Я буду любить тебя всё лето

Ну, целуй меня, целуй, Хоть до крови, хоть до боли. Не в ладу с холодной волей Кипяток сердечных струй. (с) Сергей Есенин

‒ Тук-тук. Я открыл глаза и застонал от того, что отлёжанную руку закололо болезненно-остро. Подорвался, не понимая, где я, автоматически растирая висящую плетью конечность, шипя и пошатываясь. Закрутил головой. ‒ Тук-тук. Увидев раззявленный неаккуратно чемодан, я вспомнил, что вчера прилетел в Турцию. ‒ Тук-тук. До меня дошло, что меня разбудил стук в дверь. Я же повесил табличку "не беспокоить!" Может, кто-то из детей снял, забавляясь? Я дёрнул из кресла мятый влажный халат, натянул его и резко открыл дверь, намереваясь высказать этому ёбаному стукачу всё, что я думаю. На пороге, улыбаясь смущённо, стоял Сева. В руке он держал красное яблоко. Увидев моё перекошенное лицо, он протянул мне плод, как протягивала его Ева испуганному нарушением воли Бога Адаму. Тот знал, что будет кара, но всё равно принял дар. И я поступил как тысячи мужчин до меня и тысячи после: взял яблоко и, откусив от сочного плода, понял, что пропал. Пропал окончательно. Увидев, что подношение я принял, Сева принялся оправдываться: ‒ Уже почти ужин. Ты голодный, наверное. Вот я и решил... Поедая плод, я действительно ощутил дикий голод. Кивнул и шире распахнул дверь. Сева протиснулся мимо меня, и я успел поймать его запах: солнца, моря, беспечности и тепла. Нос у него был красный, он умудрился сгореть. В растянутом вороте уже другой футболки торчали покрасневшие ключицы. Помимо футболки на нём были мятые шорты в ромашку и шлёпанцы. Феерическое сочетание. Пока я торчал в ванной, Сева изучал вид из моего окна. Когда я вышел к нему, солнце тонуло в море, и от его косых лучей Сева весь светился: глаза стали золотистыми, кожа розовой, а кудри пускали солнечных зайчиков шелковистыми выпуклостями завитков. Я завис. ‒ Никогда я не был на Босфоре, Ты меня не спрашивай о нем. Я в твоих глазах увидел море, Полыхающее голубым огнем, ‒ пробормотал я поражённый. ‒ У меня не голубые глаза, ‒ Сева явственно покраснел. ‒ Посмотри на море. Оно сейчас не голубое. Сева перевёл взгляд и замер. Он смотрел на море, я смотрел на него. ‒ Знаешь, мне никогда не читали стихов. Кто это? ‒ Есенин. ‒ Тот, который был любовником Айседоры Дункан? ‒ Он самый. ‒ Она так смешно танцевала. Мне было всё равно, что он говорит. Я хотел его. Поэтому решительно потянул его на себя за растянутый ворот футболки и впечатался в его губы. Так влекущий меня рот оказался мягким, податливым и вкусным. Пришёл в себя я от того, что Сева упирается мне в плечи руками, и заставил себя отстраниться. Парень смотрел на меня огромными глазами снизу вверх, загнанно дыша. ‒ Испугался? ‒ Я... У меня... Никогда... Блядь. ‒ Твой первый поцелуй? ‒ Да. С мужчиной, да. ‒ Ты девственник? ‒ У меня была девушка. И потом ещё одна. Старше. Женщина. ‒ Ничего того, что ты не захочешь, не будет, – успокоил я его. Как я мог так ошибиться?! Я был уверен, что... Впрочем, меня не оттолкнули. Мне ответили. А то, что он неопытен... У всех есть свои недостатки. ‒ Я хочу. Просто боюсь, – подтвердил мои умозаключения Сева. Я снова притянул его к себе, но не целуя, просто вжимая в себя. Уткнул нос в волосы и застонал мысленно. Как он хорош! Изнутри рвалось нечто огромное, и я открыл спусковой клапан: ‒ Увядающая сила! Умирать так умирать! До кончины губы милой Я хотел бы целовать. ‒ Красиво, ‒ куда то в шею прошептал мне Сева. ‒ Жалко, что поэты писали только про любовь к женщинам. ‒ Поэтессы писали и о любви к мужчинам. ‒ Прочтёшь мне? ‒ Да. Но не сейчас. Сейчас ‒ Есенин. Тихий ветер. Вечер сине-хмурый. Я смотрю широкими глазами. В Персии такие ж точно куры, Как у нас в соломенной Рязани. Тот же месяц, только чуть пошире, Чуть желтее и с другого края. Мы с тобою любим в этом мире Одинаково со всеми, дорогая. Сева отстранился от меня и посмотрел на меня с изумлением. ‒ Я знаю этот стих! Я с ним рекламу видел в детстве. Я улыбнулся и поцеловал его в эти удивлённые, восторженные глаза. Вначале в один, потом во второй, спустился ниже, коснулся губ легко, в уголке. Но Сева смело повернул голову и открылся мне навстречу. Давно я не целовался до кружащейся головы и стучащего гулко сердца. Обычно всё происходило технично: клуб, симпатия, смазанный поцелуй, минет, секс. Сейчас же я просто растворялся в потоках света, которыми омывал меня этот странный, удивительный парень. Сева вдруг дёрнулся, и я отпустил его. ‒ Что случилось? ‒ Нас могут увидеть! ‒ Тебе не всё равно? Вместо ответа Сева прижался ко мне порывисто и доверчиво, руша что-то внутри. Понимание, что его страх был не за себя, а за меня, шарахнуло в голову. Я открыл балконную дверь, вталкивая его в прохладу кондиционированного номера, оставляя гаснущий жарко-липкий турецкий вечер за порогом. Там, немного придя в себя, отстранился. ‒ Ты ужинать хотел. ‒ Я ‒ нет. Но ты ведь сутки не ел. ‒ Для меня не проблема потерпеть. ‒ Но зачем? Тут вкусно. Не Иринкины борщи, конечно, но вкусно. Я улыбнулся. Сева был смущён и, не зная, куда девать руки, махал ими. И говорил, стесняясь, отрывистыми фразами. Так говорят дети, которые бояться, что их не будут слушать, и оттого торопятся. Но я хочу слушать. ‒ Пошли!

***

Самым лучшим за ужином оказался раскрасневшийся Сева, который пересказывал мне сюжет какого-то сериала. На сериал мне было положить, но вот смотреть на фонтанирующего эмоциями парня было замечательно. Расслабившись, он перестал рубить фразы, говорил полно, правильно, вкусно. ‒ И она её закопала, представляешь! Это так символично, так привлекательно и одновременно отталкивающе. Я кивнул и отпил терпковатое вино, думая, как бы затащить его к себе в номер. А потом решил, что тут не нужно красивых слов, нужны честные. ‒ Давай прогуляемся по территории, а потом пойдём ко мне или к тебе. ‒ Давай, ‒ мгновенно заполыхал скулами Сева, и я понял, что он меня понял.

***

Территория отеля была небольшой, но удачно распланированной. К морю полого спускался сосновый лес, росший прямо перед корпусом, построенным в виде буквы П. Нагревшаяся хвоя смешивалась с ароматом цветов и острым запахом моря. ‒ Почему тут вечером не купаются? ‒ В бассейны добавляют химию, а в море небезопасно. Учитывая, что в воду лезет преимущественно пьяный сброд. У европейцев в принципе не принято купаться после заката. Ты хочешь в море? ‒ Я хочу посмотреть на море. Знаешь, я ведь впервые за много лет выбрался за пределы страны. Отсиживался, как дурак, по санаториям и базам отдыха. Чёрт его знает, почему. В Турции никогда не был. А тут ещё и вилла прямо на берегу. Я проснулся от шума прибоя, и это было так волшебно! "Волшебно – это ты!" – подумал я, но сказал совсем другое. ‒ Посмотрим. Только давай захватим что-то подстелить. Шезлонги на ночь убирают. Расстелив большое полотенце на песке, я сел и усадил Севу между своих расставленных ног. Он сразу доверчиво прижался ко мне спиной, слегка откинув голову на плечо. И вот опять Сева смотрел на море, а я смотрел на него. Почему-то этот момент был интимнее, чем секс. Ничего более сексуального, более близкого с другим человеком у меня не было. Прижав скулу к виску с щекочущими кожу кудряшками, я негромко продекламировал: ‒ Вечером синим, вечером лунным Был я когда-то красивым и юным. Неудержимо, неповторимо Все пролетело. Далече.. Мимо… Сердце остыло, и выцвели очи… Синее счастье! Лунные ночи! Я буквально цвёл стихами, пытаясь прожить, прочувствовать новые эмоции, свалившиеся на меня.. ‒ Красиво, но грустно. ‒ Есенин вообще грустный поэт. Почти все его стихотворения ‒ либо тоска по родине, либо печаль о мимолётности любви. ‒ Почему? ‒ Он жил в сложные времена, да и вообще человеком был сложным. Поэт, что тут скажешь. Творил на нерве, на боли. ‒ Почему Есенин? ‒ Потому что я тоже сейчас на нерве, ‒ признался я. ‒ Тебе больно? ‒ Нет, мне тесно. Изнутри рвётся что-то сильное, и меня это страшит. ‒ Из-за меня? ‒ Ты будишь во мне что-то древнее, как это море. Тебя это пугает? ‒ Нет. Мне приятно, что ты откровенен. Я не думал, что может быть так... Как ты сказал. На нерве. Очень верное выражение. Я, оказывается, до встречи с тобой и не чувствовал ничего. Даже не помню, как это было. Твой поцелуй всё стёр. Сева запрокинул голову, ловя мои губы, и ночь растворила, укрыла нас бархатным пологом. Этот пыл не называй судьбою, Легкодумна вспыльчивая связь, — Как случайно встретился с тобою, Улыбнусь, спокойно разойдясь.