enigma

Чуя несется к единственному на весь рынок прилавку с выпечкой. Колени немного подрагивают, сердце стучит от жары и волнения, он надеется, что хотя бы один человек просветит его. — Лугареция! — вскрикивает парень, подбегая. Вокруг женщины столпилась непроглядная куча народа, все тянутся к аппетитным булкам и рулетам, выспрашивают цену, просят упаковать. — Oddio, Чуя, надеюсь ты пришел мне помогать! — с трудом перекрикивает толпу Лугареция. — А что случилось? — Чуя становится за прилавок рядом с ней и удивленно оглядывает толпу. Он не понимает, что за неожиданный наплыв клиентов. — Ты будто не видишь! — цокает женщина, пересчитывая деньги в мозолистых руках, она тут же отворачивается от Чуи и кричит какому-то мужчине, — Non lo darò per l'Euro! — и тут же снова жалуется Чуе, — Даже сдачу не успеваю считать, уже раз дала десять евро вместо одного! Чуя чуть хмурится. Он пришёл, конечно, не совсем за этим, но не может отставить свое благородство. — Давай я тебе помогу, ты слушай и заворачивай, а я буду заниматься деньгами. Кажется, Лугареция его не слушает: — Beh, il più dolce carino, solo macchiolina, sono ancora caldi dentro! Uno da provare? Sì, prendine alcuni contemporaneamente, perché tornare dopo. Лугареция уговаривает взять парнишку три булки со шпинатом, сама укладывает выпечку в пакет, а деньги у мальчика принимает Чуя. — Лугареция, что ты знаешь об Осаму? — говорит на ухо женщине парень, забирая пять евро уже у другого покупателя. — Осаму..— задумчиво бормочет женщина, — Certo, maturo, Caro, offendi! Он парень разговорчивый, что ты хочешь узнать? Чуя смотрит на то, как толпа с рынка постепенно подозрительно рассасывается и перед прилавком Лугареции остаётся несколько человек. Красивая блондинка глядит на аппетитные кантуччи и нерешительно мнётся. Он кричит: — Ну милая, что тут думать? Сладкий миндаль, песочное тесто. Dai, prendine due contemporaneamente Снова суета, деньги, упаковка, а после Чуя продолжает: — Что-то о нём. Я знаю, что он работает в роще и помогает бабушке. Ну, например, почему он носит бинты? Чуя вспоминает то, что упоминала и компания, и бабушки у кафе, как только речь шла про Осаму. — Почему бы тебе не спросить это у него? — с вызовом спрашивает Лугареция. Чуя опускает глаза и пересчитывает сдачу последнему клиенту, теребя купюры в руках. — Я как-то..стесняюсь Лугареция сейчас надорвется от смеха. Знакомиться тут со всеми подряд, танцевать у всего села на виду, напрашиваться жить к незнакомке он значит не стесняется, а с пареньком поболтать так сразу стыдно. Женщина вздыхает и облегчено падает на стул. Чуя опирается поясницей на прилавок и чего-то ждёт. — Бабка его, Сильвия, не любит его, — Лугареция осматривается по сторонам и, замечая, что все остальные продавцы сворачивают свою продукцию и собираются уходить, окончательно расслабляется. — Из-за того, что мама вышла за японца и уехала? — высказывает своё предположение парень и тут же получает подтверждение. — Да, Луиза опозорила чистую итальянскую кровь, род, но она пыталась загладить свою несуществующую вину перед матерью и отправляла к ней в Италию Осаму погостить. Так бабушка, вместо того, чтобы нянчиться с внуком наказывала его за любую провинность! Чуя округляет глаза. Он никак не может это увязать - Осаму, с его мягкой походкой, вежливостью, тем особенным взглядом, и бабушка, поднимающая на него руку. Насилие со стороны родителей..ну, Чуя слышал о таком не раз. Это мерзко, это больно, но в каком-то странном смысле ожидаемо. Но бабушки… бабушки ведь всегда другие. И представить, что именно от бабушки могли остаться шрамы. УЧуи сжимается что-то в груди. Как будто весь этот деревенский уют внезапно покрывается трещинами. — В каком смысле наказывала? — Ремнем по спине била, когда отказывался от работы, и по рукам, когда делал ошибки в словах. — Почему он продолжает к ней ездить после этого? — ошарашено сам себе под нос шепчет Чуя. — На этот вопрос я не знаю ответа, — разводит руками женщина, — Может, ему жаль бабушку, которая на старости осталась одна, может ему просто нравится здесь, и он ездит вовсе не к ней. Он ездил к себе. Кто его знает. Лугареция думает, что сплетничество закончено и вслед за остальными принимается сворачивать еду и убирать в корзинку. Чуя машинально ей помогает, упаковывает выпечку в пакеты и снова задет вопрос: — А ты откуда всё это знаешь? — Чуя, я здесь всё про всех знаю, — чеканит Лугареция с гордой ухмылкой, — Я раньше работала почтальоном, разносила газеты, письма, журналы. Каждый раз, когда я подходила к двери дома Осаму, то слышала ужасные крики Сильвии. Она ругала бедного ребенка за каждую мелочь, но как-только открывала мне, становилось самой добродушной женщиной на свете. Один раз дверь мне открыл Осаму. Он был в свитере и штанах, я не удивилась, было холодно, зима.. Я не увидела на лице никаких синяков и побоев, да и мальчик двигался нормально, не хромал. Я решила, что Сильвия просто кричит на него, — в голосе женщине слышится только возмущение поведением бабушки, но в глазах читается бесконечное сочувствие к Осаму, которое она скрывает за важным видом, замыкая еду внутри прилавка. — А потом? Как ты узнала всё-таки. — Когда я стала заниматься выпечкой, Осаму было уже семнадцать. Он как-то пришел рано утром, ровно перед тем, как я должна была идти на рынок. Сказал, что идёт в горы и хочет пораньше взять у меня еды в дорогу. Он уже тогда носил бинты. Я спросила лишь «она тебя била?», он ответил «била», — Лугареция подавленно вздыхает на последнем предложении. Чуя видит, что ей тяжело это вспоминать, что она винит себя за то, что не обратила на это особое внимание. Она могла бы повлиять на судьбу Осаму. Женщина переводит взгляд на яркое солнце и начинает яростно отмахиваться какой-то тряпичной салфеткой, сдувая со своего лица боль воспоминаний. — А как всё это закончилось? — в последний раз спрашивает Чуя. — Я думаю, когда он повзрослел, то показал, что уже не маленький мальчик, а взрослый парень и может постоять за себя, — какое-то время Лугареция смотрит в одну точку, а затем поднимается и ласково окликает парня. — Пойдём, Чуя. Отдохнем на пенникуле. Всю оставшуюся дорогу Чуя находится в подавленном состоянии и только у самого дома просит Лугарецию извинить его и уходит. Он бродит по действительно пустынным улочкам, вникает в сокровенную тишину, а затем идёт вдоль берега, но не в сторону рощи, а в обратную, там он ещё не бывал. Здесь плохой, опасный, каменистый берег, более шумные волны, которые рассекаются о кривые валуны и брызгают солёной водой прямо на Чую. Парень устраивается на влажный камень на берегу и смотрит на бурлящую воду. Наверное, он не хотел узнавать этого. Во всяком случае не так. Не из чужих уст, не с рынка, не между кантуччи и мелочью в ладони. Теперь ему кажется, что Осаму ещё дальше, чем он думал. И тут же вместо жалости к нему, тело Чуи сковывает всеобъемлющее чувство вины за то, что он решил таким образом узнать Осаму поближе, словно порылся в грязном белье. Он должен был подойти тогда в рощу, сесть под тонкой оливой рядом с Осаму и поболтать с ним. И если бы парень не ответил на какие-то вопросы, то Чуя бы понял и стал ждать, когда он будет готов рассказать. Но Чуя не выдержал. Слишком хотел знать и слишком торопился. Будто был голоден на чувства, как ребёнок, вцепившийся в конфету - жадно, неловко, бездумно. Теперь это кажется почти грязным, ведь он влез в чужую тишину, разорвал её. Раскрыл чужую рану и посмотрел внутрь. Не из заботы, а из чистого любопытства. Из желания приблизиться любой ценой. Как он будет смотреть в глаза Осаму, если тот когда-нибудь сам решит рассказать? Он что, кивнёт и скажет «да, я в курсе»? С какой стати он вообще решил, что имеет право быть в курсе? Чуя откидывает голову назад, смотрит в медленно темнеющее небо. Оно расплывается перед глазами. В горле стоит тяжёлый ком стыда. Не боли или жалости, а именно стыда. Как у ребёнка, которого поймали на вранье, и он не может теперь ни дышать, ни смотреть в глаза.. Он ведь правда думал, что это от солнечных ожогов. Сбоку слышится звон камней и быстрые шаги. Чуя поворачивает голову и уже думает кого сюда занесло, да в такое время, и к своему ужасу видит Осаму. На нём нет забавной светлой шляпки, зато на плече висит хлопковая сумка с какими-то вещами. — Привет, — растерянно говорит Чуя, — Что ты здесь делаешь? Парень считает, что его единственной миссией на данный момент является не разрыдаться и не начать выпрашивать у Осаму прощения за свою наглость. — Привет, я шёл на сиесту, но увидел тебя, — парень садится рядом на камень и кидает сумку вниз, — Кричать не решился, а то меня бы закидали томатами. Чуя натянуто усмехается, будто отыгрывает лёгкость, но в голове пульсирует лишь один и тот же упрёк. — Почему ты говоришь сиеста, а не пеникла…пениклу.? — старается завязать разговор, который отвлечет от мыслей, Чуя. — Пеникулла, — помогает Осаму, — А зачем? Сиеста проще выговорить, да и звучит аппетитнее. Они замолкают на какое-то время, и эта тишина сводит Чую с ума, из-за того, что заставляет оставаться наедине со своей грызущей совестью. Он мельком смотрит на Осаму: тонкие загорелые руки - с виду и не скажешь, что они достаточно крепкие для того, чтобы собирать оливы часами; полоса бледной кожи, выглядывающая из-под края футболки, оливковый лист в шелковых волосах, пара царапин от веток на лице. Чуя тянется, вынимает лист, будто между делом, но в движении всё равно проскальзывает мягкость. Потом вдруг спрашивает резко, почти требовательно: — Сколько тебе лет? Осаму от неожиданности чуть напрягается. — Через неделю двадцать. А что? Чуя видит недоумение в глазах парня и пытается исправиться: — Нет-нет, я просто..Как-то не интересовался, — он жмет плечами и уже отворачивается в сторону моря, но тут же снова крутит головой и спрашивает. — А любимый цвет какой? Осаму во второй раз не особо удивляется и только тратит несколько секунд для обдумывания: — Голубой, бирюзовый. — А животных каких любишь? — Чуя, может, мне анкету заполнить? — Нет! То есть… да, — Чуя встряхивает головой, вдруг вспыхивает, подаётся вперёд, — Я просто ничего о тебе не знаю. И это бесит. Он смотрит Осаму прямо в глаза - открыто, не прячась, с упрямым отчаянием человека, который хочет всё исправить, не зная как. Осаму глядит в ответ с самым искренним удивлением, а затем давит смешок от покрасневших щек и лба парня. — Я люблю кошек, потому что они очень грациозные и красивые. Здесь, в Италии, много кошек, да и в Японии их немало… — он чувствует, что должен что-то интересное сказать, чтобы не разочаровать Чую, — А-э.. я хотел бы быть изящным, как кошка? Чуя удивленно прыскает и обводит фигуру Осаму в воздухе. — Умоляю, ты сидишь на грязном камне, будто на приёме у Королевы. Осаму тушуется и сам себя оглядывает. Он просто сидит, непринужденно, расслабленно, вроде ничего особенного. И все же парень не поддается и позы не меняет. Снова молчание, нарушаемое ударами пенящихся волн о прибрежные скалистые камни. Темно-синяя, бурлящая волна попадает четко в камень, разбивается надвое, и Чуя чувствует в своей душе подобный разлад. Так хочется забыть свой ужасный поступок, стереть из памяти и не испытывать абсолютно никакого чувства вины, но с другой есть желание сейчас взять ладонь Осаму в свою и искренне попросить прощение. Извиниться вовсе не сложно, особенно когда ты знаешь, что тебя простят, но собственное отвращение к себе и мысль о потерянном доверии толкают парня в обратную сторону. В сторону долгих самокопаний и уверенности в собственной ничтожности. Вдох запаха влажной древесины, соленого воздуха, выдох всех проблем хотя бы на мгновение, в которое Осаму рядом. Где-то вдали проплывает кораблик, разграничивая своим присутствием море и небо. Волны постепенно нарастают, и, кажется, будто в следующий раз огромный пласт воды накроет с головой. Чуя достает фотоаппарат и делает несколько снимков, успевая запечатлеть плывущее судно. — Здесь нереально красиво, — тихо говорит он, бросая восторженный взгляд на берег. — Да, это стоит месячной работы в роще, — соглашается Осаму. — Месячной? — Ну, примерно, ведь, когда-то я соберу все оливки. И это звучит довольно удручающе. Чуя, наверное, только сейчас осознаёт, что, действительно, Осаму когда-то закончит работать, уедет, и всё это закончится.. — А что дальше? — выдавливает из себя парень. — Останусь здесь, по-настоящему отдохну, а потом поеду домой. Чуя кидает в сторону Осаму немой вопрос и уже хочет было открыть рот, чтобы задать его, но парень опережает: — Да, я учусь на лингвистике, — считывает мысли Осаму. — Интересный выбор… — Я люблю читать, мне легко даются языки и у меня хорошая память. Не скажу, что мне очень интересно этим заниматься и о работе преподавателя я мечтал всю жизнь, но зато мало нагрузки и есть свободное время. — Чем бы ты хотел заниматься, если бы была возможность? Глаза Осаму мечтательно прикрываются. Он слегка морщит нос от попадающих на лицо капель и думает. — Не знаю, открывать что-то новое. Например, звёзды, планеты или аномальные зоны в океане. Не знаю. — кажется, что он хочет добавить ещё что-то, но вместо этого лишь спрашивает. — Ты голодный? Чуя жмет плечами и прислушивается к телу. — Есть немного. Тогда Осаму заговорщицки щурится и предлагает: — Можем пойти к Лугареции, украсть у неё пару булок и ещё что-нибудь вкусное, либо можем пойти ко мне, я вчера покупал пиццу. — Лугареция будет делиться едой скрипя зубами, поэтому я не против пиццы, — улыбается Чуя. — А, про пиццу я просто так сказал, но для тебя найду пару орешков и оливок.