Параллели выбора

Языки пламени взбираются по стенам, слизывают с треском разламывающиеся доски обшивки, задевая крышу и расплескиваясь в закоптившееся небо. Хонджун стоит у кромки полей, но даже отсюда он слышит оглушительный гул огня, даже отсюда чувствует палящее дыхание пожара, бушующего над домом. Он хочет убежать, но страх пригвождает его к земле, и слезы катятся по щекам мальчика, оставляя дымчатые разводы. Ветер обрушивает на него столп чада и гари, и Хонджун кашляет, сгибаясь пополам. Где же все? Почему нет взрослых, нет пожарных машин и тревоги? Почему он не может заставить себя закричать, сдвинуться с места, броситься прочь от ужасного зрелища? Как загипнотизированный, Хонджун делает несколько шагов к гибнущему дому. Завеса дыма озаряется пронзительной яркостью вспышек, и теперь он может видеть противоположную стену с черным выходом — свежевыкрашенные ставни, занавески в горошек, горшки с кактусами на подоконниках, такие нелепые и неуместные рядом с беспощадностью стихии. Теперь он может слышать отдаленные крики сквозь вой огня, и оттого в груди шевелится надежда: наверное, кто-то все-таки пришел, наверное, сейчас все кончится и станет хорошо — но нет, крик идет из дома, и сердце Хонджуна снова падает вниз. Кто-то заперт там, за дверью с дурацкими занавесками, кто-то ждет и зовет о помощи — но во дворе нет никого, кроме перепуганного девятилетнего ребенка. Почему же этот кто-то не выбежит наружу, спасаясь от неминуемой смерти? Почему сам Хонджун продолжает стоять и смотреть вместо того, чтобы кинуться наутек? Хонджун думает о мультфильмах про супергероев, которые так любил смотреть после школы, и страх сменяется отчаянной решимостью. Нет, он не какой-то трус, который станет плакать и звать мамочку; на что ему помощь взрослых? Смерть — это то, что происходит с мультяшными злодеями и с безымянными людьми на страницах новостных газет, смерть — это что-то непонятное и непостижимое, что-то, что ни за что не случится с ним. Обвязав лицо футболкой и схватив зачем-то лежавшую у крыльца мотыгу, Хонджун толкает дверь и ступает в задымленное помещение кухни. Здесь неожиданно тихо — лишь утробно стонут перегородки стен и скрипят перила, увитые пламенем, будто лозой диковинного растения. Хонджун доходит до лестницы и понимает, что пожар занялся на втором этаже — а поднявшись на нижнюю ступеньку, видит прижавшегося к окну мальчика. — Мам, мама, где ты? — размазывая по лицу грязь и копоть, мальчик рыдает навзрыд, и решимость Хонджуна резко угасает. Происходит что-то чудовищное, но он все еще не понимает до конца, не осознает своим детским умом, впервые столкнувшимся с чужой болью и страданием. — Мам, я здесь, пожалуйста, быстрее! — Спускайся! — кричит Хонджун, не слыша себя. Он ставит ногу на следующую ступеньку, но лестница отзывается оглушительным скрипом, и Хонджун отшатывается назад. Жар с перил ползет все ниже, и по лбу градом катится пот. — Придурок, спускайся, пока лестница не загорелась! — Не могу, — одними губами отвечает мальчик, глядя на охваченные огнем перила. Вырывающееся из дверей пламя подступает к нему, вздымается угрожающей стеной, и мальчик задушенно всхлипывает, взбирается на подоконник, безуспешно толкая раму — слишком узко, чтобы пролезть, слишком высоко, чтобы спрыгнуть. — Не могу. — Ты задохнешься, спускайся! — Разве здесь было столько дыма, когда он вошел? Почему стало так темно? — Не могу! — Давай же! — теперь Хонджун и в самом деле не слышит больше ничего, кроме грохота разламывающейся мебели и панического звона в ушах. Он помнит, как ходил с отцом на пикник прошлой осенью — тогда они разожгли костер, и трепетавший в камнях огонек был тихим и теплым, как распустившийся цветок подсолнуха. Нет, это все не взаправду — горошек на занавесках, почерневшие звезды над провалами крыши, ребенок его возраста, зовущий маму и так и не получающий ответа. Это просто сон, кошмарный и неправдоподобный. — Просто спустись по лестнице, и я тебя выведу! — Честно? — похоже, мальчик все же делает несколько шагов вперед — сквозь серое марево Хонджун видит светлеющее пятно наверху. Он отваживается подняться выше и тянет трясущуюся руку, хватая пустоту. — Честно. — Я… я иду! — Лестница снова трещит, и Хонджун действительно может рассмотреть съежившийся у стены силуэт, смазанный рябью жара. — Не бросай меня, ладно? Я иду, только не уходи. Хонджун кивает — легкие печет, будто он глотнул раскаленных углей, и слова ответа обрываются кашлем. Несколько секунд ничего не происходит, и он почти находит в себе силы для того, чтобы развернуться и покинуть это совершенно дикое сновидение, но тут по лестнице проходит дрожь, и отрывистый визг заглушает грохот надломившихся ступенек. Хонджун отпрыгивает назад, вслепую тычется в сторону выхода — и замирает. — Пожалуйста, не уходи! — Ты где? — Хонджун опускается на корточки, тянется к источнику рыданий, сам уже всхлипывая и дрожа всем телом. По полу тянет холодом, и он жадно приникает к дуновению сквозняка, давится, снова заходясь кашлем. — Видишь меня? Пальцы нащупывают живое движение, и Хонджун ахает, подтягиваясь еще, тянет на себя, с трудом удерживая чужую мокрую ладонь в своей, слабеющей и нетвердой. Снова треск, снова приглушенный вскрик — и они кубарем катятся вдвоем вниз, ударяясь о лестницу и неуклюже толкаясь в попытке высвободиться. Перед глазами — черные круги, на губах — привкус металла, и Хонджун понимает, что ободрал все щеки о щербатые доски пола. Так и не разогнувшись, он подползает к выходу с кухни. Его тошнит, и он хватает ртом воздух, не замечая напирающего позади мальчика. Он все еще не понимает. Это все еще не с ним. Пошатываясь, он вываливается наружу. Хонджун лежит ничком, задыхаясь и постанывая в землю, и звон в ушах превращается в писк, тонкий и истошный. Его все-таки выворачивает, и оттого становится легче. Вытирая губы, Хонджун садится и мелко моргает, восстанавливая четкость зрения. Перемазанная с ног до головы сажей фигурка лежит, сжавшись в клубочек, чуть поодаль; еще дальше, за забором, мелькают тени и маячки пожарных машин. — Я з-зажег свечу, — лепечет мальчик, прижимая окровавленные колени к груди и бездумно выбирая крупные занозы из ссадин. — Выключили свет, а я хотел почитать и зажег свечу, а потом у-уснул, и… и я всего лишь зажег свечу, только одну. — Ладно, ладно, — бормочет Хонджун, не сознавая смысла своих слов. Стянув болтавшуюся на шее футболку, он обтирает лицо мальчика и вздрагивает, столкнувшись с пронзительным взглядом темных глаз, полных слез. — Ладно. Это не по-настоящему, это сон, только… — …только сон, — выдохнул Хонджун и распахнул глаза. Огонь погас, но жар никуда не ушел — пижама липла к влажной спине, и вкус пепла и земли все еще горчил на губах, сводил горло, не давая вздохнуть полной грудью. Хонджун сел в постели, вглядываясь в темноту, зашарил рукой по подушке, отыскивая телефон. Наконец комната озарилась слабым свечением экрана — будто путеводная звезда над пучиной кошмара — и Хонджун несколько пришел в чувство. Его все еще потряхивало. Ему и прежде снились сны, пугающие своей реалистичностью, но никогда раньше они не затягивали его так глубоко, никогда не оставляли такого жгучего скверного послевкусия, не проходившего с пробуждением. Хонджун потер виски, пытаясь избавиться от навязчивого токанья крови, потянулся к вентилятору, щелкая выключателем. Горячка сменилась ознобом, и он торопливо стянул вымокшую пижаму, готовый увидеть на руках ссадины и мазки копоти — но так и не рассмотрел ничего, кроме оставленных аварией отметин. А ведь он уже видел этот пожар, вспомнил Хонджун, как раз незадолго до злосчастной автокатастрофы — лишь не настолько долго и подробно, не зная еще тогда, чьим был тот дом, и кем был тот рыдавший на лестнице мальчик. Отчего-то сейчас у Хонджуна не было ни капли сомнений в том, кого именно он встретил во сне. Нервно перебирая спутанные волосы — похоже, он снова метался по постели, — Хонджун набрал знакомый номер и поднес телефон к уху. — Юнхо, — хрипло проговорил он, когда гудки оборвались неразборчивым сопением, — Юнхо, ты спишь? — Ты вообще очень удивишься, но… — тот недовольно замычал в динамик, и до Хонджуна донеслись тихие ругательства. — Три ночи, Хонджун, какого хрена? — Юнхо, ты веришь в привидения? — выпалил Хонджун неожиданно для себя. Абсурдность вопроса слегка отрезвила его, и он глубоко вздохнул, вентилируя легкие и соображая, какого, в действительности, черта он стал вдруг названивать другу посреди ночи. — Какого хрена?.. — повторил Юнхо уже куда более миролюбиво — должно быть, вспомнил, как не раз просыпался в комнате общежития от всхлипов спавшего на соседней кровати Хонджуна. — Ты опять какой-то дряни насмотрелся? — Нет, я… — Хонджун глотнул из стоявшей на тумбочке бутылки минералки и прочистил горло. — Извини, это я так. Я лучше утром перезвоню, ладно? — Ты угораешь? — возмутился Юнхо. — Ты меня разбудил звонком, чтобы сказать, что перезвонишь утром? Первое апреля прошло месяца три так назад, если что. Придумай объяснение своему идиотизму сейчас, или я заблокирую твой номер и выкину твою постель в окно. — Хорошо, не ори ты. Помнишь, я тебе рассказывал про парня, который мне снится вот уже кучу времени? Типа у меня с ним отношения и все такое, ты еще ржал постоянно? — Хонджун сделал паузу, собираясь с мыслями. — Короче, я как сюда приехал, он мне еще чаще сниться стал — а потом я его встретил. В смысле, вживую встретил, он тут по соседству живет. — Ага. И? — Что — и? — огрызнулся Хонджун, уязвленный отсутствием реакции на такое шокирующее известие. — И мы с ним познакомились — ну, так, пару раз погуляли вместе, поболтали, я к нему вроде как подкатил… немножко. — Ну, с почином тебя. Это на тебя запоздалое половое созревание так подействовало? — Иди ты, — Хонджун начал злиться, и это, на удивление, помогло — стучавший в висках пульс, наконец, стих. — Ты меня слышишь там, или как? Я встретил парня, который мне десять лет снился, это вообще не нормально! Он точно такой же, каким я его запомнил, вообще все — голос, запах, движения, откуда я мог это взять? А недавно он сказал, что живет у станции, я сначала и внимания не обратил — а сегодня вечером вспомнил, что эта чертова улица у станции давно сгорела! И он мне опять приснился, Юнхо, понимаешь? Приснилось, как я вытаскиваю его из горящего дома, и я буквально чувствовал все это, и это опять было так… так… Хонджун задохнулся, не договорив. Юнхо помолчал, задумчиво цокая языком. — Так, — голос друга по-прежнему оставался спокойным, и Хонджун вдавил телефон в ухо, цепляясь за соломинку этого низкого уверенного голоса. — Вот что я тебе скажу, мой дорогой поехавший пациент. Ты видел этого парня когда-то в детстве, может, когда в школе учился — яркое впечатление, первая влюбленность, все дела. — Я тоже так подумал, но… — Не перебивай. После аварии ты стал, как бы это… более восприимчивым, во — психологическая травма, посттравматический стресс и прочие штуки, о которых нам на парах рассказывают. Ты переехал обратно домой, естественно, этот чувак стал сниться тебе чаще, потому что ассоциации и всякая такая чепуха; потом ты с ним познакомился, впечатлился и додумал себе еще больше, вспомнил про пожар, сверху наложились переживания из-за аварии — и вот тебе ночные кошмары про горящие дома на блюдечке. — Но он сказал, что живет там… — Господи боже, Хонджун, ты просто что-то перепутал! Или он тупо дал тебе неправильный адрес, за что я винить его вообще не могу — лично я очень жалею, что меня подселили именно к тебе, а не к кому-нибудь вменяемому. — Думаешь? — неуверенно спросил Хонджун, разглядывая лежавшую рядом газетную вырезку. — Уверен. О чем вы с ним там трепались хоть? — Ну… — Хонджун порозовел. — О кладбищах. И о жизни после смерти. В динамике тяжко вздохнули. — Хонджун, иди спать, а? Попей успокоительного, послушай классическую музыку, и перестань, пожалуйста, шляться по кладбищам со всякими мутными типами. — Ладно, — пробормотал Хонджун, окончательно успокаиваясь. Очертания охваченного огнем дома померкли, глаза привыкли к темноте, и теперь Хонджун снова мог видеть свою комнату — самую обыкновенную и привычную. И с чего он, в самом деле, всполошился? Кошмарного сна испугался, надо же!.. — Извини, что я так… И спасибо. — И тебе не хворать, — зевнул Юнхо. — Точно нормально все? А то я и родителям твоим звякнуть могу, на всякий случай. — Не, порядок, — заверил Хонджун, зажигая настольную лампу и брезгливо стаскивая с кровати влажное одеяло. — Сделаю, как ты сказал. Спокойной ночи — ну, того, что от нее осталось. Экран телефона погас. Устало растирая переносицу, Хонджун опустился на край постели, бросил взгляд на кулон с обрывком газеты, опрометчиво оставленные вечером на тумбочке. Подспудное ощущение неправильности покалывало спину неприятными мурашками, и он поежился, унимая непроизвольную дрожь. Конечно, Юнхо прав, это был всего лишь сон, порождение его расшатанной недавними событиями психики — но до чего же он был настоящим!.. Эхо пламени и ломающихся ступеней все еще звучало в закоулках памяти Хонджуна; все еще щипало дымом глаза и саднило от крика в горле. Зажмурившись, он потряс головой. Ночью все кажется иным, нежели при свете дня; все эти подозрения, все терзания и попытки накрутить себя — попросту нелепы. Хонджун никогда не видел этого пожара, Сонхва никогда не жил на сгоревшей улице, привидения и загробная жизнь не существовали в реальности, а значит, думать тут было не над чем. Хонджун вспомнил, в каком ужасе он набирал номер Юнхо, и смущенно улыбнулся: сейчас он испытывал только стыд за собственную трусость. Утром он поговорит с Сонхва, они вместе обсудят сложившееся недоразумение, и все придет в норму. Посидев еще немного у теплого озерца лампы, Хонджун поднялся и направился в ванную комнату за аптечкой. Пожалуй, пара таблеток успокоительного и впрямь будут для него совсем не лишними.

***

Остаток ночи прошел вполне мирно, и проснулся Хонджун уже за полдень. Открыв глаза навстречу слепящему солнцу, он не сразу сообразил, отчего одеяло и пижама комом лежат на полу, а поняв — рассмеялся: угораздило же его устроить такой концерт из-за какого-то кошмара! В освежающем дыхании ветра и разноголосом пении птиц не осталось места недавним страхам, и одевался Хонджун в самом бодром расположении духа, полностью забыв о пригрезившемся пожаре и переключившись на более насущные заботы. Старательно орудуя расческой над растрепанным гнездом волос, он думал о скорой встрече с Сонхва и вновь задавался вопросом о том, где же все-таки жил его загадочный предмет воздыхания. Никакого отношения к тому дому юноша, безо всякого сомнения, не имел; очевидно, Хонджун действительно все напутал — или же сам Сонхва не пожелал давать свой адрес подозрительному парню, что следил за ним из-за кустов у реки. Хонджун вздохнул, невольно чувствуя себя задетым — а ведь он-то позволил Сонхва проводить себя до двери в первый же час знакомства! Нет, тут же остановился он, достаточно с него домыслов и пустых предположений. Всему в мире есть свое объяснение; впереди его ждет новый прекрасный день, Сонхва, как и обещал, заглянет к нему после обеда, и тогда все тайное непременно станет явным. Погасить свое неуемное любопытство до конца Хонджун, тем не менее, не сумел. Напряженно болтая ногами под обеденным столом, он поглядывал на курившего напротив отца и размышлял — насколько правильным будет разузнать у него о Сонхва? Если юноша не хотел распространяться о своем месте жительства, едва ли стоит без спроса лезть в его личные дела; с другой стороны, Хонджун не собирается ведь собирать на него досье — всего лишь хочет сблизиться с симпатичным ему человеком, что было делом совершенно понятным и естественным. Допив кофе и потушив окурок, отец поднялся из-за стола, и Хонджун отбросил колебания. — Пап, — окликнул он, тщательно подбирая слова, — а ты на рынке ведь много кого видишь? С покупателями общаешься там, с другими продавцами… — Ну так, как минутка свободная выдастся, — кивнул отец. — А в чем дело? — Не знаешь кого-то по имени Пак Сонхва? — Хонджун заранее приготовился к ехидным комментариям, но господин Ким, в отличие от своей жены несколькими днями ранее, не заметил ничего, задумчиво собрав лоб гармошкой. — Да вроде нет, — ответил он наконец. — Паков тут, конечно, пруд пруди, но Сонхва… Он отсюда, не приезжий? — Ну… он не живет тут постоянно, я думаю, — уклончиво проговорил Хонджун. — Он из города, а сюда скорее приезжает только на лето, как я. — Отец растерянно пожал плечами, и Хонджун с надеждой подался вперед. — Ну ты попробуй вспомнить! Может, ты его не видел лично, может, это чей-то сын или другой какой родственник, а? Кто там раньше со мной в школе учился? — Вот здесь я тебе точно не помощник, — хмыкнул отец. — Если в лицо увижу — узнаю, а так… Не особо разочарованный Хонджун кивнул, убирая посуду. Что ж, по крайней мере, он попытался; в любом случае, делать выводы со слов других — не лучшая идея. Некстати пробудившийся внутренний голос уговаривал его не оставлять свою затею так легко, убеждал расспросить еще, узнать подробней о пожаре десятилетней давности, но что-то внутри противилось этому голосу. Сонхва был его чудесным сном, сбывшейся мечтой, удивительным видением, что явилось Хонджуну в дни тоски и одиночества — и Сонхва не мог быть и не был замешан в чем-то мистическом и зловещем. Наскоро обувшись, Хонджун выскочил на порог, и дыхание мгновенно перехватило. Сонхва стоял у забора, изящный и подтянутый, как и всегда прежде; пришедший с полей теплый ветер играл с его чуть вьющимися локонами, раздувал рукава темно-синей рубашки, ласкал кожу, отмеченную бархатистым золотом солнца. Подняв глаза, юноша ярко улыбнулся — и сердце Хонджуна ухнуло в колени, издав последний восторженный писк. Не чувствуя ног, он медленно приблизился к калитке. Недавний кошмар разом показался Хонджуну смешным и ничтожным; разве мог он и дальше бояться рядом с тем, кто сам был ожившим солнечным лучиком? Мысли покинули голову, оставив блаженную пустоту, и Хонджун молча смотрел на приближавшегося Сонхва, комкая бейсболку и внутренне обмирая. — Ты сегодня без своей костяной ноги? — спросил вместо приветствия Сонхва, перегнувшись через забор. Хонджун машинально кивнул, не сразу осознав смысл сказанного. — Ага… а, точно, — очнулся он, только сейчас вспомнив, что оставил трость дома. — Придется тебе снова побыть моим принцем на белом коне. — Коня я не взял, у него шина прохудилась, — подмигнул Сонхва. — Но, как и положено принцам, готов носить тебя на руках хоть весь день. — Спину потянешь, — заметил Хонджун, грозно приструнивая свою разыгравшуюся фантазию. — И в какие дали ты понесешь меня сегодня? — Вообще я думал про одно место, но там гораздо красивее вечером, так что сейчас мы можем просто пойти ко мне. Ты только ничего такого не подумай! — тут же поспешно добавил Сонхва, краснея. — Если тебе некомфортно, или ты не хочешь сидеть дома, погуляем где-нибудь еще, я ни на чем не настаиваю. — Я — и не захочу к тебе домой? — переспросил Хонджун, обескураженно глядя на Сонхва. Тот с облегчением рассмеялся и приглашающе толкнул калитку. Пройдя несколько шагов по садовой дорожке, Хонджун замялся и в нерешительности остановился. — Я, кстати, как раз спросить хотел… Ты сказал, что живешь рядом со станцией, на отшибе, где дома традиционные… — Да? — улыбка Сонхва несколько поблекла. Хонджун неловко кашлянул. — Ну, там ведь… там же только развалины сгоревшие, жилых домов не осталось вроде. То есть, я, конечно, мог и ошибиться, я тут ни черта и не знаю, в принципе… — Ох, — пробормотал Сонхва, тоже остановившись. Хонджун с замиранием сердца ждал, покусывая губы. — По-дурацки вышло так… Ну, в общем, если честно, я тебе немного соврал — ты только не обижайся, пожалуйста! — взяв Хонджуна за руки, Сонхва умоляюще заглянул ему в лицо. — Это было очень некрасиво с моей стороны, я понимаю… Просто мы тогда были едва знакомы, и встреча у нас получилась такая… необычная… — Ты все-таки решил, что я маньяк-извращенец? — с деланным недовольством надул губы Хонджун и тут же прыснул, не в силах вообразить человека, способного обижаться на Сонхва. — Я согласен простить тебя только при наличии в твоем доме лимонада с парочкой кусков льда. — И мороженого, — закивал Сонхва, снова расцветая. — Самого холодного и самого вкусного. Ты к клубничному пломбиру как относишься? Расплывшись в улыбке, Хонджун вышел за калитку и вложил свою ладонь в протянутую руку юноши. Он был безраздельно, безрассудно, совершенно безобразно счастлив.