Параллели выбора

С той прогулки под луной минуло чуть больше недели — однако Хонджуну казалось, что за эту неделю успела пройти целая жизнь, безоблачная и чудесная. Его пошатнувшееся здоровье крепло с каждым днем, и их встречи с Сонхва становились все дольше, наполняя Хонджуна восторгом первой влюбленности. Всякий раз, видя его улыбку в конце садовой дорожки, он едва удерживал себя от того, чтобы кинуться со всех ног навстречу, падая в такое желанное объятие; всякий раз, коротая часы дневной жары под вентилятором в спальне, он грезил наяву, вновь и вновь прокручивая в памяти счастливые мгновения вечерних свиданий. Хонджуну нравилось узнавать Сонхва, такого уже родного и вместе с тем — непостижимого и чарующего, как сама Вселенная, нравилось гулять с ним рука об руку, деля на двоих сладостное благоухание летних закатов, нравилось видеть улыбку, даримую лишь ему одному. Хонджуну до дрожи в коленках, до ликующего крика в груди нравился Сонхва, и в этом пылко разгоравшемся чувстве не осталось никакого места прежним тревогам и страхам. Какое, в конце концов, дело ему могло быть до загадочного прошлого Сонхва? Сейчас он был рядом, сейчас Хонджун мог касаться и целовать его по-настоящему, и все остальное в мире утратило свое значение. — Расслабь ноги, ты как топорик в воду уходишь. И не маши руками, раскинь чуть в стороны. — Куда — в стороны? — негодующе пробулькал Хонджун, в панике молотя конечностями по воде и поднимая с речного дна мутную взвесь песка и ила. Забрызганный и взлохмаченный Сонхва покачал головой и подхватил Хонджуна под мышки, с легкостью вытаскивая его на берег. — Если я не буду махать руками, я утону! — Ты утонешь скорее, если и дальше будешь психовать на глубине в десять сантиметров, — выжимая волосы, Сонхва поднялся на ноги, и растянувшийся на песке Хонджун подвис, глядя на его обтянутую мокрой майкой грудь. — Отдохни немного, и попробуем еще разок. — Я слегка передумал, — промямлил Хонджун, продолжая пожирать Сонхва взглядом. Сиявший в лучах заходящего солнца юноша казался речным богом, что заманивал простых смертных в ловушку своей пленительной красоты, и несколькими часами ранее Хонджун с радостью повелся на эту приманку, предвкушая жаркие объятия и страстные поцелуи с полуобнаженным Сонхва в воде — но теперь, в полной мере испытав на себе всю суровость его преподавательских методов, готов был признать плачевность этой затеи. — Я только недавно с больничной койки встал, пощади мои бренные телеса. — Поэтому мы и не пошли кататься на велосипеде, как я планировал, — невозмутимо ответил Сонхва. — Я забочусь о твоем скорейшем выздоровлении, так что решил начать с чего-нибудь простенького и ненапряжного. — Да ну какое уж тут напряжение, — обреченно согласился Хонджун и, когда Сонхва отошел к оставленным у кромки леса вещам, вполголоса добавил: — Хотя вообще я рассчитывал на чуток другую физическую нагрузку. Пользуясь короткой передышкой, он устроился поудобней и прикрыл глаза, унимая галопом несшийся пульс. Несколько часов попыток обучиться плаванию не обернулись для него ничем, кроме сильнейшей ломоты в мышцах и сокрушительного позора — и Хонджун не без оснований подозревал, что виной тому была отнюдь не его незавидная форма. Щеголявший в одном только купальном костюме Сонхва действовал на него подобно спичке у лужицы бензина, пробуждая самые постыдные и потаенные фантазии Хонджуна, и тот, оказываясь в воде, мог думать лишь о том, что скрывалось под волнами — и под тонкой, полупрозрачной почти тканью влажного белья. Дожив до девятнадцати лет в гордом одиночестве, теперь Хонджун хотел всего и сразу, хотел взять все от стремительно утекавших дней каникул, будто боясь, что их с Сонхва чувства могут увянуть в смурном дыхании осени, стать зачахшими лепестками летних воспоминаний — и Хонджун в едва ли не панике метался между этим мучительным желанием и не менее мучительным страхом все испортить. Не слишком ли он торопит события? Не спугнет ли он Сонхва своей настойчивостью и навязчивостью? Каким вообще образом должны развиваться их отношения, о которых они с того дня не говорили больше ни разу? Уже неделю Сонхва гулял с ним у усыпанной звездами реки; целовал, лежа в обнимку на пышно цветущих полянах, вплетал одуванчики в растрепанное небо волос, кормил ягодами с рук, выводил узоры на загоревших плечах, смахивая песчинки и шелковую пыльцу — и все-таки Хонджун не мог избавиться от чувства преграды, стоявшей между ними. По необъяснимой причине Сонхва удерживал его на расстоянии, не позволяя подойти вплотную, не позволяя пересечь последнюю незримую черту, и Хонджун поджаривал себя на огне вопросов без ответов, боясь надавить и боясь выпустить из рук неожиданно обретенное сокровище. — Отдохнул? — Сонхва навис сверху, заслоняя солнце, и Хонджун зажмурился, отворачиваясь от падавших с прядей юноши капель. — Я готов. — А я не так чтобы очень, — кое-как поднявшись с песка, Хонджун отряхнулся и побрел за Сонхва к переливчатой глади реки. Ветер разметал принесенную недавними дождями ряску и листья, разгладил беспокойные волны, и теперь вода тихо плескалась меж берегов ровным чистым зеркалом. Зябко одергивая набрякшую ткань шорт, Хонджун ступил на дно и тут же пошатнулся, оскользнувшись на вязком ковре водорослей. Сонхва подхватил его под локти, ставя на ноги, притянул к себе, тепло улыбаясь и бережно поддерживая. Хонджун сглотнул, глядя на стекавшие по шее юноши струйки. Близость Сонхва вызывала у него целую гамму эмоций, о существовании которых Хонджун прежде даже не догадывался — и вместе с тем дарила удивительное ощущение доверительного умиротворения, также Хонджуну доселе не знакомого. Рядом с Сонхва ему не нужно было полагаться лишь на себя, не нужно было гнаться за недостижимым и несбыточным. Рядом с Сонхва Хонджун наконец-то обрел почву под ногами. — Попробуешь сам или будешь держаться за меня? — За тебя, — ответил Хонджун, не задумываясь. С сожалением отступив назад, он сжал ладони Сонхва и плюхнулся грудью на воду. Волна накрыла Хонджуна с головой, и он зафыркал, выныривая и отплевываясь. — Слишком резко, ты же не с трамплина прыгаешь, — засмеялся Сонхва, выдергивая Хонджуна из воды, будто морковку с грядки. Не отпуская его руки, он встал сбоку и склонился ниже. — Ты должен плавно скользить, а не падать со всего размаху. Давай еще раз, я подержу. Хонджун согласно угукнул, делая еще одну попытку улечься на воду — и мгновенно захлебнулся, почувствовав, как чужая ладонь, неожиданно горячая в прохладе остывшей реки, ведет по его обнаженному животу. — Щекотно? Извини, — Сонхва отстранился, простодушно хлопая ресницами. — Вообще-то уже довольно темно, так что, может… — Нет! — Хонджун отвернулся, вытирая рдевшее лицо и отчаянно стараясь вызвать в воображении самые отвратительные и устрашающие картины. Прикосновение Сонхва пылало на коже, обжигая нервные окончания, и Хонджун порадовался, что сгустившиеся потемки и впрямь не давали рассмотреть ничего лишнего. — Я готов, все нормально, давай еще раз. Сделав несколько глубоких вдохов, Хонджун уцепился за Сонхва и снова опустился в воду. В этот раз он сумел продержаться дольше трех секунд — занятый мыслями о руках юноши, блуждавших по его телу, Хонджун ненадолго забыл о страхе, что охватывал его на глубине. Неуклюже болтая ногами, он вспомнил сон, виденный им накануне: в этом сне он вновь поссорился с Сонхва, устроив совершенно безобразный скандал, и вновь испытал то же чувство беспомощного страха — страха, что Сонхва вдруг исчезнет, растворившись в неумолимом течении повседневности. Хорошо знавший природу сновидений Хонджун понимал, что его опасения утратить отысканное счастье были вполне понятными и естественными, но промелькнувшая неделей ранее мысль о прошлых воплощениях уже не отпускала его, маяча на задворках сознания. А, впрочем, отчего бы и не допустить возможность существования того, что пока недоступно пониманию человека? Быть может, Сонхва прав, и их души в самом деле знали друг друга в иной жизни — и теперь, встретив его в жизни настоящей, Хонджун уж точно не допустит старых ошибок. — Хва, — окликнул Хонджун, нащупывая дно и переводя дыхание, — а ты веришь в реинкарнацию? — Что, я настолько безнадежный инструктор? — засмеялся юноша. — С чего это ты вдруг? Не переживай, топить тебя я пока не собираюсь. — Просто вспомнил, что мы уже говорили о чем-то подобном, — пожал плечами Хонджун. Солнце село, и небо налилось густым цветом индиго; проглянули в вышине очертания бледной еще луны, прошившей реку серебристыми струнами. — Ты говорил, что тебе интересно, куда мы попадаем после смерти, помнишь? Я подумал, что это было бы здорово — иметь возможность переписать все начисто, прожить жизнь заново, сделав правильный выбор, и все такое. — Так ты же ничего не вспомнил бы из опыта прошлой жизни, — с улыбкой качнул головой Сонхва. — К тому же, это ведь не уровень в игре и не спортивная эстафета, здесь нельзя говорить о правильности или неправильности выбора. Никто не идеален, все оступаются и совершают ошибки, и именно из этих ошибок и несовершенств складывается путь каждого отдельного человека. — Но разве тебе никогда не хотелось что-то исправить и изменить? — Хонджун обнял Сонхва за талию, заглядывая ему в глаза. — Неужели ты ни о чем не жалеешь? — О чем мне жалеть сейчас с тобой? — Сонхва легко боднул его лбом, обнимая в ответ. — Я думаю, что никакой наш выбор не способен изменить то, что предназначено судьбой — это называется фатализмом, кажется. — Нить, которая никогда не порвется, — усмехнулся Хонджун. — Это я тоже помню. Он смолк, замерев в тишине лесного берега. Все так же Сонхва прижимал его к себе, баюкая в коконе своих рук, и Хонджун чувствовал, как от каждого касания по его спине расходятся мурашки удовольствия; водные блики вспыхивали в жемчужинках капель на плечах юноши, блестели на мокрых ресницах, отражались в зрачках, подернутых лунной дымкой. Сладкий аромат ночных цветов и разгоряченной кожи пьянил разум. Как в хмельной дреме, Хонджун притянул Сонхва к себе и коротко поцеловал, глотая чужое дыхание, скользнул руками под майку, сминая тонкую ткань. Сонхва вздрогнул. — Хонджун… — Ты сказал, что ни о чем не станешь жалеть, — шепнул Хонджун ему в губы, стягивая такие ужасно лишние и неуместные сейчас лямки майки Сонхва. — Ты не хочешь?.. Сонхва рвано выдохнул, вжимая Хонджуна в себя; твердость его возбуждения давила на бедро сквозь шорты, заставляя колени подгибаться и мелко дрожать. Хонджуна вдруг повело, и он пошатнулся, цепляясь за юношу. — Хочу. Очень хочу. Разомкнув губы Хонджуна языком, он толкнулся внутрь, глубоко и влажно целуя. Хонджун сдавленно охнул, обхватывая Сонхва за шею и безвольно повисая на нем. Жар губ и поднимавшаяся от реки прохлада, требовательная жадность гладивших тело рук, заходящееся биение в груди, притиснутой к его собственной — Хонджун едва не хныкал от обрушившихся на него чувств, сходил с ума от мучительно нежных ласк, которыми одаривал его Сонхва. Истомленный и снедаемый желанием, он почти утратил способность стоять на ногах, и Сонхва подхватил его под бедра, вынося на берег. Тяжело дыша и сбивчиво целуясь, они опустились на мелководье. Хонджун отбросил стянутую майку Сонхва в сторону и запрокинул голову, позволяя течению остудить его горевший лоб. — Джун, не здесь же… — Сонхва навис над ним, отводя налипшие пряди и сцеловывая стекавшие по щекам капли. Хонджун яростно замотал головой, приникая к Сонхва — кожа к коже, до боли обостренным осязанием к чужому горячему трепету. — Давай хотя бы на полотенце, ты же весь в песке будешь… Хонджун заставил его умолкнуть новым поцелуем. Он отстранился минуту спустя, хватая ртом воздух, вслепую зашарил трясущимися руками по поясу шорт, оскальзываясь мокрыми пальцами на пуговицах. Резко нахлынувшее возбуждение становилось почти что болезненным, и извивавшийся под Сонхва Хонджун забыл о стыде, забыл о страхе и неловкости — забыл обо всем, превратившись в оголенный нерв, готовый полыхнуть от неосторожного движения. И Сонхва был осторожен: ласкал опухшими губами покрытую мурашками грудь, играл языком с отвердевшими сосками, щекоча частым неровным дыханием, обводил линии живота, стирая напряжение нежными легкими касаниями. Когда Сонхва, расстегнув пуговицу, потянул тяжелые от воды шорты вниз, Хонджун тихо застонал, тут же смущенно зажимая рот рукой. — Это твой первый раз, Джуни? — Хонджун кивнул, невольно опасаясь, что Сонхва может высмеять его неопытность и неуклюжесть. Юноша не стал смеяться. Поймав руку Хонджуна, он приложил ее к губам, отмечая поцелуями кончики пальцев. — Ты ведь не боишься? — Только не с тобой, — отозвался Хонджун, нетерпеливо впиваясь пальцами свободной руки в илистый песок. Сонхва мягко улыбнулся. — Какой же ты… — он не договорил, окончательно избавляя Хонджуна от одежды и опускаясь ниже к обнажившемуся паху. — И всегда таким был. Хонджун не успел понять смысл услышанного — Сонхва вобрал в рот головку его изнывавшего члена, и вселенная прекратила свое существование в ту же секунду, сосредоточившись в крошечном пятачке лунного света на берегу. Сонхва истязал его с вкрадчивой неспешностью, дразнил языком уздечку, собирая губами терпкость смазки; Хонджун лихорадочно выгибался ему навстречу, всхлипывая и царапая ногтями плечи юноши. Не понимая, что делает, он запустил ладонь в волосы Сонхва, направляя и дергая на себя, и тот послушно насадился почти до основания, низко и приглушенно постанывая. — Сонхва, боже… — Вспенившаяся вода заливала лицо, ударялась упругими толчками в спину, но Хонджун не замечал этого. Совершенно потерявшись в ощущениях, он отрывисто поскуливал, не зная, чего хочет больше — прекратить эту невыносимо сладостную пытку, или же продлить ее до бесконечности, где останутся лишь они двое. — Сонхва, пожалуйста, что же ты… — Тебе нравится так, правда, котенок? — Сонхва поднял голову, и внутри у Хонджуна что-то умерло, сгорев и испепелившись под искушающим взглядом исподлобья. — Тебе хорошо? Хонджун кивнул, утратив способность к разборчивой речи. Распахнув ослепленные глаза навстречу звездному куполу, он чувствовал, как юркий язык рисует линии на стволе его члена, как Сонхва прихватывает губами беззащитно мягкую мошонку, оставляя жгучие следы. Уснувший берег ожил звоном сверчков в зарослях, зашептал плеском вскинувшихся волн, но даже сквозь этот разноголосый шепот Хонджун слышал ритмичные влажные звуки — и собственные стоны, эхом отдававшиеся от стен леса. Хонджун чувствовал, слышал, впитывал одуряющую исступленную нежность ласк — и отпускал себя, отдавал душу юноше с диким огнем в угле радужки. Хонджун готов был плакать, готов был кричать до сорванных связок, растворившись в тягучей судороге наслаждения. Последний раз зализав широким языком вздутые венки, Сонхва поднялся выше, прикусил кожицу складки над пупком, оставляя алое тавро поцелуя и заставляя зажмурившегося Хонджуна непроизвольно дернуться. Смаргивая выступившую влагу, он открыл глаза. Юноша снова нависал сверху, опершись на локоть — разметавшиеся пряди волос, блеск расширенных зрачков, истерзанные губы, пронзительно яркие в сумраке ночи. Падший ангел, великолепный в своем манящем распутстве. — Ты мой умница, — в ушах шумело от воды, и хрипловатый голос Сонхва едва доносился до захлебывавшегося безмолвными мольбами Хонджуна. — Так стараешься, мое чудо. — Пожалуйста, Сонхва, — слабо повторил Хонджун, не сознавая, о чем просит; его трясло от пережитого, вело, будто мальчишку, душило слезами желания, смешанного с робостью. Сонхва понял его без слов, тесно прильнул, позволяя обхватить себя за шею. Хонджун осторожно огладил покрытые испариной лопатки и скользнул по позвонкам вниз, угадывая каждую черточку стройного тела. Так знакомо и привычно — и так нестерпимо хорошо; до спазма в груди, до кружащей голову эйфории. — Ты можешь снять?.. Сонхва кивнул после недолгого колебания. Увязая коленями в песке, он отстранился и быстро стянул плавки, обнажая худые бедра в паутинке налипших травинок и лепестков ряски. Еще один поцелуй, порывистый и быстрый — и Сонхва снова приник своим животом к животу Хонджуна, потираясь членом и оставляя липковатые следы. Хонджун застонал в голос. Чуть дыша от скручивавшего возбуждения, он протиснулся ладонью меж их тел и сжал пульсирующие головки, обхватил в кольцо пальцев, сдавливая едва не до боли. Внизу было жарко и мокро, маслянисто хлюпало слюной и предэякулятом. Всхлипнув, Сонхва опустился на Хонджуна всем телом и подался вперед. Вплавившись друг в друга, сплетясь в отчаянном объятии, срывая с губ отрывистые стоны, они начали двигаться; сразу быстро, сразу находя нужный темп, с силой толкаясь бедрами навстречу и доводя себя до исступления. Сонхва кончил первым, забился и задрожал, заливая горячей вязкостью пальцы и промежность Хонджуна. Урча в его мягкий и податливый рот, Хонджун опрокинул Сонхва на спину и взобрался верхом. Еще несколько жестких толчков, еще несколько частых смазанных рывков — и ночной мрак вспыхнул слепящими пятнами, тут же замирая в оглушительной тишине. Разом ослабший и обессиленный, Хонджун упал грудью на Сонхва и закрыл глаза. Юноша не делал попыток подняться; вместо этого он лишь крепко обнял Хонджуна, укладывая на себя и стирая песчаные разводы с его крупно подрагивавшей спины. Хонджун вздохнул и зарылся носом в спутавшиеся пряди Сонхва, вдыхая их успокаивающий запах. Ему не хотелось говорить, но он все же спросил, наощупь отыскивая чужие пальцы и переплетая их со своими: — Ты ведь не исчезнешь опять? Сонхва приник губами к его взмокшему виску, унимая бешеный ток крови. Встрепенувшаяся река затихла, покрывшись чуть заметной рябью ветра и затопив их прижавшиеся друг к другу тела лунным сиянием. — Я никуда не исчезну, котенок. Я всегда буду рядом.

***

Обезлюдевшие улицы поселка дремали в тусклом свечении фонарей, окруженных беспокойными мотыльками. Рассеянно помахивая запыленными сандалиями, Хонджун добрел до конца тропинки и ступил на теплый шероховатый асфальт; натруженные мышцы тянуло, но мечтательная улыбка не сходила с его лица. Остановившись у изгороди, он обернулся и взглянул на лес, где они с Сонхва распрощались несколькими минутами ранее: луна ушла за облака, и на покачивавшиеся кроны снова опустилась тень, надежно спрятав сокровенную тайну двоих возлюбленных. Хонджун постоял еще немного, пережидая всплеск дурманящего счастья в груди, а затем двинулся к очертаниям знакомых переулков. Вскоре безмолвие ночи разорвал шаркающий звук приближавшихся шагов, и Хонджун замедлился, сходя на обочину — ему не хотелось сталкиваться со случайным прохожим, тревожа плескавшееся внутри умиротворение. Притаившись у каменной стены, он наблюдал за маячившим в озерце света невысоким силуэтом — а затем фонарные лучи озарили лицо женщины, в которой Хонджун мгновенно узнал госпожу Пак. Прижимая к груди букет свежесрезанных лилий, она пересекла дорогу и начала подниматься на холм, скрываясь за буйно разросшимся вереском. Хонджун смотрел ей вслед, напряженно размышляя; сонную истому сняло как рукой — теперь его охватывало любопытство. Конечно, дела незнакомой женщины нисколько его не касались, да и мало ли, куда могла она направиться в этот поздний час? Он и так уже выставил себя на посмешище, расследуя несуществующие загадки Сонхва; не хватало теперь еще и за его родственниками шпионить! С другой стороны, Сонхва не жил дома уже больше недели, и то, что Хонджун волнуется за своего парня — совершенно нормально и естественно. Отчего бы не попытаться поспособствовать их примирению? Да и кто знает, какие опасности могут поджидать беззащитную женщину на пустынных окраинах? Быть может, их поселок и кажется мирным и спокойным, но это вовсе не делает ночные прогулки в одиночестве такой уж хорошей идеей. Пока все эти мысли проносились в голове Хонджуна, ноги сами несли его к вересковым холмам.