enigma

«Теперь я знаю больше, но это не делает меня ближе к нему. Скорее дальше. Корека. Июль» В Неаполе прекрасная погода, не жаркая, но тёплая, с лёгким ветром, который будто специально создаёт мурашки на коже, заставляя прятаться в вязанные кофты и пледы. Солнце то появляется, обдавая теплом, то снова исчезает под мягкой белёсой пеленой облаков, и от этого город кажется особенно живым, дышащим в такт переменам света. Уже с раннего утра Неаполь начинает свою вечную симфонию: гудят клаксоны, проносятся мопеды, кто-то кричит на другом конце улицы, а кто-то распахивает ставни и включает радио. Кажется, будто никто никуда не спешит по делу - все просто стараются быть в центре этого нескончаемого шума. Здесь царит не показной порядок, а свой, неаполитанский хаос. И он совершенно естественен. Неаполь не аккуратный туристический оазис с чистыми улочками, благоухающими цветами и архитектурной выверенностью. Это город со смешанным лицом: благолепие соседствует с обветшанием, классика с беспределом. Здесь на мраморных статуях кто-то оставляет неприличные надписи, у входа в музеи дремлют местные бродяги, а мусорки на набережной переполнены и рассыпают содержимое прямо под ноги прохожим. Всё это, казалось бы, должно отталкивать, но почему-то нет.. Приехать сюда было хорошим решением. Все же лучше чем сидеть в деревушке без всякого развлечения. Правда, для этого Чуе пришлось месяц подрабатывать у Лугареции и каждые выходные танцевать с Франческой, а потом краснеть от того, что в первый ряд заявился Осаму с насмешливой ухмылкой. Правда, ему тоже пришлось закончить работу в роще за рекордные дни. Он собирался не тратить время на то, чтобы продавать что-то на рынке и хотел сразу заявиться на маслобойню к отцу Луизы, продать всё ему, но Чуя его остановил, точнее помог. Он выведал, что Осаму собирается продать всё за 400 евро, и возмутился: — Смотри, сколько здесь килограмм? — словно у ребёнка расспрашивал Чуя. — Не знаю, около 150, — беспечно отвечал Осаму и жал плечами. Он не относился к затее Чуи серьезно и думал, что ничего не выйдет, учитывая характер Джованни. — Сколько килограмм с одного дерева? — продолжал допытываться Чуя точных чисел. — Около 15. — Значит 17. Это с 11 деревьев 187 килограмм, округлим до 200, — парень задумчиво замолк и с прищуром поглядел на Осаму, — 200 килограмм оливок это…33 бутылки масла, следовательно, если оливковое масло в среднем стоит 12 евро, то получается 396 евро. Добавим сюда ручной труд. Если ты собрал за 6 дней 200 килограмм, работая по примерно 5 часов…это 7 килограмм оливок за один час…оценим в 6 евро в час. Накинем ещё 180 и округлим все до 600 евро. — Джованни столько не даст, — продолжал окружать Чую своим скептицизмом Осаму и давить в себе зарождающееся восхищение от такого быстрого подсчета. Ему было бы просто лень считать даже на калькуляторе, а тут Чуя все в голове сделал. — А мы попробуем. То, с каким рвением Чуя торговался с Джованни надо было видеть. Сначала парень пытался мирно объяснить свою точку зрения, но затем, когда Джованни впервые повысил голос, Чуя понял, что это все «горячая итальянская кровь», надо говорить по-другому: — Mio caro, ты пытаешься меня ободрать, здесь максимум 300 евро! — восклицал Джованни, искренне удивляясь запросами Чуи. — Il mio oro, stai scherzando?! Он собрал 200 килограмм за 6 дней. Постой, поработай своими нежными ручками на жаре, повычесывай сраной лопаткой оливки, получи по своей морде колючими ветками и тогда мы с тобой поговорим! — Чуя тоже не отставал и делал всё так, как его учил Лео, с пылом и жаром. Осаму, который стоял рядом и действительно едва ли не валился с ног, очень помогал делу. — Per rami spinosi e calore, altri 100 euro, non di più! — Джованни тыкнул Чуе в лицо своей тетрадкой и был уверен в том, что последнее слово останется за ним. — Hai tenuto qualcosa di più pesante di un pacchetto di soldi nelle tue mani per la tua vita?! Это последние двести килограмм, всё, больше не будет! Тут 33 бутылки масла. За сколько ты продаешь его? — пытался перевести разговор немного в иное русло Чуя. — За 15 евро! — почему-то снова с возмущением отвечал Джованни. — Ха! Я брал в расчет двенадцать. Сейчас выходит, что ты должен ещё 99 евро! Последние двести килограмм. Ti insegnerò qualcosa?Наклей этикетку на эти 33 бутылки «особый выпуск» или «отборные оливки из Апулии» и продай туристам за 19 евро! — Хорошо! Хорошо! Oddio! 600 так 600. — И ещё 99 евро, — невозмутимо прибавил Чуя. — Tu vuoi la mia morte proprio qui?! — Я справедливости хочу и ещё 150 за то, что я стою и разговариваю здесь с таким болваном! — Bene! — оглушительно вскрикнул Джованни, кидая со злости в конце концов свою тетрадь на землю, — 700 наличкой и проваливай отсюда! Bastardo. — Держи, — парень потянул Осаму деньги с важным видом, — Считай подарком на день рождения. И Чуя чувствовал себя героем, потому что правда ничего не подарил Осаму на день рождения. Разумеется, парень отдал из этих денег половину Чуе, потому что в любом случае у него оставалось примерно столько же сэкономленных денег. И на деньги, которые оба получили можно было жить целый месяц ни в чем себе не отказывая, либо целых два месяца, но более скромно. Так они и оказались в Неаполе. Нашли несчастного жителя Кореки, который ехал в город Футани, а там откопали нового бедолагу, который держал путь непосредственно в Неаполь. По пути Осаму замучал каждого мужчину расспросами о политике, о целях езды в другой город и о машинах. Осаму сказал, что Чуе обязательно надо побывать в Помпеях. Дома, улицы, останки людей и животных, погребенные под пеплом. Всю эту картину невозможно представить целиком. Она будоражила воображение и вызывала некоторый страх. Найти человека, который едет в Помпеи на машине оказалось гораздо сложнее. Пришлось расхаживать по улицам, искать людей в приложениях, но всё-таки час изнурительных поисков и молодой парень, который ехал забирать семью с экскурсии, согласился подобрать Осаму и Чую за возмутительные 40 евро. Дорога длинной в час кажется невозможно долгой. Чуя никак не может найти себе места, потому что весь состоит из предвкушения. Когда они приезжают и, не особо скрывая раздражения, прощаются с наглым таксистом-вымогателем, Чуя в тот же момент оживает. Его глаза широко распахиваются, он озирается по сторонам так, будто попал в центр мира. Каменные улицы, руины, мозаичные фрагменты, чернеющий на горизонте Везувий - всё впитывается им мгновенно и жадно. Осаму не отстаёт, хоть и делает это куда более молчаливо. Он вдохновенно вглядывается в остатки колонн и полуразрушенные дома, будто старается запомнить их до последнего трещинки. Улыбка у него выходит мечтательной, почти детской. — В 62 году произошло землетрясение, нанесшее городу значительный ущерб. 24 августа 79 года пробудился Везувий. Вулкан выбросил из своих недр тысячи тонн пепла и лавовой массы. Были уничтожены Помпеи, Стабии и Геркуланум. Погибло приблизительно 16 тысяч человек…— считывает Чуя с информационной таблички перед входом, — Вход для детей младше 18 лет бесплатный. Чуя загадочно хмыкает, и Осаму уже подозревает неладное, но не успевает отреагировать, как парень хватает его за локоть и тянет к кассе. — Signora, due biglietti, per favore, — говорит он быстро, с тем напором, с которым итальянские мамы ругаются на рынок. — Один взрослый. И один детский, для брата. — Fratellino? — кассирша отрывается от экрана и подозрительно всматривается в Осаму, морща нос. — Да, мой младший брат. Ему семнадцать. Просто у него… — он наклоняется чуть ближе и чуть понижает голос, — …внешность обманчивая. Мама его долго поила козьим молоком, говорят, от этого кости тонкие. Зато вон вымахал как. Осаму давится кашлем, пытаясь скрыть хриплый, но недовольный смешок, а Чуя только приобнимает его за плечо и успокаивающе потрепывает. Женщина смотрит то на Осаму, то на Чую, и в глазах у неё зреет та самая итальянская снисходительность, с которой здесь разрешают всё, что делается с наглостью и шармом. Билет пробивается. — Grazie mille, — довольно говорит Чуя, берёт Осаму за руку и тянет его прочь, прежде чем кассирша передумает. — Семнадцать?! — шипит Осаму, едва они отходят на пару метров, — Серьёзно? А что не пятнадцать сразу? Чуя мягко улыбается и клонит голову вбок. — С твоим лицом..мог бы сойти и за четырнадцатилетку. Осаму замолкает, но это молчание на вкус как обида. Он не привык к роли «младшего». Он младше, да. Но он не ребёнок, и явно не выглядит как ребёнок. Он хмурится, аккуратно касается пальцами своей щеки, потом ушей, сдвигает прядь волос. Чуя замечает этот жест и ляпает: — Не переживай, ты симпатичный. Просто симпатия у тебя такая - кошачья. Осаму закатывает глаза, но не спорит. Он вообще не знает, как реагировать на это всё: то ли оскорблён, то ли польщён. Чуя идёт рядом с совершенно непрошибаемым видом, довольный собой и сэкономленными деньгами. — И какая я кошка? — Наверное, сиамская, — серьезно задумывается Чуя, — Или вот та белая из мультика, с бантиком. Осаму закатывает глаза, но не возражает. Он не знает, стоит ли злиться или смеяться. Наверное, ни то ни другое не подходит. Он просто чувствует себя немного нелепо. — Я не выгляжу как ребёнок, — вдруг серьёзно говорит Осаму, словно пробует на вкус собственное утверждение. Чуя сбавляет тон, кидая на него более тёплый, мягкий взгляд: — Нет, не выглядишь. Но у тебя лицо, от которого легко терять голову, и в этот момент тяжело задумываться сколько там тебе лет. Осаму отворачивается, чтобы скрыть, как у него вспыхивают уши. Гуляя по городу они натыкаются на остатки амфитеатра и Форума с огромной площадью и кучей всяких полуразрушенных строений, которые с каждым годом откапывают всё больше. Так же они лазают по уничтоженным домикам и оценивают удобство в каждом по десятибалльной шкале. Спустя какое-то время солнце вновь скрывается за облаками, погода становится пасмурной и находиться в городе становится немного жутко. Действительно страшно, когда они видят остатки фонтанов, мощеных улиц, по которым когда-то ездили колесницы и ходили люди, а немного выше даже видно, как сходила с вулкана лава несколькими слоями. Дико глядеть на Везувий и вспоминать, что произошло. Чуя не может отвести глаз от витрин с застывшими фигурами. Окаменевшие тела в прижимающихся позах, лица искажены страхом, руки всё ещё пытаются прикрыть головы. Один ребёнок лежит, свернувшись, будто спал. Осаму поражают живописные фрески ещё тех лет, они выглядят такими романтичными и нежными, вовсе не подстать окружающим руинам. Постепенно солнце уходит за облака. Небо темнеет, становится похоже на потускневший металл, и с этого момента всё начинает казаться чуть более реальным. И чуть более пугающим. Чуя впервые осознаёт, что находится в городе-призраке. Всё здесь дышит прошлым, и это дыхание холодное. Они находят фонтаны, мощёные улицы с глубокими следами от колёс, остатки лавок, терм и таверн. Уморившись через несколько часов исследований, они садятся передохнуть на трибуну амфитеатра, где когда-то проводились зрелища, была публика, веселье. — Жуткая жуть, — после долгих обсуждений понравившихся мест, подводит итог Чуя. Его колени и ноги все разбиты, даже руки увенчаны царапинами из-за острых наваленных кругом руинных камней. — Но тебе понравилось, — с уверенной усмешкой замечает Осаму, рассматривая и свои ушибы, но в меньших количествах. — Не могу не оценить красоту и искусство архитектуры, — с философским выражением лица отвечает парень и довольно улыбается. Осаму кажется, что ему недостаточно этой улыбки. Он заметил, что ему нравится, когда Чуя находится в абсолютном восторге, потому что тогда и самому как-то приятно на душе становится. — Хочешь подняться на Везувий? — предлагает он. Чуя распахивает глаза и оглядывается на вулкан. — А можно?! Осаму кивает и понимает, что Чуе стоит показать очень много достопримечательностей Италии.