enigma

Ночь. Улица. Фонарь. Нет аптеки, зато сияющая вывеска табачки ослепляет, гонящегося за уплывающей фигурой, Чую. В воздухе раздается уверенный приказ. — Осаму, стой! Парень послушно останавливается и удивленно оглядывает запыхавшегося Чую. Чуя сам не понимает зачем встал, зачем побежал, а теперь не может придумать что и сказать. — Э, привет, — глупо улыбается он, — Как дела? Куда идёшь? Осаму в безразмерном свитере, шортах. Волосы правда пух, наверняка совершенно мягкие, трепещутся в разные стороны от холодного ветра. Он не кажется злым или не настроенным на общение, как показалось раннее. Чую первая холодность не остановила и, видимо, сейчас ему воздаётся по заслугам. — Ну, привет. Я на пляж. Чуя перестаёт упираться в колени и выпрямляется. — Один? Зачем? Осаму таинственно фыркает и не совсем отвечает на вопрос: — Хочешь, пойдем со мной — Хочу, — не мешкает Чуя. Осаму смешит такая искренность, и он двигается в сторону пляжа, попутно начиная расспрашивать Чую о целях приезда. Наверное, Чуя замучается объяснять каждому на Кореке, что он здесь делает, проще уже расклеить листовки со своим фото и написать «я здесь отдыхаю». Но Осаму он с радостью рассказывает об университете, отчислении, приезде сюда и не упускает ни одной детали. Буквально. Рассказывает даже про храпящего в самолете деда. — Да, ты на юриста не тянешь, не зря отчислили, — лениво подмечает Осаму, перекатывая в руках пляжные камушки. Чуя фыркает и задумывается над этим. Фраза не звучит как оскорбление, наверное, Осаму имел ввиду, что парень не выглядит как студент юридического. Ну, уже, в любом случае, бывший студент. Чуя и сам с трудом может представить себя в строгом костюме, в зале суда, с папкой документов и уверенным тоном, читающим статьи закона. Он молчит и вдруг с ужасом осознаёт сколько всего наговорил. Даже толком не запомнил, что рассказывал, просто вываливал всё, что придёт в голову. — А ты что здесь делаешь? — спрашивает он уже тише, почти срываясь на шёпот. Голос звучит неуверенно, тон на полшага ниже, чем обычно. Осаму не сразу отвечает. Он загребает ладонью щебёнку и бросает пригоршню в море - мелкие камешки с плеском тонут в тёплой воде, даже не долетев до первой волны. — Приехал к бабушке, — наконец говорит он. Чуя кивает, будто это многое объясняет. — А как так вышло? — Все в нашей семье итальянцы. Только мама когда-то влюбилась в туриста-японца и переехала. Так и вышло. Чуя тоже собирает камушки, но держит при себе, перебирает гладкую поверхность. Ему интересно слушать, у Осаму приятный голос. Он хочет сказать, да не знает что. — Ты надолго здесь? — спрашивает Чуя в итоге, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Хотя это один из тех вопросов, на который он бы хотел знать ответ заранее, чтобы заранее подготовиться к неделе, к месяцу, ко всему лету. К тому, сколько у них ещё может быть вместе. Осаму не удовлетворяет любопытство Чуи, а, наоборот, только распаляет. — Видно будет Яркая луна омывает побережье, и лоснящиеся светлые складки на качающихся волнах полностью приковывают к себе все внимание. Море кажется сотканным из шелка, который ласково переливается на свету и зазывно блестит. Чуя отрывает взгляд от воды и украдкой смотрит на Осаму. На бледной шее он замечает фиолетовый кулон, со светлыми мраморными линиями, заправленный до этого под свитер. Волшебное украшение будто светится изнутри. — Красивая штука, — подмечает Чуя уже во всю разглядывая аксессуар. — Аметистовый, — Осаму касается пальцами фиолетового камня и чуть оттягивает, чтобы посмотреть, — Приносит удачу. Чуя вскидывает брови и, улыбаясь, вытягивает ладонь. Он светит своим кольцом, камень которого тоже сияет. Осаму почему-то не особо удивляется. Наверное, на Кореке у каждого второго есть аметистовые украшения, они здесь популярны. Чуя следит за камушками, которые Осаму продолжает кидать в воду, и внезапно трепыхается: — И чем ты тут занимаешься? Помимо сбора оливок. Осаму поворачивает голову и секундно глядит на Чую с неким недоумением. Он жмет плечами. — Гуляю. — А ещё? Осаму серьезно задумывается и один раз открывает рот, чтобы сказать что-то, но тут же закрывает. — Я..гуляю. У меня нет здесь знакомых и друзей, они все разъехались, кто в Неаполе, кто в Риме. Чуя с неким неверием прыскает и переспрашивает: — То есть ты тусуешься полдня со своими оливками, потом гуляешь и так каждый день? — Да. — Я бы сошел с ума, — даже не задумываясь, без какого-либо оскорбительного подтекста выдаёт Чуя. Тут Осаму напрягается слегка , а тон его обретает строгость: — Я не на отдыхе, я помогаю бабушке, плюс гулять полезно, к слову. — Да, но ведь можно сделать пребывание здесь более приятным. — Кто сказал, что мне так неприятно? Чуя хочет перечислить тысячу вариантов, как можно развлечься, но после слов Осаму вовремя закрывает рот и тушуется . И вправду, решил продиктовать какие-то свои правила, не задумавшись о чужом удобстве. Он так боится одиночества, что не может представить, как кто-то выбирает его добровольно. — Прости, — с уверенной полуулыбкой бросает Чуя. Осаму чуть морщится, потом ухмыляется и качает головой, как будто что-то вдруг осознал или отпустил. — Ладно, — говорит уже легче. — Это, правда, не так уж и приятно. Чуя пытается сдержать улыбку, но у него очень плохо выходит, ведь в голове скачет мысль о том, что у него появился ещё один человек, с кем можно нескучно провести лето. Тем более, Осаму приятнее компании потому, что, во-первых, с ним можно говорить по-японски, а во-вторых, Осаму очень…располагающий к себе, либо Чуя как-то сам быстро расположился. — Чем же здесь занимается мистер «приятное пребывание»?, — спрашивает Осаму, удобно устраивая голову на своих коленях. — Я второй день вообще здесь, — Чуя ещё не так много всего успел сделать, но планов у него очень много, — Пока хожу, исследую всё…рисую. — Да, я видел, — усмехается Осаму. Сложно было не заметить краснеющую, ускользающую из под окон, фигуру. Чуя молчит, ему всё ещё кажется, что он занимался вовсе не рисованием, а каким-то интимным, неправильным подглядыванием. — Покажи что ли, — к удивлению Чуи просит Осаму. В глазах едва уловимо стеснение, и парень повторяет второй раз.— Или мне попросить на итальянском, чтоб убедительнее было? Чуя немного расслабляется и отчаянно машет руками, приговаривая сквозь смех «только не на итальянском, прошу». Он передаёт ежедневник, открытый на нужной странице, и предупреждает, что Осаму ничего не разглядит. Парень в ответ знающе кивает и тут же поднимается на ноги. Чуя за ним. До ближайшего фонаря шагов, ну, одиннадцать. Для Осаму семь. Он подлетает к свету и принимается разглядывать немного резкие хаотичные линии, образующие невероятным образом картину балкона и Осаму на нём. Особое внимание и детализация виднеется в цветке и волосах парня. — Что за внимание к моей целозии? — недоумевает Осаму, вертя ежедневник под разными углами. — Кому? — пугается Чуя. Звучит как болезнь. — Цветок, — с улыбкой поясняет Осаму, всматриваясь в рисунок, — Красиво очень, мне нравится. Чуе лепечет «спасибо» и засовывает ежедневник обратно в сумку. Он смотрит на Осаму, и какое-то зарождение тепла появляется в груди, что-то знакомое и родное, возможно, от того, что он единственный человек, с которым они хотя бы поговорить могут без сложностей. — Мне пора, — улыбается Осаму и, уже делая пару шагов назад, спрашивает — Увидимся? У Чуи от своего же ответа разливаются искры по телу: — Со стопроцентной вероятностью Они не увиделись ни через день, ни через два. Осаму вечно был занят работой, самый разгар сбора оливок. Надо успеть их стрясти, перебрать, отвезти на маслобойню, и Чуя понимал. Но скучал. В компании, разумеется, ему было повеселее, он даже забывал об Осаму и наслаждался моментом, но стоило ему остаться в одиночестве находила такая ужасная тоска, что ничего совсем не хотелось. Он даже не попросил номер или соцсети, просто понадеялся на то, что они ещё пересекутся на этих трех улицах. Изредка появлялось желание заявиться в оливковую рощу или на рынок, полежать на лавке под окном Осаму, но все это казалось таким ребячеством и бессмыслицей. Он вовсе не хотел казаться таким навязчивым и нетерпеливым, каким и был на самом деле. «Сначала Осаму показался немного озлобленным или даже неприветливым, но, думаю, это впечатление сложилось из-за того, что…солнце, тяжелая работа, какой-то мешающий парень. Он был не в настроении. Стоит только сравнить эту встречу в роще с разговором на пляже и становится понятно, что он другой. Да, итальянская кровь в нем разумеется кипит, но в спокойной обстановке она чудесно гармонирует с японской сдержанностью. Он мне кажется интересным.

Корека. 9 июня»

Чуя пишет это будто и не задумываясь. Он сидит в саду заброшенного дома и ждёт свою компанию. Думал порисовать, но как-то рука дрогнула в именно «Осаму» и дальше все пошло само. Приходит уведомление. Франческа «Чуя, извини, у Луизиного папы что-то на маслобойне, он припахал её помогать, я тоже иду». А дальше: «Можете погулять с Лео» Чуя хмурится, пишет короткий ответ и думает. Лео вроде классный парень, но он хуже всех говорит на английском и даже на языке жестов до него не всегда доходит. А ещё он слишком увлечен своими животными, поэтому встреча с ним превратится в целую лекцию, и к тому же… — Чуя, привет! — слышится радостный голос в саду. Поздно что-то думать, Лео уже здесь. Парень присаживается на излюбленный пенек, пока Чуя томится под навесом качели, и улыбка его какая-то чересчур радостная. — Я тут подумал, а почему бы тебе не подучить итальянский? — риторически спрашивает Лео и продолжает, — На уровне слов и фраз, чтобы хоть что-то понимать. Чуя безвольно жмет плечами и кивает. — А давай. Учитель из Лео ещё хуже, чем лектор. — Gesu' Cristo, Чуя, больше страсти, ты говоришь на итальянском! — размахивает руками парень, а затем искажает интонацию голоса и кривляет вялого Чую, — Не «вuon pomeriggio, quanto costa?» — а затем говорит с привычным энтузиазмом, — а «сiao mia cara, qual è il prezzo?». Ты же такой харизматичный, давай, не бойся! — Я не боюсь, мне просто кажется, будто я флиртую со всеми подряд! — Так и надо mio piccolo fiorellino — Чего.? Лео закатывает глаза и тут же закрывает лицо ладонями, испуская обреченный вздох. Пусть Лео не лучший учитель, но Чуя не хочет быть худшим учеником. Он собирает всю волю в кулак и со всем пылом говорит: — Il mio fascino, quanto costa questa pesca succosa? Так что ли?! Чуя кончает свою пламенную речь и с ужасом замечает улыбающегося во весь рот Осаму за спиной Лео. Глаза Лео сияют, и он кричит: — Oddio, proprio! Именно! Сердце Чуи скачет, падает к пяткам, вздымает к самой макушке и снова ухает с невообразимым грохотом. Ну почему он всегда появляется так не вовремя?! — Привет, — довольно лыбится Чуя на японском, чем вызывает морщинки на носу Лео. — Привет, — сквозь едва сдерживаемый смех говорит Осаму, — Простите, я не знал, что здесь кто-то есть, не хотел мешать. Он собирается уже идти, но Чуя вскакивает, а за ним подрывается и Лео. — Погоди-погоди, мы с Лео уже все закончили, я научился говорить со страстью и, получается, учитель мне больше не нужен, — быстро щебечет Чуя, а затем поворачивается к Лео, на итальянском говорит «спасибо» и подталкивает к выходу из сада. Парень, в жизни, наверное, и не слышавший японской речи вживую, понятливо уходит. Осаму не протестует, не жалеет изгнанного парня и лениво падает на качель рядом с Чуей. — Я полдня собирал дурацкие оливки, — хнычет парень. — Видеть их не могу. — Почему ты один их собираешь? — Моя бабушка владеет этой рощей, она уже стара и немного дурна. Не хочет нанимать работников, тратить деньги и делиться с кем-то этой золотой жилой. У неё есть я. Чуя понимает, что переубеждать человека в возрасте, у которого уже есть своё сформировавшееся мировоззрение, просто бессмысленно. Он сочувственно вздыхает и бормочет что-то наподобие «да уж..» — Значит, ты решил поучить итальянский? — снова не удерживается от смешка Осаму. Кровь приливает к ушам, и Чуя готов проклясть Лео и его идиотскую затею. — Да, но у меня всё же не очень выходит. — Это и вправду выразительный язык. На нём даже самое обычное предложение не получится сказать без эмоций. — он поворачивает голову к Чуе и говорит — Guarda, parlo pigramente e misurato, ma esce comunque luminoso. — Я почти понял, что ты сказал, — с гордой улыбкой оповещает Чуя. — Тогда не всё потеряно. Птицы в саду ни на секунду не затолкают, листва шумит, плоды разных деревьев изредка ухаются на землю с глухим звоном, и Чую очень интересует, что стряслось с этим местом. — Ты знаешь, что случилось с домом? — задаёт он вопрос Осаму, который наверняка осведомлен. — Пару лет назад пугали, что будет землетрясение, но это были обычные сплетни каких-то хулиганов, которые пускали слухи, чтобы позабавиться. Здесь жила семейная, очень верующая пара. Только слух дошёл до них, они собрали всё самое необходимое и уехали. — Почему дом никто не трогает? Осаму фыркает, и голова его безвольно катится с одной стороны на другую, к Чуе. — Да кому он нужен-то? Чуя поворачивается, чтобы оглядеть дом и в этот момент чувствует легкую тяжесть волосах. Он разворачивается и видит, как Осаму лениво пропускает спутанные пряди сквозь пальцы. Он поднимает их чуть вверх и разглядывает блестящую рыжину на солнце. — Красивые, — почти шепчет парень, — Это твои? Чуя удивленно моргает и кивает. — Мои — Красивые, — снова повторяется Осаму. И словно от этих слов усталость наваливается на него волной. Он опускает руку, чуть отклоняется назад и медленно прикрывает глаза. На его лице такое спокойствие, будто весь день он шёл сюда только за этим моментом. Чуя зовёт его, осторожно: — Эй… Ответа нет. Он всматривается внимательнее, Осаму спит. Прямо у него на плече, совсем близко, как будто это самое обычное дело. Чуя принимает это без паники и робости, лишь поворачивается чуть вбок, одной рукой придерживая Осаму, другой осторожно запускает пальцы в его волосы. И это как и ожидалось, мягкость почти невыносимая. Как у котёнка или тёплого шарфа. Он медленно гладит волосы, чувствуя, как от прикосновения внутри всё будто оттаивает. А потом приходит еще одна мысль. И он не гонит её прочь. С легкой наглостью, Чуя достаёт телефон, быстро включает фронтальную камеру и делает пару снимков. Они смешные, Осаму выглядит так, будто его можно осторожно посадить в гнездо. Легко взлохмаченный, с расслабленным лицом, будто маленький птенец, уставший щебетать. Солнце уходит за край дома. Становится чуть прохладнее. Чуя шевелится, осторожно перекладывает голову Осаму себе на колени. И глядя на мирное выражение лица, его тоже клонит в сон.