Алфавит по строке

      Зеницу не спрашивали.       Не спрашивали, зачем он хочет вообще брать меч в руку, размахивать им, панически вопить и в итоге эффектно вырубаться.       Танджиро спросил.       Подошёл — в состоянии «предприпадковая истерия», — после того, как они разнесли почти весь Квартал красных фонарей, сражаясь с Даки и Гютаро, и спросил:       — То есть суть твоей способности в том, что ты становишься сильнее, когда засыпаешь?       Зеницу и не знал толком, что сказать. Да, вроде как засыпаю и тогда единственная ката молнии, которую я могу исполнить, исполняет сама себя с сопутствующими драматизмом и великолепностью? Полезная на редкость сила — особенно для людей, которые ничего толком не могут и из-за этого боятся собственной тени.       Что-то в этом духе Зеницу и промямлил, мол, да, всё именно так, да, инстинкт самосохранения в квадрате, как работает — ха-ха, понятия не имею!       Танджиро кивнул, а потом внезапно опять задал вопрос:       — Но это ведь никак на тебя не влияет? В плане, ты не тратишь особенно много сил на активацию способности и можешь в случае чего продолжать воспринимать всё вокруг, да?       Зеницу пальцем показал на своё ухо, заодно откинув с него свисшие пряди волос.       — Во сне я всё слышу. Всегда всё слышу. И всё нормально с восприятием.       Танджиро кивнул. Снова.       — Хорошо.       Зеницу был тронут этой заботой — хотя от человека вроде Танджиро она воспринималась отчего-то как должное. А жаль.       Но не сейчас, когда они стояли абсолютно выжатые после битвы и честно пытались успокоиться.       Хоть как-нибудь.

***

      Танджиро не спрашивал тогда у Зеницу, больно ли ему.       Зачем спрашивать, если и так ясно, что да?       А больно не было.       Было скорее… странно. Шестое чувство Зеницу подсказывало, что примерно так себя чувствует разбитая чашка в момент столкновения с полом.       Чашка ощущала это в момент.       Зеницу ощущал это теперь постоянно.       Раньше такое тоже бывало — случайно палец ножом порежешь, как после проведения боя во сне все звуки резко становились слышны слишком хорошо.       Шорох поздних насекомых во дворе вплоть до малейшего взмаха крыльев равнялся сминаемой прямо возле уха старой скрипучей бумаге.       Звон клинков при столкновении отдавался внутри колокольным оркестром.       Голоса людей (и не только людей, Незуко-чан тоже иногда попискивала) были раз в десять громче, чем должны были.       Сон у Зеницу работал процессом улучшения восприимчивости.       Улучшением такое, правда, не назовёшь. Хотя бы в силу неудобств вроде вчерашнего конфуза: Танджиро, шёпотом попросивший за обедом передать палочки, получил от Зеницу категорическую просьбу не орать ему в ухо.       Вдвойне стыдно было из-за того, что это именно Танджиро.       Голос Танджиро вообще-то не так сильно бил по слуху, как Иноске. Когда говорил последний, Зеницу вообще пробовал заткнуть уши или отойти как можно дальше — слишком громко это было.       Говорить об этом не хотелось — потому что, во-первых, никто бы не стал ради конкретного Зеницу принижать голос двадцать четыре на семь, во-вторых, не хотелось тех, кто всё-таки стал бы, вводить в дискомфорт.       И то, и другое служило как самооправдания.       Зеницу не думал, что его острая фаза сверхслуха действительно самая неудобная вещь на свете — скорее наоборот.       Можно было воспринимать это как приступ давления перед дальнейшей стабилизацией. Или как затишье перед бурей.       Потому что, когда уши не болели, Зеницу был готов часами слушать кого угодно — из всех его знакомых не было никого с неприятным голосом.       Особенно он был готов слушать Танджиро — и тот не то чтобы был молчалив, просто говорил очень мало о самом себе. Мог сколько хочешь говорить на тему «ты хорош, ты повторишь это прямо сейчас и поверишь в это», но жаловаться на что-либо? Увольте. В этом будто была его особая изюминка.       Ровно как в повышенной крепости черепа.

***

      Когда уши перестали разрываться от любого звука, Зеницу готов был сравнить это с желанным глотком воздуха после неудачной попытки утопления.       Потому что он снова мог нормально слушать — в частности, слушать Танджиро.       И, хотя после совсем недолгого перерыва после битвы в Квартале он готовился к поездке в кузнецкую деревню, у Зеницу был ещё аж целый день, чтобы нормально с кем-то поговорить.       Ура. Как хорошо.       Но что можно сказать? «У меня мозг больше кровью не обливается от громкости, давайте отпразднуем?»       Танджиро бы точно согласился отпраздновать, хотя Зеницу его об этом не спрашивал. Честное слово, — Зеницу чуть ли не в открытую умирал, пока слушал очередную пятиминутную перепалку Иноске и Танджиро, потому что это было прекрасно. Было так великолепно это слушать.       Голос Танджиро был прекрасен, именем Ками-сама.       И это стоило указать во всех догмах и начать скандировать, ходя по улицам.