Я и не сомневалась в тебе, - чеканит волшебница, размеренно перебирая содержимое сумки (порядок должен быть во всём!), получая от слизеринца очередную порцию яда, что делает её лишь ещё более отрешённой. - Подумай, это полезно. Я озвучила, что конкретно хочу повторить, и это отнюдь не твои потуги в попытках донести меня до больничного крыла, - Лили отвечает спокойно, словно весь её заряд эмоций угас, отплатив Малфою его же равнодушной монетой. Если бы Ледяной принц знал, насколько близко и одновременно далеко были его догадки, то посмеялся бы над всей сложившейся ситуацией. - Мерлин, заткни свой рот, хотя бы яблоком, - спелый фрукт раздора протягивается в знак примирения, пока до старосты доходит вся суть предложения. Она отступает, понимая, что бежать то ей некуда, и свитер падёт смертью храбрых ради благой цели, но… нависающая над ней скала раздражает тем, что он прав. - Мы тут торчим, потому что ты вечно тянешь свои руки куда-то не туда! - отзывается гриффиндорка, чей гардероб с какой-то фатальной неизбежностью пополняется его вещами. - Дался тебе этот свитер! Я тебе новый подарю, только не этого кошмарного оттенка. - А какого, зелёного? - хмыкает она, представляя вытянувшиеся лица, - Я согласна на чёрный. Тяжёлый вздох означает не только её капитуляцию, но и незапланированный стриптиз слизеринского принца, с чьих плеч сползает рубашка. Мерлин, опять! Его взгляд пытается её поторопить или усовестить в том, что она стыдливо не отвернулась? - Разумеется хочу, это моя самая главная эротическая фантазия, - с сарказмом отзывается Эванс и тянет свитер наверх, открывая Малфою истинную причину того, почему не хотела лишаться одежды. Цветов стало больше, яркие, словно бы только что напитанные кровью, они прорастали насквозь, являя её гниль. Грешный свитер с усилием вжимается в солнечное сплетение юноши, передавая мягкость материала и тепло тела колдуньи. Она же спешно накидывает на себя рубашку, стараясь поскорее скрыть лепестки сакуры под тёмно-зелёной тканью. - Почему ты не надел пиджак? Мне холодно даже смотреть на тебя, - ёжится гриффиндорка, подкатывая манжеты. - Будем обвязывать книгу и вернём её на полку или же ты милостиво оставишь здесь свою туфлю, Золушка? Люциус Забавный?! Он - забавный?! Голубые глаза смотрят с изумлением, раздражением и даже укором, как будто желая пристыдить её за то, что она так посмела о нём высказаться. Он не забавен! Что ещё за бредни сумасшедшей! Даже пробует её лоб - того и гляди у рыжей появится лихорадка и тогда он точно оставит её здесь, пусть ждёт «помощи» хрен знает от кого. - Так я и думал, не горячая. Я был готов списать твой бред на болезнь физического плана, но ты не дала мне ни единого шанса. Намекнув, тем самым, что перед ним никто иной, как психопатка, Люциус мрачно воздевает очи к потолку, которого, опять же, нихрена не видно. Только полки с книгами, миллионы книг. - Потуги?! Тебя до крыла донесли? Донесли, - сам спросил, сам ответил. Конечно, он может быть, с виду и тщедушный, но на деле ведь это совсем не так, кому как не ей знать об этом! Как бы двусмысленно это ни звучало, гоблин её пожри. Хотя, ещё один такой поход не улыбался ему не просто потому, что придётся тащить её бренное и тяжёлое тело до мадам Помфри, а потому, что они и так «наследили» с три короба. Последствия были сегодня в виде трёх третьекурсниц, чьи языки были длиной с соплохвоста. И это только отголоски! - Мерлин, заткни свой рот, хотя бы яблоком. Ему протягивают фрукт с таким видом, будто она - Ева, мечтающая затолкать его Адаму прямо в глотку и желательно с ноги. - Обойдёшься, - отрезает Малфой, зыркнув сначала на яблоко, а потом на грязнокровку. Что за насилие едой началось?! - Ты так говоришь, Эванс, как будто постоянно следишь за тем, куда я свои руки тяну, - иронизирует двусмысленно и ядовито Ледяной принц, слегка наклоняясь для пущего эффекта, - гони свитер! - А какого, зелёного? - Может быть. - Я согласна на чёрный. - Твоего мнения я не спрашиваю, но, так уж и быть, подумаю над этим. На самом деле, он бы с радостью купил ей ядрёно-жёлтый свитер с огромным павлином на спине и надписью «Председатель фанклуба Малфоя». Кэндис порвала бы её на клочки ему на потеху. - Разумеется хочу, это моя самая главная эротическая фантазия. - Так я и думал. Он не отворачивается, как должно джентльмену, к чему, раз он уже всё видел, да и она не леди. Он смотрит на появившиеся на её теле новые розовые цветы, яркие и такие же «сочные», как раны, которые оставляла его палочка когда-то. Люциус склоняет голову на бок и внимательно рассматривает её, покуда голые плечи не исчезают под тканью рубашки, любезно отданной им. - Достаточно наглядно, - комментирует Малфой с мрачным торжеством в прохладном голосе. Ей определенно недостаточно того, что она сама себе наносит. Новая сакура, новые раны... но Эванс всё мало. Интересно, она уже просила своего «партнёра», кем бы он ни был, Поттером или Стокгольмом, использовать «Секо» во время секса или нет? Вряд ли, скорее всего оба из рядов «двойных стандартов»: когда ты вроде бы и хороший, но готов оправдать своё насилие над другим заботой и благом. А «Секо» явно не входит в эту заботу и благо. «Секо» входит в Малфоево понятие об удовольствии. Ей стоит сменить приоритеты в выборе мужчин, того и гляди следующим будет Тонкс или ещё какой-нибудь паинька. Тогда можно будет искать Эванс в Мунго в ближайшие пять лет, оттуда она вряд ли выйдет до конца жизни. Свитер обязан пасть смертью храбрых и ради этой чести он даже готов взять то проклятущее яблоко, которое ему в начале предлагали, но есть его пока не хотелось. Полуголый, с яблоком в руке и тёплым свитером в другой, Люциус представлял собой восхитительную картину «нового Адама». - Потому что мне и без него было нормально, - с видом «ты чего прикопалась ко мне, Эванс?!» даже не отвечает, а отмахивается Малфой. Сунув яблоко в рот, чтобы не мешалось, сам он тем временем ищет торчащую в ангоровом свитере нитку и таки находит, даже две - на рукаве и на шве сбоку. Хрусть! Жуя яблоко, Ледяной принц аккуратно вытягивает нитку из рукава и подумывает о том, что нужно перевязать эту никчемную книгу, которая уже точно никуда их не перенесёт, дабы она была «маячком». - Будем обвязывать книгу и вернём её на полку или же ты милостиво оставишь здесь свою туфлю, Золушка? - Что такое Золушка? - не глядя на грязнокровку спрашивает занятой слизеринец, чьё детство прошло вдали от маггловских сказок, фольклора, песен и прочей дерьмо-культуры. Обвязав книгу, Малфой ставит её на место и аккуратно выпутывает из петель нитку, дабы она служила им, как когда-то клубок - Ариадне. - Ты несёшь какую-то околесицу. Пошли уже. Рёв. Голодный, недовольный, лишённый жалости и сострадания. Рёв какой-то огромной твари, судя по громкости и басовитости. Они уже пятнадцать минут блуждали по лабиринту, пытаясь найти верный выход, но то и дело упирались в тупики и круговые коридоры. - Мы уже там были, - констатирует мрачный Люциус, дёргая за нить, которая ответила им в паре метров справа, показывая, что в тот коридор идти не стоит. Рёв повторяется, на сей раз он ближе, чем прежде. - Есть идеи, кто это может быть? Не минотавра же тут спрятали. Чем дальше шли студенты, тем явственнее ощущался смрадный запах гнили и дерьма. Как будто они всё ближе подступали к неведомому логову, где ревущее от голода существо Лабиринта не только жило, но и нужду справляло, и даже, возможно, чем-то питалось. От усиления сиих ароматов возможны нетривиальные реакции организма, посему Малфой уже как десять коридоров назад доел яблоко и теперь с недовольным лицом шёл куда глаза глядят, руководствуясь простой логикой: из их точки отсчёта можно было пойти направо или налево, налево они не пошли, потому что там не было освещения, значит, авторы Лабиринта изначально хотели, чтобы они подобрались как можно ближе к монстру и его выгребной яме. Не пройдёшь через монстра - не выйдешь из Лабиринта. Всё банально. А значит, им по-любому придётся туго. - Договоримся сразу, Эванс, - заворачивая в очередной раз налево, говорит он, - дебильных вопросов не задаёшь и времени нашего не тратишь. Бегаешь быстро? В этот момент позади них послышалось до тошноты отвратительное «р-р-р». Вкупе со склизским звуком перемещения огромного тела и зловонным и жарким дыханием... Люциус медленно оборачивается и сглатывает. Перед ними на расстоянии каких-то десяти-пятнадцати локтей огромный червь. Нет, не так. Огромный, зубастый, безглазый Червь! - Киффианский червь... - выдыхает Люций, благоговейно разглядывая чудище величиной с его поместье или даже больше. Он слышал о них, читал о них, но никогда не видел, ведь они считались вымершими! Место обитания, как ни странно, тёплые страны Африки и пустыня Сахара в частности. Всё, что Люциус о нем знал, это: ареал, питается всем попало, у него нет зрения и слуха, но он отлично чует запахи, а ещё не менее чувствителен к вибрации земли. То есть услышать, как ты бежишь, не услышит, но почувствует, как топот твоих ног отдаётся от деревянного пола, такого, как тут. И шкура. Шкура непробиваемая. Лили На неё взирают сквозь призму раздражения и изумления, что дробятся в льдинах глаз, оседая на кончиках ресниц слизеринского принца немым укором, пока его тонкие пальцы невесомо касаются тёплого лба. Разница температур их тела - колоссальна, они словно север и юг, замкнутые в смертных телах, настолько полярные, что нахождение рядом: бред и катастрофа. - Хочешь оспорить колдомедиков Мунго? Впрочем, они до сих пор считают, что я стала жертвой каких-то новых фанатиков идеи чистоты крови, но какая жалость, я же совершенно ничего и никого не помню. Даже не знаю, как мне с этим жить дальше. Она произносит эту речь так отрешённо, с толикой грусти и ноткой боли, что если бы Малфой сам не знал правду или не был лжецом, то и он бы купился на гриффиндорские уловки. - Не поверю, что друзья тебе никогда не говорили об этом или при них ты не бесишься и не сверкаешь своими глазищами размером с кулак? - и вот, подтверждая её теорию, чистые до прозрачности озёра заходят за горизонт событий, пытаясь разглядеть книжный предел. - Потуги?! Тебя до крыла донесли? Донесли. - Поди знай, может подсобил кто по дороге или ты был вынужден влачить моё тело в гордом одиночестве? - с деланным сомнением произносит она, прекрасно осознавая, что капитан слизеринской команды может её (ну почти, не считая фиаско со шкафом) удерживать на весу. О том, что Эванс была не против посидеть на его плечах меховым воротником, она говорить не стала. Нечего давать лишнего повода для издёвок со стороны блондина, ей хватало и того, что добрая половина школы гудела от этой повсеместной сплетни в канун Дня Всех Влюблённых и до сих пор не умолкала. Ей в Мунго (осознайте всю степень неадекватности) вместе с букетами цветов и безобидными шоколадками, приходили орущие о том, что она не достойна и волоса с головы Малфоя, конверты. Рыжекудрая волшебница усыпала пеплом от Громовещателей всю палату. - Кстати, ты бы унял своих подружек, они шлют мне всякую дрянь на повышенных децибелах. Честное слово, Люциус, в следующий раз я скину их тебе в гостиную или, ещё лучше, за обедом послушаем вместе, авось эти жабы передохнут от инфарктов увидев нас на расстоянии меньше трёх метров, - она хмыкает, вспоминая лицо заслуженного председателя клуба фанаток платиновой шевелюры и не может сдержать смех, - Впрочем, для меня остаётся загадкой, что они в тебе нашли, ну, помимо очевидного? Или ты каждой лепишь эту историю про ледяного мальчика, в груди которого всё же есть сердце? - Лили вспоминает репетицию, едва ли не скрипя зубами. Он наебал её в лучших традициях змей, сыграв на другой грани её личности, ведь так хотелось разглядеть в нём свет, и ей даже показалось, что он действительно там есть. Кто знает? Чужая душа - потёмки, а его - кромешная мгла. Если Эванс и была в библейских сказаниях, то только в роли Лилит, что сама и яблоко съела, и показала Адаму, что он самовлюблённый нарцисс, но здесь и сейчас она превращает фрукт раздора в способ заткнуть аристократа (поесть ему тоже не мешало, она не помнила, видела ли его за обедом или ужином?). - Боишься, что отравленное? В нём много железа, Белоснежка, ешь и не выёбывайся, через полчаса разогрею тебе сэндвич, а то ты умрёшь раньше, чем мы отсюда выйдем, - в ней включился режим заботы, хотя кто-кто, а Люциус не входил в список её мальчишек-Мародёров, за которыми нужен был глаз да глаз. Впрочем, он мог вспомнить, что она и Пруэтту подсовывала съестное, вместе с каким-то подозрительным бутыльком. - Ты меня раскусил, Люци, я ни дня не могу прожить без того, чтобы не лицезреть твои музыкальные пальцы, а то как ты тянешь руки, - она патетично прикладывает ладони к груди, а затем начинает хохотать, - Видел бы ты свое лицо. Я таким не занимаюсь, к тому же, мне незачем на них смотреть, я на память не жалуюсь. Говорит Эванс уже из недр свитера, снимая тёплую ткань и покрываясь чередой колючих мурашек, спешно скрывая картину своего бедствия под изумрудной тканью с чужого плеча. Она игнорирует его «так уж и быть, подумаю», закусывая губу и спешно проклиная такие мелкие пуговицы. Застёгивает рубашку, под самое горло, подворачивает манжеты, сетуя на то, что галстука нет ни у неё, ни у него. - Так я и думал. Она лишь поднимает взгляд, упираясь тёмными провалами в небесную синь, когда аристократ изволит её добить «достаточно наглядно». - Увидел, что хотел? - лиса в ней бьёт хвостом в разные стороны, пригибается и шипит. Ещё один блядский комментарий и её колпак окончательно отъедет, последствия, как известно, непредсказуемы и варьируются от укуса до сломанного носа. Ей действительно плохо от невозможности стать единым целым, не дроблёным надвое, и это угнетает с каждым днём сильнее. Она загоняет в тёмный угол свои странные предпочтения, но они проявляются вспыльчивым вулканом, новыми цветами на коже, её злоебучей сделкой с Малфоем. И Мерлин, естественно ни Джеймс, ни Домерик не вскрывают её во время секса, ведь она и не просит об этом, считая, что они слишком дорожат ею, чтобы использовать заклинания, последствия которого не удалить с кожи. Насилию не место там, где тебя любят, пускай даже и в такой странной манере, как подмена твоим обликом бывшей возлюбленной. И пока Люциус щеголяет адамовым видом (его яблоко, расположенное в горле, кажется ей в разы интереснее фрукта), Лили привыкает к палитре новых запахов. Треск разрываемых ниток в руках, что лишают её багрянцевого свитера целостности, достигают перепонок словом «кощунство», но выхода нет и она меняет своё на чужое. - Что такое Золушка? - Кто, персонаж детской сказки, в которой девушка убежала с бала и потеряла хрустальную туфлю, - Лили не уточняет, что в оригинале этой истории злая мачеха отрубила её сестре ступни, чтобы она влезла в треклятую колодку, - Ты, разумеется, знаком только с магическими сказками. Хотя, про тебя есть упоминание в маггловском фольклоре. Пошли. Она, конечно, имеет в виду Кая из «Снежной королевы», только в более изощрённой вариации. И, дождавшись, пока слизеринец намотает нить, ступает следом, начиная их блуждания по лабиринту. Пятнадцать минут складываются в сраную вечность, пока они рассекают вдоль багряной нити, то и дело упираясь в тупики. Саундтреком их мытарствам выступает оглушительный и мерзкий звук, от которого всё нутро замирает, а хищник норовит вырваться из под контроля, лишить её власти над телом и дать дёру, опадая на пол чужой рубашкой. - Не похоже, ощущаешь как звук резонирует внутри, он словно бы вибрирует. Глотка минотавра устроена несколько иначе, это же смесь с человеком, - Лили утыкается носом в ворот рубашки, заглушая парфюмом Малфоя надвигающийся смрад, что окутывает их гнилостным облаком смерти и разложения, неотвратимо приближая их к монстру, стерегущему выход (?) из лабиринта. - Договоримся сразу, Эванс... - Хорошо, Малфой, но если ты примешь неверное решение и оно будет стоить нам смерти, я стану твоим самым страшным кошмаром в мире призраков. Бегаю быстро и на длинные дистанции, - отшучивается она напоследок, её утренние пробежки вокруг Чёрного озера набили оскомину всем любителям сидеть на его берегу. Вся смешливость слетает с неё вместе с жарким дыханием за спиной, что обнажает их до костей. Слизь стекает на деревянный пол, являя монстра из бестиария с пометкой «вам пизда». Она сжимает край рубашки, понимая, где черпал своё вдохновение создатель «Дюны», населяя песчаную планету червём, реагирующим на вибрацию. В самой книге был ответ и Лили долго смеялась над тем, как описывались движения фрименов по песку. Она медленно проворачивает палочку, направляя её на стеллажи слева от чудища, силясь призвать книжный град и, отпружинив в этот момент от пола, слевитировать на полку. - Проедем на его спине? Он не сможет извернуться так, чтобы укусить самого себя, нам следует лишь направить его, - она предлагает один вариант из сотни возможных, решение за ним. Люциус Ледяной принц фыркает, выражая всю степень своего презрения её актёрскому таланту. Хотя, могло быть и хуже, Эванс могла сломаться и заистерить, и тогда его бы уже накрыли не только лекари из Мунго, но и министерские шакалы. К его прискорбию, нынче в Министерстве было полным полно идиотов. Когда-нибудь ему придется иметь с ними дело. Это удручало. Друзья не доводили его до состояния бешенства, и грязнокровка прекрасно должна была это понимать. Вряд ли её Мародёры выводили её из себя так же часто, как это делал с нею он, Малфой. И раз уж на то пошло и они сравнивают себя с «друзьями» (Мерлин, до чего докатились…), то он не мог представить себе ситуации, при которой Цисси способна доставить ему столько проблем, сколько доставляет Эванс. Да, она хоть и была его невестой, но всё ещё оставалась его другом. Хотя сравнивать их было бы нечестно, ведь Блэки получали воспитание, сродни королевскому. Это всё равно, что сравнивать его и, к примеру, Тонкса. Малфой был до сих пор уверен, что Меда специально злила семью своими отношениями с грязнокровым парнем, пробуя что-то «новенькое», ведь в её окружении такой экзотики не водилось. Хорошо, что со временем до неё дошло, что симпатичная мордашка не сможет всю жизнь делать её счастливой. Пусть даже эта мордашка и находится у тебя между ног. Оставалось надеяться, что Андромеде найдут нормального жениха, из их круга. - Поди знай, может подсобил кто по дороге или ты был вынужден влачить моё тело в гордом одиночестве? - По всей школе слухи ходят, сомневаюсь, что ты их не слышала, - ядовитый и насмешливый голос Ледяного принца как будто проникает во все уголки местной «библиотеки». Только ленивый не говорил о том, как «Люциус Малфой нёс полуобнажённую Лили Эванс в своём пиджаке до самого Больничного крыла и потом даже поругался с Айрис Монтгомери из-за неё!». А вот из-за чего конкретно никто не знал, может, к лучшему. Хотя Айрис и сама была не рада тому, что её имя также упоминалось всуе. Она сделала несколько дешёвых попыток вызвать в нем хоть какую-то ревность, но как только понимала, что все они обречены на провал, стреляла в него гневными взглядами, которые всё больше напоминали собачьи. «Покорми меня» - виделось ему каждый раз, как он проходил мимо неё. Люциус хотел проучить её и потому оставался безучастен. - Кстати, ты бы унял своих подружек, они шлют мне всякую дрянь на повышенных децибелах... - А это последствия того, что произошло перед Днём Святого Валентина, - удовлетворённо кивает он, подытоживая весь пиздец их ситуации. Он подозревал, что особо одарённые будут заваливать Эванс нескончаемым потоком Громовещателей. Вероятно, смысл был таков: ты не стоишь и мизинца Люциуса, поганая грязнокровка! Ха-ха! - Честное слово, Люциус, в следующий раз, я скину их тебе в гостиную, или, ещё лучше, за обедом послушаем вместе, авось эти жабы передохнут от инфарктов увидев нас на расстоянии меньше трёх метров. - Хреновая идея, ведь после этого тебя будут забрасывать уже не безобидными кричащими письмами, а гноем бубонтюбера, - елейным тоном возражает светило всея Хогвартса, самодовольно приглаживая свои платиновые волосы и не обращая внимания на девичий смех. - Впрочем, для меня остаётся загадкой, что они в тебе нашли, ну помимо очевидного? Или ты каждой лепишь эту историю про ледяного мальчика, в груди которого всё же есть сердце? - Помимо очевидного? - цепляется за это словосочетание Люций, как змея, что узрела во тьме мышь-полёвку. Сузив глаза, слизеринец мрачно кривит губы и с ледяным спокойствием и превосходством в приподнятом подбородке и холодных голубых льдах глаз переспрашивает, - И что же такого очевидного великая грязнокровка-Эванс, наша невыносимая всезнайка и объект любовных дум кучки слабоумных придурков, нашла во мне, на что девушки особенно падки? О да, вот только он не «лепил» ей историю про ледяного мальчика, в груди которого всё же есть сердце, нет, он заставил её саму нафантазировать эту историю, она САМА придумала её, поверила в неё и решила стать Гердой, что растопит сердце мифического Кая. Плотоядная усмешка, которой он награждает её далека от человеколюбивых улыбок и теплоты. Она студёная и жёсткая, такая же, как и весь Люциус Малфой. - Разве я виноват в том, что такие, как ты, готовы оправдать любое дерьмо, лишь бы поверить во что-то светлое и попытаться взрастить в демоне ангельскую суть? - вкрадчиво спрашивает он у гриффиндорки, щёлкая её одним лишь взглядом по носу, - Забавен не я, забавна ты. - Белоснежка? - он не слышал такое слово прежде, посему не знал, что оно означает, - Что еще за намеки, Эванс? Я что, по-твоему, недоедаю? Она совсем с ума сошла, что за замашки мамочки?! Он ест, когда хочет, и если она не видела его ни за обедом, ни за ужином, это не значит, что он голоден и скитается по школе на одном лишь чувстве собственного достоинства, сытый своим эго и так далее. Он вполне может позаботиться о себе сам! Да! Без всяких шмакодявок! - …Люци… - Так, - вздыхает «Люци«», воздевая глаза к невидимому потолку, - во-первых, я тебе не Люци. Во-вторых, не иронизируй, всё с тобой понятно, только и ждёшь, когда эти самые руки тебя приласкают. В-третьих, на память ты явно жаловалась, когда мы с тобой забрались в кабинет директора школы для пользования его Омутом Памяти. Но я всё же думаю, что память иной раз подсовывает тебе всяческие фантазии со мной в главной роли и хочу тебе сказать, что это абсолютно не удивительно, ведь таким страдаешь не только ты, но и те, кто присылает тебе Громовещатели. Будем надеяться, что пребывание в хижине излечит тебя от зависимости под моим именем. - Увидел, что хотел? - Увидел, - самодовольно кивает Люциус, не без удовлетворения размышляя над тем, что теперь в его полку прибавилось, и она даже не отрицает этого, чем пьянит не столько себя, сколько его. Безграничное воображение подсовывает ему множество интересных сцен, в каждой из которых Эванс покрыта кровью. Своей. - Очень странная сказка, зачем она нацепила хрустальные туфли, это же неудобно, - в некотором изумлении комментирует сию историю Малфой, - Да ещё и опасно, разобьётся в любой момент, ногу точно порежет и не до танцев уже будет, магглы ведь не умеют вмиг залечивать порезы. Его заинтриговало присутствие в маггловском фольклоре кого-то вроде него, и он тут же решает уточнить этот момент вопросом «И кто?», сказанном бесцветно, без интереса, однако в голубых льдах этот самый интерес чересчур явственен. Естественно, ей хорошо, она может перебить запах его рубашкой, а ему что делать? Сжав губы в тонкую линию, Люциус недовольно хмурится и пренебрежительно оглядывается по сторонам. - Ты сначала подохни, а уж потом воняй, - вносит он дельное предложение прежде, чем они лицезреют то, что станет или их ключом к выходу из лабиринта, или их погибелью. Эванс с палочкой наперевес предлагает покататься, однако у Люциуса совершенно нет на это настроения. Он судорожно осматривается, но выхода не видит: кругом книги, если они не хотят сдохнуть в пасти червя, то им придется или бежать, или сигать на его… спину? У червей вообще есть спина? - Обваливай ту полку возле него, я противоположную, а потом попробуем «Левиосу», - Малфой не был уверен в том, что у них получится отлеветировать самих себя, это достаточно сложная магия и для неё нужна сосредоточенность круче, чем в трансгрессии. А когда на тебя направлена куча зубов, готовых сожрать - этой сосредоточенностью и не пахнет. Червь устал ждать, пока его жертвы переговорят с глазу на глаз и рванулся к ним с громогласным рёвом. Люциус направляет палочку на левую полку и кричит «Бомбарда максима!». Раздаётся взрыв, книги летят градом на тушу червя, рёв усиливается. Только когда Эванс хватается за него мёртвой хваткой, он успевает подумать, что если направить обоюдные усилия на это заклинание, то, возможно, получится? А ещё, что наверняка у червя внутри куча старого хлама и дерьма, будет, чем заняться... - Вингардиум Левиоса! Лили Её актерская игра подвержена критиканству со стороны лжеца лжецов, и только поэтому сие не обидно. Она, в конце концов, прикрывала четверых, вкупе с Малфоем разумеется. «Секо», «Империо», «Круцио» - череда заклинаний освобождала её от оков, как удар молота лишала скорлупы орех. Размывала границы между хорошим и плохим, смазывая чёрно-белую шахматную доску в безликий серый, и колдунья, силясь не сойти с ума, цеплялась за эмоции и воспоминания, прокручивая их в голове, как немую киноленту. Разумеется, друзья Малфоя как на подбор чистой крови и знатоки манер, не чета ей. Но ведь и Эванс видела, что чистокровные волшебники могут быть другими: верными друзьями, нежными возлюбленными, даже с ней. Вопрос восприятия мира, впрочем, от Люциуса Малфоя ей было необходимо нечто иное. Она кивает, мол, слышала, разумеется, и о его славном походе с её тушкой, любезно завернутой в пиджак и о ссоре с этой выдрой Айрис, что хотела пустить её на воротник. Пожалуй, кислая физиономия последней была хотя бы малым утешением того, что имя Эванс, как и Малфоя, обсасывали на каждом углу. - А это последствия того, что произошло перед Днём Святого Валентина. - Не понимаю, чему ты радуешься, тому, что я получаю ушат словесных помоев? - Лили вздёргивает подбородок, поджимая губы, ей эта ситуация настопиздела ещё после первых двух десятков. Она говорит о том, что скинет их и второму фигуранту рандеву в шкафу и получает ценное мнение. - Он был, но колдомедики тщательно проверяли почту, - кривится гриффиндорка, которой не улыбалось лечить последствия их обоюдного фиаско. - Приструни их, Малфой. Мало похоже на просьбу, да и сможет ли слизеринский принц держать в узде слетевших с катушек фанаток, где каждая мнит себя уникальной снежинкой. И пока рекламное лицо компании «Простоблеск» наводит порядок в своей платиновой шевелюре, староста интересуется, чем же он всех их зацепил. - Я уточню, другие девушки падки: на твою родовитость и фамилию, чистоту крови, воспитание, холодность, отсутствие внешнего уродства, - резюмирует она, то самое очевидное. Ей же нравилось другое. - Не льсти себе, Малфой, - колдунью просто коробит от фразы «такие как ты», - Это было единожды, в тот момент, когда я была лишена памяти, а ты не был самим собой. Мне нет нужды спасать тебя, Люциус, нет резона силиться разглядеть в тебе свет, потому что я уже один раз ошиблась и этого достаточно. - Принцесса, которую злая колдунья отравила яблоком, погрузив в вечный сон. Ей богу, подарю тебе сборник сказок братьев Гримм, -между ними пропасть шире, чем земной экватор, это проявляется даже в обычном разговоре, расставляя всё на свои места, - Иногда кажется, что так оно и есть. Можешь не говорить спасибо, готовила всё равно не я. Для неё это настолько привычно, что реакция слизеринца забавляет. - Л.ю.ц.и, не беси меня, пожалуйста, - была бы на нём рубашка, Лили бы схватила за воротник и дёрнула, но приходится довольствоваться малым, - Не приласкают, Мерлинова борода, какой же ты тугой! Я не испытываю к тебе нежных и трепетных чувств, как Кэндис, уясни это наконец. У нас, вроде как, некоторая договорённость, и она не предусматривает ласку. Эванс готова была взлететь на волне своей ярости до самого края этих полок. - Ключевое слово: жаловалась, в прошедшем времени, мистер «я увидел, что хотел», - говорит она, гася в себе ядерный взрыв, сокращая и без того куцее расстояние, и утыкаясь тёплым лбом в его плечо. - Единственная моя фантазия, Люци, - она на ощупь находит его ладонь, сжимающую палочку и неспешно подводит к себе, - Заключается лишь в этом: ты, я, «Секо». Всё остальное - незначительные нюансы. Эванс отлипает от него, отходя немного в бок, продолжая просветительскую деятельность среди сказок. - Здесь два варианта: первый - за давностью времён перевели неправильно и мягкие беличьи туфли превратились в хрусталь, а второй - это же были магические туфли, подаренные ей феей, они не смогли бы разбиться, лишь сияли ярче всех в ореоле свечей на балу, - она отмечает некий интерес или любопытство, что сияет на просторах льдин, - «Крошечный осколок попал Каю прямо в сердце. Теперь оно должно было превратиться в кусок льда. Боль прошла, но осколок остался». Увлекательная беседа о маггловских сказках прерывается зловонием, что способно выедать глаза, поднимая к горлу ком желчи и рубашка слизеринца становится настоящим спасением. - Да, ага, - отмахивается колдунья, даже не подумав предложить ему рукав, ведь вонь и грязь не пристают у чистой крови, не так ли? Но на вкус он такой же, приятный и мясной, как и она сама. Настоящее лакомство для червя, который питался здесь неизвестно чем. Рыжая макушка кивает в такт, и её «Бомбарда максима» почти синхронна; они обрушивают на монстра книги, что опадают на осклизлую тушу и возвращаются на полки, пока монстр грозится накрыть их пастью, поглотить и оставить в желудочном соке и гнили. Она цепляется за Малфоя, вероятно, оставляя синяки от стальной хватки и направляет заклинание на него. Они служат иллюстрацией к Питеру Пэну и Венди, жаль только, что вместо волшебной пыльцы - неумелый полёт. Эванс всегда была близка стихийная магия, и её всплеск, кажется, подставляет им под ноги пару книжек, что опадают перед мордой червя, заставляя его нагнуться. Ботинки пружинят, знаменуя приземление на «спину» движущегося объекта, она не решается сесть на это и всё ещё держит в плену чужую ладонь. Люциус - Знаешь, в этом есть своя прелесть, - трясется от беззвучного смеха Малфой. Ушат словесных помоев да на Эванс да из-за него - просто праздник. Ко всему прочему, его любовницы резко активизировались и горели желанием доказать свою... скажем так, профпригодность. Кто же знал, что грязнокровка, которой приписывали роман с ним, станет катализатором для всеобщей женской мобилизации. - Он был, но колдомедики тщательно проверяли почту. Эванс кривится, а Люциус бросает попытки быть хоть сколько-нибудь снисходительным и откровенно ржёт над этим, запрокинув голову назад. - Приструни их, Малфой. - Как ты себе это представляешь? - всё ещё хохоча, выдавливает из себя белокурый принц, смерив грязнокровку насмешливым взглядом. - Если я стану тебя защищать, Эванс, ты навлечёшь на свою голову что-то большее, чем гной бубонтюбера. Неужели ты не понимаешь? Для него всё было более, чем прозрачно, ведь если он скажет хотя бы той же Кэндис, чтобы она прекратила нападки на грязнокровку-Эванс, ведь он с ней «не спал», она всё равно разнесёт по школе весть, что Малфой заступался за свою новую игрушку. Мрак. Эванс тем временем закапывала себя всё больше и больше, вызывая на лице магического аристократа издевательскую усмешку, которая ширилась от слова к слову. Значит, родовитость, фамилия, чистоту крови, воспитание, холодность и... ну надо же, отсутствие внешнего уродства! - Как топорно ты перефразировала слово «красота», Эванс, - голос слизеринца напоминает шипение змеи, - Однако я понял твой посыл. Благодарю за комплименты, я знаю, какое впечатление произвожу на девушек от мала до велика.... даже ты не исключение. Вероятно, дело вовсе не в чистоте крови, а в смазливом лице и внешней холодности. Таинственность, неприступность, вам же это так нравится? Он отзывался несколько самонадеянно обо всех девушках, поскольку считал их не такими уж и «сложными» в своих симпатиях, равно как и в том, что они ненавидели или презирали. - Я себе не льщу, ведь знаю истину. Я слышу в твоих словах обиду? - он провокационно выгибает бровь, прожигая её голубым взглядом, - Брось, Эванс, ты ведь была не в себе. Вот если бы ты при должной памяти приняла мою игру за чистую монету, тогда бы у меня были к тебе самые что ни на есть тривиальные вопросы. К примеру, как далеко распространяется глупость гриффиндорок. Посчитав, что на этом тема закрыта, Люциус принялся за свитер. - Не стоит, я как-то не горю желанием приобщаться к вашей культуре, и вообще, ты что-то зачастила с подарками, - кривится Люций. Принцесса, отравленная яблоком? Долгий сон? Что-то до боли напоминает чары и зелья, вам так не кажется? Эх, даже в сказках магглы не способны обойтись без магии! Примитивные создания. - Можешь не говорить спасибо, готовила всё равно не я. - И не собирался. Спасибо? За что? За насильную кормёжку? Мрак. - Л.ю.ц.и, не беси меня, пожалуйста. - Я, кажется, велел тебе не называть меня «Люци», - перебивает он её. Малфой прекрасно видит, что Эванс уже на грани истерики, но не собирается останавливаться, нет, он всё больше и больше доводит её до белого каления, провоцируя на новые уровни эмоциональной нестабильности. - … в прошедшем времени… - Ой ли! Это скептичное восклицание в совокупе вполне подходило ко всем её словам, что выливались гневным потоком, но отскакивали от ледяной брони белокурого принца. Он чувствует её теплый лоб, упирающийся в голое левое плечо и вскидывает брови, мол, ты чего? - Единственная моя фантазия, Люци, - начинает она под его «да ты задолбала», которое умолкло на высокой ноте, ведь его пространство вновь нарушали - сначала своим лбом, теперь же девчонка поймала его ладонь с палочкой и намеренно ткнула её туда, где в мае было начертано слово «грязнокровка». Если бы их не разделяла ткань рубашки, наверняка девчонку пронзил бы импульс тех заклинаний, которые так впечатались в подкорку её сознания. Люциус шумно вдыхает, слыша «Ты, я, «Секо». Всё остальное - незначительные нюансы». - Единственная? - эхом переспрашивает Малфой, вдыхая вместе с затхлым запахом книг весенний аромат рыжих волос. Рука, держащая её свитер, обвивает девичью талию, притягивая её к себе ближе, из-за чего палочка упирается в её живот сильнее, - Снова врёшь сама себе? И не называй меня «Люци», Морковка. - Магические. Ну конечно же, - многозначительно и не без самодовольства комментирует её слова чистокровный волшебник. Ему было все понятно ещё с Белоснежкой, Золушка лишь подтверждала его теорию. А вот Кай и его ледяное сердце стало в некоторой степени интересным открытием для него. Занятно. Однако вряд ли они были схожи чем-то кроме льда внутри их грудных клеток. Их полёт напоминал зигзаг удачи, ведь только чудом двое волшебников не свалились прямо в пасть червя. Пролетая над ним, Малфой судорожно пытался сообразить, как поступить дальше, ведь им придется подстёгивать монстра, дабы он двигался в нужную для них сторону. Как только под ногами ощущается плоть Червя, Люциус убирает палочку от гриффиндорки и разводит руки в стороны, пытаясь сохранить равновесие. Сразу становится ясно, что это не поможет, ведь в одно его предплечье вцепилась мертвой хваткой Эванс, а сам червь буквально ходил ходуном под ними, того и гляди свалятся с него оба. Люциус плюхается на зад, упирая палочку в осклизлую поверхность червя, дабы можно было в случае чего садануть по нему заклинанием. Червь не осознавал масштаба трагедии, ведь перед ним больше не было двух аппетитных тушек с кровью, только книги. Он до сих пор отходил от «Бомбард» двух заблудших в Лабиринте душ и мотал своей... головой из стороны в сторону. Малфой дёргает свою руку вместе с Эванс вниз, обращая её внимание на то, что, блять, вообще-то им надо вцепиться в это отвратное туловище всеми конечностями! На уровне его глаз только её гетры да край подозрительно короткой юбки. - Только не говори мне.. - начинает было он, ведь девчонки в принципе брезгливые создания, а уж если им приходится соприкасаться голой кожей с чем-то вроде этого уродца, то они совсем с катушек съезжают. Лили Негативные последствия рандеву, которые пожинала Эванс, донельзя радовали слизеринца, проступая лихорадочными осколками льдин на дне кратеров лазоревых глаз и выходя наружу смехом, лишь сначала беззвучным. Сам же аристократ собрал полный пул радостей, от всеобщего внимания и женского остервенелого желания доказать, что каждая лучше неё. От истины это суждение было так же далеко, как они сами от солнца, ведь гриффиндорка придерживалась мнения, что нет лучше и хуже, все разные, но отчего-то злилась, выходя на порочный круг агрессии. Она не может остановить поток Громовещателей, не в её силах вернуть каждый конверт с гноем бубонтюбера, лишь зажимать этих дур в коридоре и грозить снятием баллов, если они не перестанут, но Лили было жаль старания факультетов. Поэтому она чаще игнорировала Большой зал, дольше оставалась вне стен душного замка и намеренно на выходные прикрывалась необходимостью посещения колдомедика, исчезала в зелёном пламени камина, чтобы бесцельно блуждать по Лондону, залечивая свою тревогу иными способами, несколько отличными от диалога. - И как же мне разрешить это? Не припомню, чтобы твой фан-клуб на кого-то крысился так же, как на меня. Жили же они до этого момента, как-то смиряясь со своим многочисленным составом. Лили скрипнула зубами, хоть волоки эту самую Кэндис за волосы на приватную беседу в недрах Запретного леса. Очередная порция очевидных откровений касательно других дам и того, что последние в нём находят, вызывает странную реакцию, застывая в болотной тине янтарными огоньками непонимания. Чего он? Понимание настигает, как удар обухом по голове, она закатывает глаза, снова. - Твои дамы, вероятно, клюют на эту удочку таинственности и неприступности, - подтверждает его слова Эванс, но лишь частично, ведь ей куда важнее иное, его внутреннее уродство, проступающее жадным до чужой крови блеском в глазах. Это и голос, чья мелодичность приятно касалась острого слуха. - Это не обида, Малфой, это непонимание, как на такое ведётся кто-то в здравом уме, - она качает головой, прогоняя воспоминания о репитиционной зале и совершенно ином Люциусе, чей образ пошёл чёрными трещинами разбивая кривое зеркало. Хруст разрываемого свитера приводит её в себя, отвлекая от неподходящих мыслей. - Мерлин, он был один, и не только тебе, - беленится староста, возмущаясь не только от упоминания презента, но и от нежелания узнавать что-то новое. Мерлин, это всё чистокровные замашки волшебников, не готовых хоть как-то принять магглов, не в качестве пыли под ногами. Она пропускает это мимо ушей, ведь цель в конечном итоге оказывается достигнутой и яблоко исчезает в недрах слизеринца. «Я кажется велел…» Сраный повелитель, гляди-ка! Однако думает она совершенно не об этом, стараясь перенять хотя бы часть прохлады от плеча блондина, что в очередной раз её довёл. Невыносимый, отвратительно самовлюблённый нарцисс, чей парфюм забивает лёгкие, раскрываясь сильнее от тепла её кожи, застывая внутри недвижимым пластом воздуха, успокаивая так же, как произносимая ею мантра. «Ты, я, «Секо»», пока волшебная палочка вспарывает зелень рубашки, впиваясь в малфоевскую каллиграфию, но, увы и ах, вызывая лишь фантомный отклик. Он притягивает её ближе, заставляя ощутить древко сильнее, когда оно попадает в букву «з», скрытую лепестками. Его вдох и её выдох, как метроном, что отсчитывает время очередного неправильного действа и Лили делает шаг назад, стряхивая с себя липкую паутину наваждения, она дождется визжащей хижины, и вероятно, её после этого «попустит». - Нюансы, Люци, ты же зовешь меня Морковкой, - ввинчивает колдунья напоследок, она может применять к нему любое прозвище или сокращение, ведь он делает так же. Она отфыркивается от пренебрежения в сторону магглов и их сказок, в конце концов, людям необходимо было во что-то верить, и те знания о волшебниках, что нет-нет да и просачивались в массы, находили отклик в литературе и кинематографе. Полёт, так непохожий на лавирование на метле, опасный донельзя, маячивший оскалом круглой и ненасытной пасти, заканчивается, как только они ступают «на землю». Мерзко. Люциус усаживается с комфортом, пригвождая палочку к шкуре их транспортного средства, пока Лили не решается сесть на э.т.о. - Не говорить тебе чего? - она нагибается, по-лисьи шипя, - Что я не собираюсь садиться на это и милостиво п.р.о.ш.у уступить место на твоих коленках? Червь сокращается, меняя направление, забирая немного влево по накатанному годами или веками маршруту, его всё ещё настигает оглушение сенсоров или же толстая кожа не ощущает веса наездников. Люциус - Видишь ли, Эванс, вся проблема в том, что к наличию у меня невесты они вполне привыкли, как и к тому, что я провожу с ними несколько часов наедине, не афишируя с кем именно и как именно. А тут ты: мало того, что грязнокровка, так ещё и прилюдное проявление «чувств». Вот они и взбесились. Меня ведь прежде никогда ни с кем не видели, я против выставления напоказ любых взаимоотношений, кроме официальных. Нарцисса достойна того, чтобы мы были идеальной парой. А на счёт того, что тебе нужно сделать, чтобы разрешить это... можем устроить сцену в Большом зале или перед занятиями, где мы ясно даём людям понять, что между нами ничего нет и быть не может. А то, что они видели... просто недоразумение. Хрусть! Малфой довольный собой жуёт яблоко, а Эванс наматывает на «ус» его простые истины. Ко всему прочему, даже если она будет угрожать им, девчонки воспримут это как защиту «своей» территории и ещё больше взбесятся. - Твои дамы, вероятно, клюют на эту удочку таинственности и неприступности. - Вероятно. Хоть в чём-то они согласны. - Такое? Это какое «такое»? Ещё скажи, что тебе самой не нравится то, что ты видишь перед собой, - самонадеянность Люциуса граничила с абсолютной, а, возможно, даже пробивала её потолок. Он был уверен в том, что если бы он был хоть на йоту неприятен Эванс в плане внешности, как минимум, она бы не требовала его в визжащую хижину и не присасывалась с поцелуями. Опять же, что-то непохоже было, что ей неприятно, когда они... ставили опыт в библиотеке перед тем, как их занесло в лабиринт. - Мне можно, - парирует он, ведь «Люци» было странным и слишком приватным сокращением его имени, а Морковка - просто прозвище. Две несравнимые вещи. Он же не называет её «Лия» или «Лил». Бред. Он уже достаточно привык к тому, что все, кому не лень, трепались о нём в контексте «павлин» и не был против этого, ведь относился к этим птахам с особой любовью, поскольку его мать их особенно жаловала. У них в мэноре не было павлинов, но когда он станет его хозяином, они точно появятся на ухоженных садовых дорожках. - … милостиво п.р.о.ш.у уступить место на твоих коленях? - Милостиво? Что-то не похоже, - ядовито отвечает Люций, однако тяжко вздыхает и тянет Эванс вниз за руку, дабы она наконец уже уселась и не мешала ему руководить процессом перемещения червя. - Так уж и быть, садись. Побыстрее! У тебя юбка задралась. И не надо так меня тискать, руки мне нужны обе, будь любезна. И шею желательно бы тоже не стягивать, а то дышать и так нечем: смрад стоит такой, как будто они оба вывалялись в дерьме червя. Кстати, об этом. Раз уж грязнокровка сидит в непосредственной близости, а её голова прямо под подбородком, то можно воспользоваться ею как она - его рубашкой. Люциус зарывается носом в рыжие волосы, чтобы запах Эванс перебивал хотя бы треть зловония, ибо яблоко уже норовило показаться наружу, и стегает червя палочкой, силясь удержаться и ногами, и руками на его спине. Червь верещит и с удвоенной силой несётся в сторону своего логова. А куда ещё? Он носился по этому лабиринту годами, а, может, и веками, и уж точно не станет просто так слоняться без дела. Он явно думает, что гонит своих жертв прямиком в свою нору. - Вот блять! - вырывается у слизеринца, когда червь со всей дури врезается в стеллаж с книгами, явно желая стряхнуть с себя надоедливую блоху, которая упирается в его шкуру ботинками. На них градом сыпятся книги, он в последнее мгновение поднимает палочку и ставит щит над их головами. Бум, бум, бум! Книги падают, бьют его по ногам, он чертыхается, Эванс кричит, стеллаж скрипит, червь орёт...вакханалия какая-то! Поездка не предвещала ничего хорошего изначально, поэтому когда червь оказался в середине лабиринта (отсюда расходилась куча коридоров) и почуял своё логово, он взревел и начал.... опускать башку. В огромную, просто гигантскую дыру в полу, которая ощерилась рваными деревянными краями и воняла так, что даже волосы Эванс не помогали. «Меня сейчас стошнит» - запоздало думает Малфой, однако на блевотню не было времени. Если они не спрыгнут их уволокут куда-то вниз, под лабиринт, а он не был уверен, что им туда. - Нам придется прыгать! - громко говорит он девчонке на ухо. Лили - Видимо эти тупицы не знают, что такое обычная помощь, - волшебница трёт переносицу, пытаясь придумать, как наложить повсеместную амнезию на весь треклятый фан-клуб имени Люциуса Абраксаса Малфоя, когда он сам предлагает идею, не лишённую смысла. - Договорились, думаю Большой зал подойдёт больше, пропускать занятия из-за «ссоры» с тобой я не хочу, - она даже улыбается, предвкушая, что трёхминутное зрелище (а может, и того меньше), избавит её от преследований во славу платиновой шевелюры. Мальчишка! Она никак не комментирует уничтожение яблока, которое относилось к разряду «отстань, Эванс, я не голоден». Его исчезновение в недрах аристократа записывается как маленькая победа на ниве кулинарного принуждения. - Да при чём тут твоя внешность если мы говорили о таинственности? Драккл, - цедит Лили возводя очи к потолку, являющемуся нескончаемым книжным рядом. - Что ты хочешь от меня услышать? Моё мироощущение устроено иначе, оно не циклится на твоём красивом лице. Эмоциональная отдача, Малфой, вот что важно. И если их первый поцелуй, как и второй, не блистали эмоциональностью, то третий до сих пор расходился ядовитыми пузырями по поверхности губ волшебницы. Что это было? Желание доказать, что под ледяной коркой скрывается вулкан страстей или же охота поставить её на место с нивелированием формулировки про снулую, мороженую рыбу? - Мне можно. - Мне тоже, - отфыркивается гриффиндорка, не собираясь мусолить птичье прозвище, которое имело несколько негативную окраску, но, разумеется, не в глазах аристократа, который и сам обладал таким же эгоистичным хвостом и всё время норовил его распушить. Как в неё не ударила молния, ведь Малфой снизошёл, и даже без всевозможных ухищрений, чтобы задеть её самолюбие. Она не заставляет себя ждать и занимает место на почти комфортабельных коленях, цепляясь сначала за руку, а затем за шею, но под выкрики Люциуса меняет расположение собственных ладоней, что прочерчивают параллельные полосы по спине, удерживаясь на этом червивом родео за плечи аристократа. Задранная юбка волнует Лили мало, в конце концов, Люциус не смотрит вниз, а зрителей здесь нет, куда как больше ей интересно избавиться от вони и кончик носа упирается в ярёмную вену, приглушая слёзоточивое облако, что неизменно их накрывает. Эванс чувствует, как её макушка используется для тех же целей, но ничего не говорит. Всё просто: ты - мне, я - тебе. Из состояния оцепенения, когда пальцы сжимающие бледную кожу становятся деревянными, её выводит лиричное «Вот блять», а затем на студентов рушатся знания, больно попадая, в основном по ногам слизеринца, который всё же успел выставить щит. - Это лучше, чем сгнить внутри, - Лили не отпускает ладоней, лишь вспоминает детскую забаву, когда она каталась на санях с горы, только вместо саней - коленки Ледяного принца, а вместо горы - скользкий червь. Она отталкивается коленками и немного наваливается на Люциуса, придавая должное ускорение, выставляя палочку впереди, чтобы чтобы смягчить удар о деревянный пол. Полёт слизеринско-гриффиндорской ракеты «Червяк-библиотечный пол» проходит под рёв и ускорение их горки, что норовит загнать свою добычу в логово, не зная, что та даёт по съебам. Люциус - Видимо эти тупицы не знают, что такое обычная помощь. Люциус чересчур скептично фыркает, показывая своё отношение к этой ситуации. Лично ему она не добавила таких уж нестерпимых неудобств, однако, для его репутации было бы лучше, если бы они с Эванс опровергли все сложившиеся истории об их «любви» или что там народ выдумать успел. Поэтому небольшой спектакль был выгоден ему, пускай и в меньшей степени, чем Эванс. - На ужине людей больше, поэтому лучше вечером, - подытоживает их очередную сделку слизеринский принц, не глядя на рыжую колдунью и занимаясь осмотром свитера. «… не циклится на твоём красивом лице». Ха-ха! Насмешливый взгляд ледяных глаз мажет по конопатому лицу и поднимается выше, закатываясь за горизонт событий. Что и требовалось доказать. Эмоциональная отдача, конечно. Точно. Как она его там назвала? Снулой мороженной рыбой? Мило. Вероятно, она уже тридцать раз пожалела о том, что забрала свои слова обратно. А он о том, что позволил себе доказывать ей обратное. Это только ещё больше запутало всё, став каким-то странным сном из параллельной реальности. - Мне можно. - Мне тоже. - Нет. Именно так выглядит непримиримое взаимодействие представителей двух полярно разных факультетов Хогвартса в обычной среде обитания. «Это лучше, чем сгнить внутри.» Он не может не согласиться, однако град из книг не перестаёт быть от этого менее болезненным. И основные попадания острых углов сборников знаний приходится именно на него, Эванс преспокойно дышит жаром ему куда-то в ключицы, то и дело тыкаясь в ярёмную впадину любопытным носом. Он бы посетовал на то, что из-за неё ему жарко, но обстановка не располагала, к тому же её макушка использовалась для похожих целей. Глаза нещадно резали вонь и рассекаемый червем затхлый воздух лабиринта, он нёсся по коридорам со скоростью метлы последней модели, а, может, и быстрее. Когда харя червя оказывается в проёме в полу, Люциус поднимается на ноги только для того, чтобы сигануть с огромного монстра на деревянный пол, и если вы думали, что Эванс отлепилась от него для того, чтобы совершить демарш в одиночку и позволить ему сделать это самому, то вы глубоко заблуждаетесь. Она прицепилась аки репей, и, летя вниз, Малфой костерит её на чём свет стоит. Её и червя. Заклинание грязнокровки помогает им не расшибить руки и колени с головами о деревянный пол, однако не спасает от болезненного падения. Люциус сдирает себе локти, всем телом наваливаясь на возомнившую себя ручной обезьянкой гриффиндорку. - Ты невовремя затеяла прелюдию, Эванс, - ворчит Ледяной принц, который времени даром не терял и уже отталкивался ладонями от пола, чтобы подняться и дать дёру. - Чего разлеглась, он сейчас поймёт, что нас там нет! Резко потянув за запястье с пола рыжую девчонку, он увлекает её наверх, за собой. Она вроде говорила, что быстро бегает?! Вот и повод показать свой талант во всей красе! На середине пути от ямы до коридора, на который он делает ставку, Люциус отпускает девичье запястье и кричит: «Быстрее, правый!». Рёв червя вторит его крику, по полу проходит натуральная рябь, он дрожит, и эта дрожь передаётся всему телу волшебника. «Да ради Мерлина, сдохни уже!» Направо, налево, направо… Люциус потерял счёт коридорам, они неслись мимо тысячи тысяч книг, как будто за ними гнался сам дьявол. Собственно, он бы не удивился, если бы так и было. Червь ещё не нагнал их, но из ямы он точно выбрался, поскольку в нескольких коридорах от них слышалось громогласное падение талмудов со стеллажей. - ВЫХОД! – не веря тому, что впереди маячит светящаяся дверь, прямо в стеллаже, орёт Люций, почти что готовый расхохотаться от облегчения. Однако радовался он недолго. До двери было не меньше трёх квиддичных полей, а червь уже показался в конце коридора, круша стены за их спинами. - Быстрее, быстрее… - подгоняет сам себя Люциус, бормоча под нос, как мантру, это слово, переставляя длинными ногами так часто, как только мог. Он не оглядывается, ему ни к чему, ведь червь дышит в их спины жарким зловонным дыханием. Лили Они с Ледяным принцем изначально оказались в неравных условиях и дело здесь даже не в чистоте крови, а в том, что её друзья не воспринимали подобные слухи, как правду, прекрасно осознавая, что это бред. Малфой и Эванс, серьёзно? В то время как все дамочки из фан-клуба павлина разгорячились не на шутку, доказывая с одной стороны свою профпригодность, всячески ублажая хотелки аристократа, а с другой пытаясь довести гриффиндорку до нервного срыва, не зная, что последняя уже перемахнула критическую отметку. - Хорошо, - с лёгкостью соглашается она, ведь для того, чтобы устроить скандал и собрать овации благодарных зрителей им просто нужно быть теми, кого привыкли видеть: ледяной аристократ и доброе солнышко. Лили бережно сохраняет идею предполагаемого взрыва с появлением ядерного гриба в виде их представления на публику, что наконец-то избавит рыжекудрую колдунью от преследований женского клуба. Насмешка в глазах слизеринца проступает слишком явно, венчаясь закатываемыми за горизонт событий глазами. Он не понимал, или прикидывался, что лицо для неё действительно было не так уж и важно, в отличие от пресловутой эмоциональной составляющей. И пускай в большую часть времени Люциус являл собой ту самую мороженую рыбёху, она знала (а губы предательски ощущали), что эмоциональная отдача имеется и ещё какая. Их договор полнился новыми условиями, грозясь выйти в неплохую сделку во благо обоюдных потребностей. Они слишком разные, для чего-то большего. Лили лишь отфыркивается, не ввязываясь дальше в эти бессмысленные качели спора с критическими точками ценных мнений разделенных на «да» и «нет», хотя они могли бы изводить друг друга часами, стоя каждый на своём мнении. Л.ю.ц.и. Книжный град, попадающий в основном в обладателя платиновых волос, грозится навсегда отбить охоту тягать подозрительные книги с полок (нет), и несомненно оставит синяки от металлических уголков и просто разогнанной силы букинистического удара, в то время, как Эванс бережно разделяет на двоих тепло (на полуголого капитана квиддичной команды смотреть холодно) и запах, наполненный свежестью, в отличии от того, что так и норовит залезть в нос, выходя рвотной потугой. Хвала Мерлину и тому, кто изобрел стойкий парфюм, гриффиндорка была готова выдышать Люциуса, пока в лёгких есть место и ей было совершенно плевать, если мистеру Ледышке от этого жарко. Их своенравный транспорт решает загнать добычу в логово, в то время как они вынуждены спешно покинуть склизскую спину. Гриффиндорка проявляет всю прелесть командной работы, не давая им расшибится о досчатый пол, однако недовольный аристократ и здесь не может сказать спасибо и продолжает возмущаться. - Что приходится терпеть, Мерлин! - она придавлена к полу какие-то доли секунды, но уже готова засветить слизеринцу палочкой между лазоревых глаз, - Отлипни наконец и я встану, ты – тяжёлый! Она отлипает от досок под тянущей силой в виде Ледяного принца, и запускает марш-бросок «нас не догонят». Колдунья не спешит убирать палочку, попеременно оглушая заклинаниями пространство за спиной, сваливая книжные полки и всячески препятствуя тому, чтобы их снёс плотоядный локомотив. Люци отпускает её руку, задавая верное направление, и в череде коридоров и поворотов кажется, что сердце выпрыгнет от натуги. - Ты бегаешь медленнее, чем моя покойная бабуля, Малфой, поднажми, - забег отдаётся у Эванс глухим стуком в подреберье и пересохшими губами, однако ей приходится притормаживать. Кто знает, вдруг дверь откроется лишь единожды? Она пыхтит что-то типа «Я думала, что ты выносливей», желая разозлить или подстегнуть внутренние резервы аристократа, желающего быть лучшим во всём, однако, маячащая за спиной смерть подгоняет не хуже. Червь сокращает расстояние на силе собственной ярости и злости, в то время, как студенты показывают невиданную доселе прыть. Лили цепляет сокурсника за руку, придавая ускорение, и дверь озаряет светом пространство, лишая их всех чувств: зрение, слух, обоняние, даже тепло ладони не ощущается. Словно в ярком свете Люциус остался один. Ощущения восстанавливаются разом, обрушиваясь музыкой, что играет на струнах души. Возвращаясь терпкостью вина на корне языка и явно какой-то парфюмерной отдушки, атласом перчаток и тяжестью маски, что скрывает лицо. Добро пожаловать на маскарад, дамы и господа!