Я буду любить тебя всё лето

Сними ладонь с моей груди, Мы провода под током. Друг к другу вновь, того гляди, Нас бросит ненароком. (с) Борис Пастернак

Никогда бы не подумал, что мне хватит поцелуев. Что я на них остановлюсь. Но интуитивно я ощущал, что Сева — не просто так для меня. И что он не готов. Я мог настоять, мог завалить его под себя, но не хотел. Да, я ощущал отклик от каждого прикосновения, от каждого движения, словно мы провода под током. Но пока не время. Не на песке общественного пляжа. Не сейчас. — Идём? Мы лежали, обнявшись и смотрели на звёзды. — Ты останешься? — Если ты этого захочешь. — Я хочу... — Но? — Но я ещё не готов. Я не ошибся. — Мы можем просто спать рядом. Я ни на чём не настаиваю. — А это нормально? — Что ты имеешь ввиду? — Отказывать. — Ты не отказываешь, а просишь о передышке. Но даже если бы отказал, то да — это нормально. Даже передумать в процессе — нормально. Если я наступаю, а ты уступаешь, это не делает тебя хуже меня. Просто каждый из нас выбрал наиболее комфортную роль. — Спасибо! Спальня на вилле оказалась просто роскошной. В центре стояла огромная круглая кровать с балдахином. Мне показалось это символичным. Если уж заниматься любовью в первый раз, то именно на такой кровати. — Ты решил шикануть в свой первый настоящий отпуск? — поинтересовался я. — Чёрт его знает. Просто брал, что предлагали. Я же не разбираюсь в этом... Я начинал понимать мать Севы. Как эта смелая женщина выпустила из дома в восемнадцать это наивное чудо? Исключительно счастливые дети вырастают с таким незамутнённым видением мира. Мы становимся злыми, только когда нас бьют. Мне стало остро-радостно от того, что именно я прикоснусь к этой тайне, ступлю на запретную закрытую территорию. И лишь от меня зависит, не нарушу ли экосистему, сохраню ли гармонию. Великая честь и большая ответственность одновременно. Страшно. И хочется! Как же хочется! Мы приняли по очереди душ и в белье завалились в постель. Трусы не скрывали моей эрекции, и Сева её видел, но это не помешало ему доверчиво прижаться ко мне спиной и уснуть, как только он занял комфортное положение. Я не спал долго, смотрел, прислушивался, нюхал. Это было мукой, но мукой сладкой, изысканной, как медленное движение стека по обнажённой, восприимчиво-обострённой от шлепков коже. Привыкший к быстрому, ни к чему не обязывающему сексу я с изумлением прислушивался к новым для меня чувствам. Предвкушение оказалось ярче самого разнузданного траха. Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему. И в нем навек засело Смиренье этих черт, И оттого нет дела, Что свет жестокосерд. Уткнув нос в волосы, щекочущие кожу, я размеренно дышал, осознавая трогательную нежность, что наполняла меня. Сон пришёл тихо и незаметно, не так как всегда, когда ты либо выпил, либо устал, либо хорошо потрахался. Он словно крался на мягких лапах.

***

Утром я проснулся от ощущения счастья. Открыл глаза и некоторое время с изумлением рассматривал тонкую прозрачную кисею, натянутую на белую раму. А потом рядом пошевелилось нечто тёплое, защекотав пружинками волос, и я понял, что счастлив лишь от того, что под боком Сева: сонный, расслабленный, уютный. Поцеловав его в пушистый затылок, я сбежал в ванну: подрочить и освежиться. Господи, я второй раз дрочу в туалете. И поводом опять становится этот странный парень. Странный, но невероятно притягательный. — Я нам кофе заказал, — Сева улыбался солнечно, и солнце, бьющее в окна, делало его похожим на одуванчик: тонкий силуэт с пушистой головой. Кудряшки словно парили над головой, делая его беззащитным: дунь — разлетится. Я дёрнул его на себя за очередную растянутую футболку и засосал так горячо, словно не спустил пар десять минут назад. Оторвавшись, с удовольствием отметил, как парень раскраснелся. Стыдливо прикрыв ладонями пах, Сева бочком сбежал в ванную, а я упал на разворошённую постель, ловя ускользающий чарующий запах чужого тела. "Прелесть бытия в его мимолётности", — подумалось мне. В этом же и его боль.

***

Мы сходили на завтрак, а потом устроились у небольшого бассейна, что был при вилле. Главным достоинством этого места было то, что оно не просматривалось из окон основного корпуса, закрытое самой виллой с одной стороны, и забором с остальных трёх. Севу я заставил лечь в тень, предварительно намазав кремом с ног до головы, заодно медленно и вдумчиво изучая его тело. Он постанывал под моими руками, дрожал, вздрагивал, если я натыкался на чувствительные места. Такими оказалась поясница и сгибы коленей. Когда я попытался перевернуть его с живота на спину, он заупирался. — Что случилось? — У меня э...эрекция. — И что? — Стыдно. — Это не стыдно, это гордо. Мне это крайне льстит. Хочешь, помогу? Сева кивнул, перевернулся и закрыл лицо сгибом локтя. Я прихватил его член поверх плавок и начал поглаживать, ощущая, какой он горячий под тонкой тканью. Хватило пары десятков поглаживаний и сжатий, чтобы Сева всхлипнул, дёрнул бедрами и кончил. На ткани выступило мокрое пятно, и я с удовольствием принюхался. Пахло пряно, остро, возбуждающе. Собственный стояк просился из плавок посмотреть на Севу хоть одним глазком. — Я... Мне... — Сева попытался прикрыть рукой мокрый пах, но я велел ему лежать, накинул на бёдра полотенце и стянул под ним плавки, решив кинуть после в корзину с грязным бельём. — Расслабься, солнышко. Просто расслабься. Я втёр защитный крем теперь и спереди, так же тщательно и так же мучительно-сладко испытывая себя на прочность, узнавая, что у него чувствительные соски и шея. А потом закатил шезлонг с разомлевшим Севой в тень и ушёл в душ стравить напряжение. Вернувшись, я увидел, что Сева спит, чуть приоткрыв рот. Умаялся, зайчик. Меня топило в чём-то розово-ванильном. Хотелось петь, творить, делать что-то бессмысленное, но при этом значительное. И прелести твоей секрет Разгадке жизни равносилен. Ты из семьи таких основ. Твой смысл, как воздух, бескорыстен. Обрывки известного стихотворения определили момент, фиксируя его в памяти. Теперь, услышав их или просто случайно вспомнив, перед глазами будет всегда стоять образ спящего Севы, разнеженного, разомлевшего, расслабленно-летнего. Я стянул плавки и лёг на живот на солнцепёке. В голове крутились образы, душные, жаркие, соблазнительные. И поэтические. На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. Один из самых чувственных стихов Пастернака. Никакой пошлости, но столько секса! Филигрань, выписанная словами. Я тоже уснул и проснулся от того, что меня гладят по плечу. — Мир, проснись. Или перевернись хотя бы. Ты же сгоришь. — Если и сгорю, то не от солнца, — сипло пробормотал я и, схватив Севу, извернулся, и прижал к себе. Он был прохладный, как глоток воды. Сева взвизгнул, заизвивался, но потом улёгся на мне, как змея, по всей длине тела. — Ты горячий. А ещё без трусов. — Тебя это смущает? — Немного. И то, что я ощущаю животом, большое. Как оно во мне поместится? Я внутренне просиял, застонал, потёк, так как не знал, какая роль для Севы будет приемлема. Доверять свои тылы девственнику было не разумно, но я бы пошёл на это. Хорошо , что всё решилось само собой. Чтобы не спугнуть, сказал убедительно: — Всё зависит только от того, насколько тщательно я тебя подготовлю. — Я ничего не умею. — И не надо. Я всё сделаю сам. Ты готов? — Давай вечером попробуем, — выпалил Сева и уткнул мне лицо в подмышку. Я гладил его по спине и смотрел в небо, звенящее от жара. Я был в этот момент просто до неприличия счастлив. Ах, какое лето! Как же правильно я психанул и отдался случаю!

***

Закат делал спальню тревожно-красной, и я закрыл плотно шторы. Страсти мне хватит и без внешних стимуляторов. На ночник накинул арафатку, которая почему-то находится среди вещей Севы, и ушёл в душ. Выйдя, застыл от эстетики картинки: Сева, завернувшись в простыню, скромно сидит посреди кровати. Его щёки полыхают, взгляд опущен, он в томлении. Из меня рвутся стихи: — Недотрога, тихоня в быту, Ты сейчас вся огонь, вся горенье, Дай запру я твою красоту В темном тереме стихотворенья. Посмотри, как преображена Огневой кожурой абажура Конура, край стены, край окна, Наши тени и наши фигуры. Ты с ногами сидишь на тахте, Под себя их поджав по-турецки. Все равно, на свету, в темноте, Ты всегда рассуждаешь по-детски. Как же точно! Как верно! От совпадения страшно, словно всё было давно предрешено. Но так не бывает! Как неискушённый мальчик делает со мной это? В чём его секрет? Он ведь не играет! Сева поднимает глаза и смотрит на меня растерянно. — Это ты придумал? — Нет. Это Пастернак придумал. Иногда мне кажется, что тебя выдумали и описали в силу своего таланта и слога все поэты серебряного века. — Ты меня смущаешь... — Пусть лучше тебя смущают мои слова, чем мои действия. Ты не передумал? — Нет. Я подхожу медленно и осторожно тяну с Севы простыню. Он вначале инстинктивно хватается за неё, но потом разжимает свои нервные тонкие пальцы. Я уже видел его сегодня, трогал, гладил почти везде, кроме одного местечка. И сейчас я впервые вижу аккуратный член в кудряшках, возбуждённый, с глянцевито-блестящей головкой. И меня затапливает желанием взять его в рот, ощутить тяжесть, жар, вкус. Завалив Севу, я облизываю эту притягательную штучку, втягиваю в рот, опускаясь до завитков, мягких и пахнущих Севой особенно ярко. Заглатываю, прислушиваясь в жалобным стонам, и я, кажется, сейчас кончу только от них. — Я... Мир... Слабая рука касается моего затылка, и я усиливаю натиск, ловя на корень языка чужой оргазм. Господи! Господи... Схватив себя за член, ощущая тяжёлую пульсацию на языке, я кончаю так ярко, что на миг просто слепну. Выпустив обмякший член изо рта, я кладу голову на стройное бедро и замираю. Сева тоже лежит, раскинувшись звездой, лишь дрожь периодически проходит сквозь его тело. Мы провода под током... — Ты как? — сипло спрашиваю я. — Я никогда... Это так... Я, кажется, люблю тебя. От этих безыскусных слов, от этого наивного признания внутри все замирает. Я не знаю, как это — любить. Я за свои тридцать лет никого никогда не любил интимно близко, но то, что я испытываю к Севе, особенное. Может это и есть то самое воспеваемое поэтами чувство? Любовь на три недели, что подарила мне судьба. На разрешённое себе лето. — Я не любил никогда, Севка, но ты для меня особенный, – признаюсь я. Не хочется юлить, скрывать, выгадывать. Прелесть – в болезненной открытости. — О, мои чувства для меня. Тебя они ни к чему не обязывают, — говорит он спокойно. И меня высаживает. Обычно признание требует ответа, а тут просто констатация факта. Вроде, о, дождь идёт. И всё! Ретивое в груди играет, мне хочется вскочить, вытрясти из него признание, что без меня плохо, что я нужен, что... Останавливаю мысленный вихрь усилием воли. Заткнись! Просто, заткнись! Просто получай удовольствие. Дай в ответ всё, что можешь. Я приподнимаюсь, отодвигаю ногу Севы и припадаю ртом к промежности, подталкивая носом яички, прикусывая нежные складки, ощущая, как всё поджимается, наливается, восстаёт. Вылизываю и ласкаю до тех пор, пока естество не открывается мне навстречу. Вначале принимая в себя язык, потом пальцы, потом член. Я не жалею слюны, смазки, я не тороплюсь. И результатом является Сева, стонущий подо мной, обнимающий меня ногами и руками, двигающийся со мной в одном ритме. Его доверчивость и открытость позволяют избежать боли, позволяют достичь оргазма. И вот снова он лежит, раскинувшись звездой, и бессмысленно смотрит в потолок. — Я не думал, что это так... — Как, солнышко? — Потрясающе! Я словно побывал на другой планете! Спасибо! — Я кончился, а ты жива. И ветер, жалуясь и плача, Раскачивает лес и дачу. Не каждую сосну отдельно, А полностью все дерева Со всею далью беспредельной. — О чём это? — О соитии. Вернее о моменте после. Тот, кто принимает, наполняется энергией, тот, кто отдаёт, кончается. — Да, я чувствую себя наполненным и опустошённым одновременно, и это так хорошо... На этой фразе Сева засыпает, и я долго смотрю на него, такого расслабленного, тёплого и такого моего в этот момент.