enigma

Ватикан — это что-то совсем другое. Иной мир, параллельная вселенная, нечто совершенно противоположное всему, что Чуя видел в своей жизни. Здесь собраны произведения всех видов искусств, изделия, созданные человеческими руками в разные эпохи и в самых различных уголках мира. Это действительно нечто грандиозное — сочетание храмов, дворцов и крепостей с зелёными садами и парками. Чуя только и может, что ахать и охать, глядя на это абсолютное сосредоточие роскоши. Он даже не подозревал, что где-то в глубине души мечтал увидеть своими глазами все эти античные коллекции: книги и картины, полотна и фрески, гобелены и массу других неприлично культурных вещей. Однако единственным местом, куда Чуя мечтал попасть сильнее всего, была Сикстинская капелла. Он не знал точно, как она выглядит, но знал, что её расписывал сам Микеланджело, и просто не мог дождаться встречи с её знаменитыми потолками и стенами. Но добраться до Капеллы не так-то просто. Осаму объяснил, что им предстоит пройти особый путь: 23 музея, 7 километров, 20000 произведений, а ещё все внутренние дворики, галереи, залы, часовни. Просто так туда не попасть. Они заранее покупают билеты на определённое время, чтобы не умирать в очереди, и пока ждут гуляют по садам. Чуя изводится от нетерпения, и Осаму не отстаёт, несмотря на то что был тут уже не один раз. Постепенно они приближаются к торжественному входу в комплекс, к обрамлённой колоннадами гигантской площади Святого Петра. В центре находятся различные религиозные реликвии. Чуя уверяет, что читал в интернете: приходить в назначенное время не обязательно - по электронному билету пропустят и раньше, и позже. Осаму сначала сомневается, но вскоре сдаётся. Бесцеремонно обходя толпу, они подходят к контролёру, и тот действительно пускает их внутрь за сорок минут до времени, указанного в билете. Они заворожённо бродят по коридорам и дворикам. Каждый шаг как погружение в другой мир. В их маршруте винтовая лестница архитектора Джузеппе Момо, внутренний дворик Шишки, музей античной скульптуры Кьяромонти, галереи гобеленов и географических карт. Но долго нигде не задерживаются, ведь они стремятся к заветной цели. Снаружи Капелла выглядит довольно неприметно, просто однотонный коричневый домик. Но стоит сделать шаг внутрь и сердце замирает. Чуя стоит с открытым ртом, уставившись на потолок, потом переводит взгляд на Осаму. Тот, хоть и выглядит менее удивлённым, не скрывает искреннего восхищения, в его глазах плещутся искры благоговения. Фигуры на фресках будто живые. Чуе даже кажется, что вот-вот они начнут двигаться. Всё невероятно чистое, отреставрированное, и в то же время не утратившее подлинного характера. Это не музейная стерильность, а живая работа, до сих пор дышащая. Он замечает «Страшный суд» на алтарной стене, и его потряхивает. Он долго смотрит на фигуру святого Варфоломея, того самого, с которого содрали кожу, и едва различает в его лице автопортрет художника. Мурашки бегут по спине. После часового обсуждения Ватикана и прогулки по окрестностям площади, Чуя и Осаму решают передохнуть в парке. Вокруг необычайно чисто, каждый куст выровнен по миллиметру, каждое дерево зеленится, каждая птичка щебечет. Покупать еду в таком туристическом месте было бы самоубийством, поэтому они соглашаются героически продержаться и выпить по кофе. — Это официально самое чистое место, которое я когда-либо видел, — заявляет Чуя, обводя взглядом парк. Ощущение, будто здесь даже асфальт моют десять раз в день с чистящим средством. Осаму лениво жмёт плечами, растёкшись по скамейке, как будто его только что отлили из расплавленного безразличия. — Здесь просто дают штраф за мусорку, — жмет плечами он. — Я думал за брошенный окурок сразу экзорцизм проводят. Бесплатно. — Папа Римский лично выходит с метлой. Осаму в ответ хихикает, а затем расползается на скамье ленивой лужей и тянет: — Боже, ужасно хочется спать. Чуя отходит от шуток и задумывается. — Кстати, идея хорошая, где спать-то будем? Парень медлит с ответом и только спустя пару глотков бодрящего кофе размышляет: — Хм, я бы мог предложить напроситься в гости к моему старому другу, но я недавно узнал, что он стал каким-то священником, поэтому, думаю лучше избежать этого и присмотреть что-то на окраине. С одной стороны весьма хорошо, потому что стоимость одной ночи в центре Ватикана можно прировнять к стоимости целой квартиры в Японии. Но с другой стороны есть ведь возможность переночевать совершенно бесплатно! Чуя не видит проблемы в том, что знакомый стал священником. — Он же получается религиозный, думаю пустить на одну ночь, и накормит, наверное, приятная компания. — Мне и твоя компания по душе, — как само собой разумеющееся выдаёт Осаму, беззаботно пожимая плечами. Чуя едва не давится воздухом от подобного заявления и силится не делать слишком глупое выражение лица, но, благо, Осаму не смотрит в этот момент на парня и бросается в рассуждения: — Тем более это очень старый знакомый, не хочу с ним сидеть и пересказывать сначала всю свою биографию, а потом слушать и его. Это неинтересно. Гостиницу пришлось подыскивать на самой окраине Ватикана, чтобы дешевле была. Чуя за 60 евро ожидал полной антисанитарии, разрухи и крыс, но на самом деле номер оказался более чем приличным. Пушистый белый коврик, чистая ванная комната, аккуратные светлые шторы и небольшой столик у окна. А на столике даже примостился какой-то необыкновенный розовый цветок, чем-то напоминающий целозию. — Боюсь, что на диване спать придётся тебе, — размышляет Осаму вслух, лёжа на серой мебели. Чуя мгновенно возмущается, отвлекается от разбора вещей и поворачивается в сторону парня. — Это ещё почему? Осаму виновато вздыхает и вытягивается во весь рост. У него не выходит полностью поместиться диване: голова остаётся лежать на подлокотнике, а ноги также на противоположной стороне. — Ну…чисто из соображений анатомии, — с невинным видом поясняет он. — Ладно, я понял, — недовольно шикает Чуя, кидая упаковку чая на стол. И пока Осаму с довольной улыбкой растекается на кровати, Чуя собирается заварить чай, но его прерывает внезапный громкий звонок. Парень усаживается обратно за стол и отвечает на звонок. — Чуя, привет! — Коё улыбчиво машет рукой в камеру, что выглядит довольно подозрительно, ведь она звонит по видео звонку раз в сто лет. У неё в Йокогаме уже утро, на столе дымится зеленый чай, а сама девушка выглядит настоящей деловой леди с аккуратной прической и дорогим офисным костюмом. — Привет, — с меньшим энтузиазмом и большей подозрительностью отвечает парень в надежде на быстрый разговор из разряда «у меня всё хорошо, ну ладно, пока». Внезапно сзади раздаётся шелест и в экране телефона появляется новое лицо: — Здравствуйте! — Осаму опирается на стул Чуи, улыбается Коё и заинтересованно рассматривает её. Он находит девушку невероятно обворожительной и даже сквозь мутную пелену плохого качества звонка может разглядеть её схожесть с братом. Чуе почему-то становится ужасно неловко, он пытается побороть это и уже хочет представить их друг другу, как на том конце провода раздаётся восхищенное: — О, неужели это тот самый красивый парень, про которого ты рассказывал? Осаму, верно? — Коё широко улыбается, до оголения десен, и, кажется, будто вокруг неё начинают кружится довольные искорки. У Чуи тем временем начинает кружится голова. Он теряет дар речи и растерянно смотрит на сестру, которая в упор не замечает его взгляда. — Получается, да, приятно познакомиться. Если Коё ответит что-то в духе «мне тоже, кстати мой брат про тебя столько всего рассказывал..», Чуя упадет в обморок прямо здесь. — Взаимно. Ну, как у вас дела? Всё хорошо? Вы такие загорелые, просто прелесть! — вопреки ожиданиям щебечет Коё. Чуя всё ещё не в силах открыть рот, а как только набирается смелости, то вместо него отвечает Осаму: — Кажется всё неплохо, с голоду не умираем, на солнце не обгораем. А ещё кажется, что Осаму находится неоправданно близко к Чуе, почти укладывает подбородок ему на макушку и это вводит в ещё больший ступор. Он точно выглядит как последний идиот. — Ну и замечательно! Ладно, не буду отвлекать, у вас ведь уже поздно, а мне пора на работу. Спокойной ночи! — Спокойной ночи, — говорит Чуя сестре у которой семь утра, выдавливает из себя улыбку, машет деревянной рукой, а после сбрасывает. Это было ужасно. — Они милая, — усмехается Осаму, глядя в отражение Чуи в оконном стекле. — Это, наверное, семейное. Чуя подпрыгивает на стуле, чтобы встать и немного увеличить расстояние между ними, но вонзается макушкой Осаму прямо в челюсть. — Sei l'occhio di una testa di cazzo! Он с театральной грацией падает на кровать, катится на спину и прижимает ладонь к подбородку, как будто получил пулю, а не столкнулся лбом. Чуя тоже держится за голову, ему точно не настолько больно, как Осаму, но тот однако тоже слишком драматизирует: — Non potrò mai più parlare, queste sono le mie ultime parole, ma sappi che mi sei sempre piaciuto. Ti lascio in eredità tutti i miei libri! — с невероятным актерским мастерством произносит парень и окончательно закрывает глаза, изображая мертвого. Чуя молча смотрит на него несколько секунд. Глаза его чуть расширены, в уголке губ дрожит недоверчивая тень — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от того, что парень на мгновение действительно поверил. — Извини… — выдыхает он наконец тонко и почти по-настоящему. Осаму приоткрывает один глаз и видит, как Чуя щурится, всё ещё держась за макушку и выглядя до обидного виноватым. Он вздыхает, опирается на локти и тянет губы в полуулыбке. — И что бы ты сказал Папе Римскому в своё оправдание? — Я нечаянно?.. Слёзы подступают не от боли, и не от того, что Осаму громко стенает на кровати, притворяясь умирающим, Чуя бы выдержал и не такое. Прост внутри, едва заметным дрожащим пламенем, просыпается забытое чувство вины. Точнее, не забытое, а спрятанное и намеренно утопленное где-то глубоко - среди ехидных реплик вперемешку с самообманом, будто ничего такого и не было. Он же старался не вспоминать. Гнал от себя мысли, потому что это было легче, чем признать, что ошибся. Но вот теперь, почему-то именно сейчас, это чувство возвращается. Неожиданно и очень точно, попадает ровно в ту точку, которую Чуя считал уже зажившей. Вспоминается та сцена на рынке, как он закидывал крючки в разговор, слушал, втягивал. Делал вид, что всё это для чего-то нужного, что просто интересуется, чтобы понять Осаму получше. А на деле просто торопился. Он привык быть прямым, действовать в лоб, а в итоге оказался в ситуации, где сработал из-за угла. Против своей же природы. И чем больше думает об этом, тем сильнее разочарование в самом себе. В том, как ловко уговаривал себя, что ничего страшного. Но вот Осаму рядом, вытягивается на кровати, смеётся, театральничает, и в этой беззаботной позе есть что-то особенно уязвимое, почти доверчивое, от чего внутри будто щёлкает. — Эй, да всё нормально Чуя понимает, что если Осаму начнёт его сейчас хоть как-то «успокаивать», то он определенно упадет на колени и во всём раскается, а этого никак нельзя допустить. Не сейчас, по крайней мере. Чуя делает несколько глубоких вдохов и надевает на себя самоуверенный вид: — Конечно, всё нормально, а у меня например болит — с наигранной обидой говорит он, упирая руки в бока. Осаму валится обратно на постельное и посмеивается. — Поверь, я уж точно тоже не специально Холодный порыв ветра с открытого окна и зазывной шёпот листьев привлекают внимание Чуи, и он оставляет Осаму наедине с самим собой, чтобы наконец приготовить чай. Спустя несколько минут парень приносит своему больному соседу кружку сенчи в качестве извинения, а затем заползает на диван и тоже принимается за чай. — Значит, ты рассказывал обо мне сестре? — как назло прерывает благоговейную тишину Осаму. Чуя несколько секунд смотрит в прищуренные глаза парня, а затем спокойно отвечает: — Значит рассказывал. Он принимает незаинтересованный и невозмутимый вид, чтобы не выдавать своей смущенности, и делает глоток чая. — Надеюсь, только хорошее. Осаму, несмотря на холодность, не сдается - укладывается на постель животом и выжидательно смотрит на Чую. Парень в ответ цокает и иронизирует: — Нет, только плохое, чтобы её хватил инфаркт. — То есть… то, что я очень красивый — ты тоже назвал плохим качеством? — кокетливо интересуется Осаму, с легчайшим наклоном головы, будто невзначай, будто в полушутку, но с той самой интонацией, от которой у Чуи под кожей что-то тепло расползается. Это даже не кокетство в прямом смысле. Это что-то другое. Ловкое, вкрадчивое. То, как Осаму умеет невинно и мимоходом говорить вещи, которые звучат, как флирт, но отказываться от этого флирта при первом же подозрении. Он сплошная неоднозначность, словно капля вина на белой скатерти. И Чуя, конечно, замечает, он вообще много чего замечает, просто предпочитает не комментировать. До поры. — Я вижу, кто-то нарывается на комплимент, — усмехается он, не отрывая взгляда от лица Осаму. — Скорее, на психологическое поглаживание, — философски парирует тот, — желательно ежедневное. Это, между прочим, базовая потребность. — Поглаживание, между прочим, не всегда комплимент, — подыгрывает Чуя, принимая тот же профессорский тон. — Иногда это может быть даже ругань. — О, давай, поругай меня, — шепчет Осаму, расплываясь в откровенно довольной улыбке и почти мурлыча. Теплыми ладонями Чуя закрывает своё лицо, чтобы не показывать насмешливую улыбку, а после протягивает: — Боже, ты невыносим — А ты, наоборот, душка Это уже переходит все границы. План «сохранять спокойствие» летит к чертям. Чуя делает глубокий вдох, он откидывается на спинку дивана и разводит руками: — Поругать тебя, Осаму? Легко. За то, что ты всё время играешь, мотаешь мне нервы. Ведёшь себя как ребёнок, а смотришь как взрослый. За то, что знаешь, что красивый, и пользуешься этим, слишком ловко.. Осаму прерывает речь, кидает какое-то раздраженное шипение и накрывается пледом с головой, чтобы стереть позорный пылающий вид, скрыться от Чуи и сделать вид, будто внизу живота ничего не тянет. — Заткнись