Параллели выбора

Миновав мост и пропустив вперед пыхтящий автобус, Хонджун и Сонхва спустились к тихой набережной и двинулись вдоль реки, густо покрытой тополиным пухом и россыпью ряски. Сонхва шел не торопясь, мягко сжимая ладонь Хонджуна; время от времени он останавливался, давая своему спутнику передышку, и, опустившись на каменистый парапет, оживленно рассказывал что-то о бурно разросшейся по набережной растительности. Донельзя очарованный и влюбленный Хонджун, прежде ботаникой не интересовавшийся, внимал ему с прилежностью отличника, улыбаясь энтузиазму юноши и растворяясь в музыке его низкого голоса. Он не понимал ни слова из того, что объяснял ему Сонхва, севший, по-видимому, на любимого конька — но готов был слушать сколь угодно долго ради увлеченного сияния его глаз и лучившейся искренней радостью улыбки. Стоял жаркий полдень буднего дня, и набережная была пуста; лишь доносились из переулков отдаленные голоса, заглушаемые веселым говором воды. Пронизанное солнцем кружево листьев куполом расстилалось над головами двоих спутников, заслоняя редкие облака и даря прохладу нагревшимся дорогам. За оградой, сбегая к набережной, пенились головки одуванчиков, и Сонхва, снова остановившись, сорвал один цветок. — Загадаешь желание? — он протянул одуванчик Хонджуну. По радужке юноши плясали озорные речные блики. — Оно уже сбылось полчаса назад, — ляпнул Хонджун и тут же покраснел до кончиков ушей. Не слишком ли он торопит события? Ведь это никакое не свидание, они всего лишь идут… домой к Сонхва — внезапное осознание от души огрело Хонджуна по лбу, и он едва не выронил одуванчик. Нет, он должен вести себя настолько адекватно и естественно, насколько это было возможно — и лучше, пожалуй, если он вовсе не станет открывать рот в ближайшие пару часов. Что он вообще себе воображает? То, что Хонджун встретил кого-то вроде Сонхва в этом захолустном месте — невероятная удача, и теперь он должен приложить все усилия для того, чтобы не выпустить ее из рук. Вдруг Сонхва мог превратно истолковать его слова? Вдруг он и впрямь посчитал Хонджуна жутковатым чудаком с нездоровыми наклонностями? А вдруг — вдруг! — пригласивший его Сонхва на самом деле не так уж и против топорного хонджуновского флирта? Нет-нет, он опять выдумывает какие-то глупости. — Тогда я загадаю еще одно, — не подозревая о разворачивавшейся в голове Хонджуна драме, Сонхва наклонился и подул на пушистый шарик. Разлетевшиеся белые зонтики облепили лицо Хонджуна; тот зафыркал, сморщил нос, пытаясь их стряхнуть — и обмер, почувствовав, как пальцы Сонхва бережно обмахивают его щеки. — Пойдем? Хонджун заторможенно кивнул. Опираясь на парапет и кое-как переставляя превратившиеся в желе ноги, он сбросил ступор и поплелся за Сонхва. Он должен вести себя естественно. Он не должен все испортить. Вскоре за полотном одуванчиков показались жилые кварталы, и обливавшийся нервным по́том Хонджун с облегчением вздохнул. Вытянув шею, он с любопытством крутил головой по сторонам, пытаясь угадать дом Сонхва, и нисколько не удивился, когда перед ним вырос аккуратный коттедж в бежевых тонах. Строгие, но элегантные линии, выбеленный забор, сверкавший чистотой дворик со стрижеными кустами — жилище Сонхва полностью отражало характер хозяина, ничем не напоминая о мрачных кошмарах минувшей ночи. Поднявшись за своим провожатым на порог, Хонджун услышал мелодичный перезвон и, обернувшись, заметил дрожавшие на ветру стеклянные колокольчики у окна. С подоконника, цепляясь за решетку, тянулись унизанные нарядными соцветиями побеги вьюнка; в пятне солнечного света на полу веранды дремала, свернувшись клубком, рыжая кошка. — Ну вот, — Сонхва неловко кашлянул, пропуская Хонджуна в прихожую и запирая за ним дверь. — Разувайся и давай сразу наверх, в гостиной все работой отца завалено. Тебе лимонад или просто сок? Или я могу сделать чай, мама пьет какой-то дорогущий, по почте заказывает, или… — Что угодно, если это холодное, — перебил Хонджун, совершенно не понимая, отчего Сонхва вдруг стал заикаться и прятать глаза. Не мог же этот великолепный парень смущаться присутствия Хонджуна? Наверняка он просто не привык приводить гостей в свой дом, только и всего. — И я жду обещанного мороженого, разумеется. Заверив Хонджуна в полной готовности выполнить любое его пожелание, Сонхва подхватил его под локоть и увлек за собой к лестнице, на вершине которой обнаружилась выходившая в мансарду дверь. Скрип половицы, щелчок провернувшегося замка — и Хонджун очутился в напоенном холодным благоуханием тропическом лесу. — Ого, — пробормотал он, обескураженно потирая глаза и стряхивая с себя мимолетное наваждение. Сонхва легко подтолкнул его в спину и отступил назад. — Располагайся, я сейчас кондиционер убавлю и спущусь за едой. Растениям нужна низкая температура, так что, если вдруг замерзнешь, возьми плед, ладно? Рассеянно угукнув, Хонджун сделал несколько шагов вперед и остановился, осматриваясь по сторонам. Его собственная комната, заваленная барахлом и обклеенная плакатами, встречала гостя взрывом красок и яркого света из широкого окна; комната Сонхва же являла собой прямую противоположность — здесь, в сочной зелени листьев и ниспадающих побегов, царил мягкий оранжерейный полумрак. Бледные лучи, брезжившие из-за тяжелых штор, выхватывали из темноты бирюзовый полосатый коврик и забитые книгами шкафы; в углу, за многочисленными горшками и кашпо, виднелась тщательно застеленная кровать. Стена над письменным столом сплошь пестрела полароидными карточками, и Хонджун привстал на цыпочки, рассматривая эпизоды жизни Сонхва. — Ладно, о твоей любви к растениям я примерно догадался, — проговорил он, когда дверь за спиной снова хлопнула. — А фотографии тоже ты делал? — Большинство, — подтвердил Сонхва, опуская поднос на пуфик у кровати и любовно сдвигая в сторонку пышную листву хедеры. — Возможно, мне стоило пойти на ботаника или что-то вроде. За два года учебы я понял, что цветы — значительно более благодарные пациенты. — Нет, это круто, — покачал головой Хонджун, перешагивая через стопку пластинок на полу и осторожно опускаясь на краешек кровати рядом с Сонхва. — Прям очень. Я раньше тоже много чем увлекался, но в последний год все мои мысли забиты только работой и учебой, времени вообще ни на что не остается. — Работы тебе и через десять лет будет хватать, — усмехнулся Сонхва и протянул Хонджуну стакан с тихонько шипевшим лимонадом. — Надо и о себе иногда вспоминать, иначе однажды рискуешь обнаружить себя в комнате с мягкими стенами. — Повезло, что у меня теперь есть личный врач, — подмигнул Хонджун, совершенно расслабившись в умиротворяющей обстановке обители Сонхва; спустя мгновение, впрочем, он все же сообразил, что именно только что сказал — и залпом осушил свой стакан, скрывая отчаянный румянец. — Я немного по другому профилю, — как ни в чем не бывало рассмеялся Сонхва. Стянув с постели плед, он заботливо укутал плечи Хонджуна, и тот вконец размяк, одурманенный теплом и ударившим в нос ароматом. Кажется, он что-то думал о необходимости вести себя адекватно и непринужденно? Нет, это точно было с кем-то другим. — Не уверен, что хочу видеть тебя на своей работе, так что простужаться тебе сейчас будет совсем некстати. — А мороженое? — мяукнул Хонджун из кокона пледа. Сонхва вздохнул и подцепил ложечкой сливочную вязкость пломбирного шарика. — Открывай рот. Подавившись обиженным смешком, Хонджун уставился на маячившее перед носом мороженое; разомкнул пересохшие губы, готовый быть высмеянным и уничтоженным признанием того, что сказанное Сонхва было лишь шуткой. Глупый Хонджун в самом деле поверил в то, что воплощение совершенства станет кормить его с ложечки? Глупый Хонджун, жалкий в своей слепой влюбленности Хонджун — безгранично помешавшийся от счастья Хонджун с клубничной сладостью на языке и трепетом бабочек под ребрами. Отставив вазочку, Сонхва потянулся к нему, очертил пальцами уголок рта, стирая тающие следы — и Хонджун растекся вместе с остатками мороженого. — Хорошего понемногу, а то и правда простынешь, — сообщил возмутительно спокойный Сонхва, подпихивая подушку под спину и откидываясь назад. — Здесь не очень много места, но ты устраивайся, как тебе удобно. — Ладно, — ответил возмутительно осмелевший Хонджун, укладываясь на длинные ноги Сонхва и ерзая в попытке найти наиболее удачное положение. Наконец его затылок уперся в обтянутое черными джинсами бедро, и он замер под спасительным покровом пледа, исчерпав запасы своей отваги и наглости. — Красивые у тебя волосы, — пальцы Сонхва с все прежней безжалостной лаской пробежали по вискам Хонджуна, зачесывая полинявшие голубые прядки. — Ты красивый. — Они почти уже… краска почти смылась вся, — хрипловато отозвался Хонджун, с силой щипая себя за запястье. Он лежит в обнимку с Сонхва на его постели, и Сонхва осыпает его комплиментами — этому потрясающему сну предстояло побить все рекорды по неправдоподобности в личном рейтинге Хонджуна. — Я не успел сходить в парикмахерскую перед тем, как мою машину размазало по трассе. — Все равно красиво. Как небо после дождя. Сонхва зарылся ладонью в чужие волосы, ероша и поглаживая, тут же отнял руку, слегка оттягивая пряди и царапая кончиками ногтей обострившуюся чувствительность кожи, и Хонджун с трудом подавил стон удовольствия, едва удерживаясь на границе уплывавшего сознания. Спустя несколько томительно блаженных минут он решился высунуть нос из пледа и поднять взгляд на Сонхва. Юноша сидел, запрокинув голову на спинку кровати, и прозрачное мерцание полудня обрисовывало его прямой профиль, прячась в тени опущенных ресниц; осененный безмятежным спокойствием, теплый и нежный, как дыхание летнего утра — и невозможно близкий и настоящий. Время остановилось. Боясь спугнуть дрожавшее в груди тихое ликование, Хонджун выпростал руку из-под пледа и потянулся к Сонхва. Он не знал, что хочет сделать — дотронуться ли до биения его доверчиво открытой шеи, или же просто удостовериться в его реальности — но прежде, чем он успел коснуться Сонхва, тот открыл глаза. — Что такое? — мягко спросил юноша, и Хонджун подумал, что, вероятно, выглядит до чрезвычайности глупо со своим осоловевшим взглядом и блуждавшей по губам полуулыбкой. — Устал? Поспи, если хочешь. — Только этого не хватало, — пробормотал Хонджун, вновь уползая под плед. — И так всякую чепуху во сне вижу. — Опять думаешь, что я могу тебе сниться? — улыбнулся Сонхва. Хонджун не засмеялся в ответ, задумчиво дергая ниточки покрывала. — Типа того. Знаешь, — он помедлил, собираясь с духом, — если честно, ты мне уже снился раньше. До нашего знакомства, я имею в виду. — Серьезно? — удивился Сонхва. Вопреки опасениям, он не высказывал никаких страха или неприятия, и с плеч Хонджуна упал невыносимый груз. — Именно я? — Я видел тебя так же, как вижу сейчас, — кивнул Хонджун, решив все же не распространяться о подробностях этих снов. — Поэтому и подумал, что мы могли встречаться раньше, но… не понимаю, как я мог это забыть. — Он тихонько вздохнул, натягивая плед выше. — Теперь ты считаешь меня ненормальным, да? — Нет, не считаю. — Сонхва снова положил руку на голову Хонджуна. — Вообще-то я думаю, что наши души могли знать друг друга еще до нашей встречи, как бы по-дурацки это ни звучало. — Типа в прошлой жизни? — Хонджун поднял брови, не зная, шутил Сонхва или же говорил всерьез. Тот хмыкнул и выскользнул из-под покрывала, опускаясь рядом с Хонджуном. Сердце последнего пропустило удар. — Типа того. — Он помолчал. Хонджун чувствовал, как волосы юноши щекочут его лоб. — Ты знаешь легенду про красную нить судьбы? — Это что-то из разряда страшилок про красные руки и черные гробики на колесиках? — Как посмотреть, — Сонхва хихикнул, и губы Хонджуна тронуло чужое сладкое дыхание. — Но нет, это древневосточное поверье о связи двоих людей. Согласно этой легенде, те, кто предназначен друг другу, связаны незримой красной нитью, и, — он сжал мизинцем мизинец Хонджуна, — даже если эта нить растянется или запутается, она никогда не разорвется и будет существовать сквозь любое время, пространство и расстояние. — Точно страшилка, — Хонджун незаметно придвинулся на миллиметр ближе к Сонхва, почти задевая его нос своим. — А вдруг судьба связала меня сквозь время и пространство с каким-нибудь образиной? Или вообще с тем, кто еще не родился. — Ты такой романтик, — прыснул Сонхва, не делая попыток отстраниться. — Я вот думаю, что мне довольно-таки повезло. — Ты тоже не образина, тут мы оба в выигрыше, — согласился Хонджун, и Сонхва закрыл лицо подрагивавшими от смеха руками. — Но я предпочитаю верить в существование того, что способен ощутить или хотя бы увидеть своими глазами. — Вот ведь зануда, — Сонхва лукаво взглянул на него сквозь пальцы. — Придется мне доказать свое существование другим способом. Отбросив покрывало, он приподнялся на локте и склонился к Хонджуну. Тот машинально подался навстречу — и губы Сонхва остались единственным осязаемым и настоящим в обомлевшем мире. Сонхва целовал Хонджуна долго, тягуче, мучительно неспешно, ощупывая его губы горячечными своими и лишь слегка дразня кончиком языка. Его вкус, запах, жар груди под сбившейся рубашкой — все было во сто крат лучше, чем в самом реальном сне, и Хонджун задыхался, захлебывался изумленным восторгом, охотно подставляясь под ласку, цеплялся трясущимися руками за чужие плечи, не зная, как выразить иначе то, что бешено пульсировало в горле. Неопытный в делах любовных, он не слишком понимал, что именно ему следовало делать, но Сонхва, кажется, это не волновало. Баюкая лицо Хонджуна в ладонях, он покрывал его невесомыми касаниями, согревал занемевшую кожу своим солнечно-лимонадным теплом, отмечал каждую трещинку губ пронзительной нежностью поцелуев — собирал воедино вселенную, рассыпавшуюся осколками всего, что прежде имело значение. Остановившееся было время теперь стремительно неслось вперед, и заходившееся сердце Хонджуна гулко отсчитывало каждую секунду исступленными ударами. Сонхва вжал его в постель, почти взбираясь сверху, и отстранился, глотая воздух. Хонджун открыл глаза, не понимая, почему комната вокруг вдруг расплылась неясными акварельными пятнами. — Прости, — голос Сонхва, надтреснутый и прерывистый, доносился до него как через пелену. — Хонджун, прости, я должен был спросить, я… я подумал, что это был удачный момент. Жаркая тяжесть исчезла, и Хонджун испуганно рванулся следом, хватая отвернувшегося Сонхва за рукав. — Да нет же, нет! — шмыгая носом и свирепо отирая невесть откуда взявшиеся слезы, он заглянул юноше в лицо. — Это не то, что… Это я так… Сонхва, — он сглотнул комок в горле, стискивая край покрывала, — я что, тоже тебе нравлюсь?.. Несколько секунд Сонхва недоуменно смотрел на него из-под влажных ресниц — а затем тихо засмеялся, снова прижимая ладони к заалевшим щекам. — Чудо мое, — пробормотал он, притягивая Хонджуна к себе и потираясь носом об его шею. — Ничего, у тебя много других достоинств. Хонджун расплылся в улыбке и крепко обнял Сонхва, намереваясь в полной мере вернуть все то, что испытал он минутами ранее; толкнул юношу на подушку, нависая сверху и любуясь бронзовым переливом его радужки. — Погоди-ка. Это ты меня сейчас тупым так назвал?

***

Короткая трель сигнала разносится по перрону, эхом звеня под сводами навеса, и по облупленной поверхности поручней пробегает чуть заметная дрожь. Мелькающая пестрота чемоданов, щекочущий нос запах крезота и нагретого металла, возгласы пассажиров и провожающих — здесь слишком шумно, слишком суетливо для их обыкновенно сонного поселка, и Хонджун расправляет плечи, невольно заражаясь всеобщей суматохой. Бредущий рядом юноша ежится, озирается по сторонам, с опаской огибая торопливо сновавших работников станции — но Хонджун не замечает ничего. Ему нравится это стремительное движение, нравится спешка и беготня, нравится находиться в самом центре событий. Хонджуну чертовски сильно не нравится мысль о том, что его ближайший год будет походить на бесконечный день сурка в стенах их местной крошечной школы — школы, где он остался один. — Ну вот, — парень останавливается перед дверьми вагона и неуверенно смотрит на Хонджуна сверху вниз — прежде щуплый и худощавый, теперь он выглядит совсем взрослым без привычной школьной формы и россыпи подростковых прыщиков на остром подбородке. Хонджун молча смотрит в ответ и снова думает о том, как станет жить без него. Двенадцать месяцев, пятьдесят две недели, триста шестьдесят пять дней — целый невозможный год. Целая жизнь без ласковой улыбки и украденных у учебы беглых поцелуев. — Давай прощаться? — Ты так говоришь, будто на дальний Север уезжаешь, — бурчит Хонджун, бездумно крутя пуговицы на чужой рубашке, без надобности оправляя ее воротник, одергивая манжеты — все, что угодно, лишь бы касаться как можно дольше. Лишь бы не отпускать. — Это всего-то один маленький годик, пролетит, и не заметишь. — Я тоже буду скучать, недотрога ты мой, — смеется Сонхва. Подняв руку, он беззастенчиво обводит подбородок Хонджуна, нажимает пальцем на нижнюю губу, и тот вспыхивает, превращаясь в клубок из стыдливого смущения и влюбленных мурашек. — Могу я хотя бы поцеловать тебя напоследок? — Ну вот еще, — негодует Хонджун, выдавая себя с головой. — Это ты сейчас в свой универ укатишь, а мне еще год тут сидеть, где меня каждая собака знает. Вообще-то я тебе подарок сделать хотел. Напоследок. — Это всего лишь один маленький годик, — с усмешкой напоминает Сонхва, бросая любопытный взгляд на мешочек в руках Хонджуна. — Что, ты собираешься предложить мне руку и сердце прямо здесь? Оркестр с цветами ждать, или обойдемся преклонением колена и романтическими стихами? — Болтун, — беззлобно огрызается Хонджун. Отчего-то волнуясь, он распускает завязки мешочка, и на ладонь падает тонкая серебристая цепочка. — Подними волосы. Сонхва покорно склоняет голову и убирает отросшие пряди; как и Хонджун, он заметно волнуется, и сизая жилка горячо трепещет на его шее. Хонджун подступает ближе, размыкает замочек цепочки — и тихо вздыхает, зачарованный черным блеском камня на гладкой смуглой коже. — Такой красивый, — Сонхва тоже вздыхает, благоговейно оглаживая кулон и пряча его под рубашку. — Но тебе совсем не нужно было тратиться, я же просто… — Я не потратил ни воны, — показывает язык Хонджун. — Он у меня уже сто лет валяется, на самом деле — не мог выбросить и не мог найти того, кому бы захотел отдать. Я подумал, что тебе что-то должно напоминать обо мне, понимаешь? Когда ты будешь там гулять со своими новыми крутыми друзьями и симпатичными однокурсниками. Сонхва грустно улыбается и сгребает Хонджуна в охапку; зарывается лицом в его волосы, осеняя макушку частыми поцелуями. Наплевав на осторожность, Хонджун привстает на цыпочки и запрокидывает голову. — Не уходи, — шепчет он в податливые губы юноши. В горле горько саднит, и Хонджун яростно трет глаза, досадуя на свою мягкотелость. Хотя — какая разница? Тот, чье мнение действительно имеет для Хонджуна значение, через минуту сядет в поезд, уносясь на сотню километров прочь. — Я бы хотел остаться, Джуни, — как и когда-то в детстве, Сонхва даже не пытается сдержать слез. — Правда очень хотел бы. Я буду приезжать на каждые каникулы, хорошо? — И будешь звонить каждый день. — Вконец расстроенный Хонджун отстраняется, низко опуская лицо. — И писать тоже. И присылать мне подробный отчет о своем дне каждый вечер. — Ладно, ладно, — Сонхва прижимается губами к его лбу — а затем делает шаг назад, поднимаясь на нижнюю ступеньку. — Пока, Хонджун. — Пока, Хва, — прошептал Хонджун. Яркий свет станции погас, и перед опущенными веками разлилась сумеречная темнота. Морщась и растирая нывшую шею, Хонджун поднял голову. Река за каменным парапетом тлела пламенем заката, отражая огни вечерних фонарей; из разорванных ветром бурых облаков выплывал тусклый бок луны. Совершенно растерянный и недоумевающий, Хонджун поднялся со скамейки и сделал несколько неверных шагов по набережной, разминая затекшие ноги. Мало-помалу сон отступал, и спустя несколько минут Хонджун вспомнил, что в действительности случилось с ним этим днем — и последующим вечером, когда он, отказавшись от компании Сонхва, отправился домой в одиночку, надеясь обдумать произошедшее в тишине. На плечах лежало что-то мягкое и теплое, и Хонджун, опустив взгляд, обнаружил на себе куртку Сонхва, которую тот нацепил на него перед уходом. Похоже он, разморенный жарой и мечтаниями, задремал у реки, присев по пути передохнуть. Что ж, несколько месяцев недосыпа не могли не иметь последствий — повезло еще, что он уснул на скамейке, а не под мостом в вязкой трясине! Сконфуженный нелепым происшествием, Хонджун побрел по направлению к своему дому; через мгновение он, впрочем, замедлил шаг, а затем остановился совсем. Прощаясь с Сонхва, он едва ли способен был мыслить ясно, полностью забыв обо всем, помимо их поцелуя, но теперь — теперь, придя в себя, он должен был бы, пожалуй, вернуть хозяину его вещь. Отчего-то широко улыбаясь, Хонджун развернулся и заспешил по набережной обратно. Да, возможно, он просто хотел увидеть Сонхва еще раз — ну и что в этом такого? Сонхва, как выяснилось, оказался совсем не против ответить взаимностью, а значит, наверняка будет рад скорой встрече. Не чувствуя усталости и боли в мышцах, Хонджун быстро пересек мост и в считанные минуты дошел до знакомой улицы с погрузившимися во тьму коттеджами. Открывая калитку, он снова заколебался, не решаясь шагнуть во двор. Был ли причиной сгущавшийся сумрак, причудливо менявший очертания домов, или же Хонджун так и не проснулся до конца — но что-то тревожное и неизъяснимое покалывало в груди, что-то смутное и неопределенное в плотной тишине и клубившихся под крыльцом тенях. Хонджун был уверен, что не ошибся: именно в этот двор он приходил днем, именно эти ступени отсчитывал, поднимаясь на веранду — и все же окружающий его мир изменился, неуловимо, но явно. Нажимая на пуговку звонка, Хонджун покосился на погасшее окно. Цветочные горшки исчезли, как исчезла и оплетенная вьюнком решетка; смолк перезвон колокольчиков на опустевшей стене. Дверь протяжно скрипнула, и на пол веранды упала полоса света. — Да? — в проеме показалось настороженное лицо немолодой женщины. — Добрый вечер, — скованно поздоровался Хонджун, комкая куртку. — Я… я знакомый Сонхва, хотел вернуть ему… вот это. Повисла пауза. Хонджун выжидательно смотрел в ничего не выражавшие глаза напротив, с каждой секундой чувствуя, как нарастает молчаливое напряжение. — Прошу прощения, — проговорила, наконец, женщина, отступая в прихожую. — Я не знаю, о ком вы говорите. Вы ошиблись. — Как это? — растерялся Хонджун. — Я же был… в смысле, я приходил сюда к Сонхва, он сказал, что живет здесь с родителями… Ну, Сонхва, Пак Сонхва — разве он не ваш сын? — Вы ошиблись, — повторила женщина. Коротко звякнула дверная цепочка. — У меня нет и никогда не было сына. Дверь захлопнулась с громким стуком. Приросший к полу Хонджун опустил глаза на куртку — все еще хранившую легкий травянистый запах.