Параллели выбора

С каждой минутой они уходили все дальше в лиловый туман холмов, давно оставив поселок позади, и с каждой минутой уверенность Хонджуна меркла все больше, сменяясь недоумением и неловкостью. Не сводя глаз с мелькавшей впереди тени, он вновь и вновь задавался вопросом о причинах, побудивших его преследовать чужого и абсолютно незнакомого человека; помрачившийся от недавних ласк рассудок мало-помалу прояснялся, и теперь Хонджун то и дело порывался повернуть назад — но бросать дело на полпути не хотелось, и он продолжал брести по вившейся по холмам тропинке, не зная, что собирается обнаружить в конце. Луна тем временем снова проглянула в поволоке предгрозовых туч, купая склоны в своем призрачном синеватом мерцании; смолкли сверчки, спрятавшись в снежных кистях тысячелистника. Вершину холма над лесом венчала храмовая пагода, куда приводил Хонджуна Сонхва — яркий лунный свет обрисовывал каждый камешек, и Хонджун подумал, что идущей впереди женщине достаточно было бы оглянуться всего лишь раз, чтобы поймать его с поличным. По счастью, она не замечала ничего, низко склонив голову и угрюмо ссутулив спину, и Хонджун, никем не увиденный, беспрепятственно прошел через холмы и спустился вслед за ней к речной низине. Здесь ему пришлось сбавить шаг — напитанная влагой земля звучно чавкала под ногами, грозя выдать незваного путника. Все в отвыкшем от длительных нагрузок теле вопило от боли, и Хонджун останавливался все чаще, цепляясь за согбенные над берегом деревья и беззвучно хватая ртом воздух. Его переполняло раздражение на себя: пошел незнамо куда и незнамо за кем, провел полночи, играя в следопыта — и теперь, очевидно, проведет еще несколько дней, маясь стихшей было ломотой в мышцах и суставах, если вовсе не останется здесь, свалившись под лиственный опад и прелые коряги. Так далеко от дома Хонджун не уходил еще ни разу, а значит, искать дорогу обратно он будет наугад, слепо скитаясь в однообразии холмов и перелесков. Внутри всколыхнулся страх. Опустившись на миг на трухлявый пень, Хонджун осмотрелся по сторонам и попытался припомнить виды, открывшиеся ему с крыши пагоды. Сможет ли он не заплутать в непроглядном мраке ночи и деревьев? И куда могла идти здесь эта женщина, уносившая за собой горькое благоухание лилий? Снова Хонджун захотел бросить свою нелепую затею, спокойно вернувшись домой, но женский силуэт вдалеке скрылся за поворотом, и он заторопился следом, подталкиваемый тревожным любопытством. Вскоре они дошли до излучины реки, и перед Хонджуном распростерлась лесная опушка, унизанная высокими стеблями осоки и пестрыми пятнами цветов. В лицо дохнуло запахом свежей травы и отсыревшего камня. Увлеченный слежкой Хонджун нетерпеливо пробирался сквозь заросли, стараясь не потерять из виду удалявшуюся женскую спину, и едва не упал, споткнувшись о покрытую мхом и плесенью плиту. Потирая ушибленную ступню, он склонился ниже. Бледные лучи выхватили из темноты истершиеся буквы, и Хонджуна прошила холодная дрожь. Он наконец-то вспомнил, что именно скрывалось за перелеском у реки — и наконец-то рассмотрел выросшие вокруг очертания памятников и покосившихся надгробий. Хонджун стоял на кладбище. Пригнувшись за высоким позеленевшим камнем, он наблюдал, как госпожа Пак приближается к одному из памятников, опуская букет подле, и запоздалый стыд разгорался все сильней, испепеляя каждую клеточку напряженного тела. До чего же абсурдная ситуация! Эта женщина всего лишь хотела почтить память кого-то близкого, надеясь побыть наедине со своим горем — а Хонджун бесцеремонно вторгся в ее личное пространство, вновь пойдя на поводу у своей поспешной опрометчивости. Коря себя последними словами, он привалился спиной к камню и зажмурился, не желая и дальше нарушать чужого уединения. И когда только он научится думать прежде, чем что-либо делать? Снова рубил сгоряча, снова позволил своим глупым выдумкам взять верх над здравым смыслом — и снова остался в дураках. Что ж, вот ему и урок на будущее: впредь он не станет лезть в то, что его не касается, ставя себя в столь нелепое положение. Осталось лишь дождаться, когда госпожа Пак покинет кладбище, и Хонджун сможет вернуться домой, оставив воспоминания об этом позоре позади. Спустя несколько минут самообличения Хонджун решился открыть глаза. Похоже, он остался один: бесстрастный свет луны озарял опустевшую опушку, поблескивая в росистых чашечках цветов и выжигая на земле длинные угольные тени. Морщась от болезненного покалывания в ногах, Хонджун выпрямился. Пора было уходить — но что-то останавливало его от нового шага, магнитом притягивая к неприметному надгробию неподалеку. Да, он обещал себе не соваться в чужие дела; но ведь он уже здесь, совсем рядом, прошел такой долгий путь — и что такого уж дурного в том, чтобы взглянуть хотя бы одним глазком?.. Задержаться здесь всего на одну минуту — а затем со спокойной душой отправиться обратно в свой тихий уютный дом к заждавшимся его родителям. Оскальзываясь на траве, Хонджун бросился к неизвестной могиле, смахнул с выбитой в камне надписи опавшие лепестки — и оцепенел. Колени вдруг подкосились, и Хонджун осел на землю, не чувствуя вмиг пропитавшей ткань шорт влаги. Строчки надгробия поплыли перед глазами. Потому что того, что он видел, не могло существовать в реальности. Потому что Пак Сонхва не мог быть тем, кто покоился под этим выщербленным ветром и временем памятником. Хонджун не знал, сколько он просидел неподвижно, прокручивая в голове невозможные слова эпитафии. Значение прочитанного доходило до него медленно, будто во сне. Подняв дрожащую руку, он коснулся надгробия, втайне надеясь, что оно рассеется бесплотным видением, но каменная крошка осыпала пальцы, опалила кожу ледяным огнем, обнажая неумолимую правду. В сущности, отрешенно подумал Хонджун, он знал ее много раньше — знал и не хотел верить, хватаясь за каждую неубедительную отговорку здравого смысла. Сейчас все его сомнения исчезли разом, сменившись обреченным принятием — и страхом. Неужели он сошел с ума? Содрогнувшись, Хонджун резко подорвался с земли; кинулся, спотыкаясь и покачиваясь, к едва различимой в траве дорожке. Нет, этого просто не может быть, это полнейший бред — ведь он целый год подробно изучал все возможные психические недуги, он заметил бы, не смог бы не заметить своего зарождавшегося безумия! В его роду не было ни сумасшедших, ни хронически зависимых, сам Хонджун ни разу не прикасался к наркотическим веществам, не страдал от вспышек агрессии и мании преследования, а чувства, что испытывал он в присутствии Сонхва, были слишком яркими и осязаемыми, чтобы объясняться лишь игрой больного разума. Хонджун был издерган и напуган — и все же он был здоров; а значит… значит… Задыхаясь и смаргивая катившийся со лба пот, Хонджун остановился и обернулся к темневшим позади очертаниям кладбища. Небо окончательно заволокло тучами, и в этом зловещем мраке он почти готов был увидеть парящую над могилами призрачную фигуру — но не увидел ничего, кроме выжегших сетчатку строк, мелькавших перед глазами. Строк, гласивших о том, что Пак Сонхва скончался в возрасте десяти лет. Выходит, Хонджун и в самом деле повстречался с привидением.

***

Дороги до дома он не помнил — мысли мельтешили в голове, наскакивали друг на друга, не давая сосредоточиться на окружающем. Кажется, он все-таки упал, поскользнувшись на мокрой от накрапывавшего дождя земле: разуваясь на пороге, Хонджун заметил на коленках перепачканные грязью ссадины. Или, быть может, он ушибся тогда, когда сидел в ступоре перед надгробием своего возлюбленного? От воспоминаний об увиденном Хонджуна снова затрясло. Пошатываясь, как во хмелю, он поднялся в свою комнату, нисколько не заботясь о скрипевших под тяжелыми шагами половицах, кулем рухнул на постель, не замечая пощипывавшей ранки боли. На него навалилось тупое равнодушие. Несколько минут Хонджун безучастно пялился в потолок, исполосованный дождевыми тенями; наконец он нащупал на тумбочке телефон — и, припомнив еще кое-что, открыл непрочитанные сообщения. +82 (41) 762-…. 21:03 Привет, это Чонхо, брат Юнхо Насчет парня, о котором ты хотел узнать В общем, я посмотрел списки учащихся и поспрашивал в клинике, от которой у нас направление, и никого с таким именем и датой рождения не нашел Но я вспомнил, что видел его еще кое-где Когда разбирал архивы в морге Рука Хонджуна дернулась, и он едва не уронил телефон себе на лицо. Растирая одеревеневшие пальцы, он перекатился на живот и попытался сконцентрироваться на зарябивших вдруг строчках. Мы на практике перебирали всякие старые протоколы вскрытий, и мне запомнилось, потому что по детям они нечасто встречаются, а когда Юнхо позвонил, я посмотрел еще раз Так что да, человек с такими данными погиб примерно десять лет назад в возрасте десяти же лет, как я понял, в основном от отравления угарным газом во время пожара Подробностей этого самого пожара там не было, но в месте рождения и жительства указан твой поселок Ты уверен, что хотел узнать именно о нем? Может, ты ошибся, или Юнхо что-то неправильно передал? Хонджун тихо застонал, зарывшись лицом в подушку. Шок и потрясение, которые он испытал на кладбище, отступили; теперь в груди почти физически жгла безысходная горечь. Еще один удар, еще одно неопровержимое доказательство — чего? Безумия Хонджуна — или же существования потустороннего мира, откуда ему явился погибший десять лет назад Сонхва? Его возлюбленный, его прекрасный сон, ставший явью… ребенок, запертый в плену горящего дома, которого ему не суждено было покинуть. Хонджун почувствовал, как липкий озноб ползет по позвоночнику, будто он оказался прямо под бушевавшим снаружи ливнем. Именно этот пожар он видел всего несколько дней назад, видел так же живо, как экран телефона сейчас перед собой — вот только во сне все закончилось совсем иначе. Мог ли этот сон быть правдой? Могли ли бы стать правдой и другие сны Хонджуна, окажись он тогда с напуганным мальчиком на вершине лестницы? Слепо натыкаясь на углы, он побрел на кухню. Ему хотелось бежать много дальше — бежать от себя, от сковавшей сердце тоски, от жестокой неприкрытой истины, что открылась ему этой ночью. Бежать туда, где его вновь бы встретила улыбка живого и здорового Сонхва. Набрав воды, Хонджун залпом осушил чашку, не замечая стекавших по щекам слез. Отчего же такая ужасная судьба была уготована такому, как Сонхва? Отчего он продолжал приходить к Хонджуну во снах и наяву с образами так и не случившейся жизни? Хонджун вспомнил, как горячо целовал его юноша в безмолвии речной заводи, как уводил за собой в звездное поле, так бережно и нежно сжимая его руку — и расплакался по-настоящему, икая и задыхаясь. Сегодня он безвозвратно потерял того, кого любил — потерял, даже не успев найти. Заглушая стук дождя по подоконнику, зашлепали в коридоре шаги. Хонджун сполз на пол у кухонного стола, зажимая рот ладонью и душа неконтролируемые всхлипы. — Джун, ты? Опять не спишь до поздней ночи, давай в постель иди… — осекшись на полуслове, госпожа Ким торопливо опустилась на корточки перед сыном, заглядывая в его покрасневшее и опухшее лицо. — Что такое? Плохо? Болит что-то? — Нет, — замотал головой Хонджун, силясь выдавить из себя хоть что-то, — нет, это… Мне не спалось, и я… я… Он не договорил — рыдания снова подступили к горлу. Уронив голову на плечо матери, Хонджун зашелся слезами, не зная, как выплакать и вырвать всю бившуюся внутри боль, и госпожа Ким крепко обняла его, прижимая к себе и утешающе гладя по спине. — Ну все, все, — шептала она, убаюкивая Хонджуна, будто ребенка, — все хорошо… Это опять кошмары, да? Как в детстве? Хонджун неопределенно кивнул, все еще вздрагивая и понемногу успокаиваясь. Как бы он хотел, чтобы все это было лишь очередным дурным сном!.. Как хотел бы никогда не встречать, не видеть, не любить Сонхва — не знать, каково отдавать смерти человека, без которого уже не представлял своей жизни. Был Сонхва призраком или же галлюцинацией — не все ли равно? Он был мертв, и осознание этого, казалось, раздирало Хонджуна на жалкие клочки. Хонджун вспомнил, как часто снился ему юноша на протяжении долгих десяти лет, как он мечтал отыскать его, увидеть хоть издалека того, кто властвовал над его ночными грезами, и с трудом удержался от нового рыдания. Лучше бы он и в самом деле продолжал довольствоваться мечтами о таинственном парне — счастливом, беззаботном, живущем где-то полной и благополучной жизнью. К чему ему воспоминания о поцелуях и объятиях, к чему все те полные блаженства мгновения с тем, кто давно не существовал в этом мире? С тем, кто был навеки погребен на старом кладбище у леса. — Все, получше? — госпожа Ким помогла Хонджуну подняться, поддерживая его под локоть, и усадила на стул. — Сейчас я тебе успокоительного накапаю, и пойди попробуй уснуть, как раз под дождь хорошо спаться будет. — Побольше, — попросил Хонджун, думая о том, что никакое лекарство не сможет избавить его от пронзительной тоски. Он проснется завтра утром, будет просыпаться вновь и вновь — и каждый раз будет заново переживать горе невосполнимой и необратимой утраты. — Мам, — хрипловато позвал он немного погодя, — ты знаешь что-нибудь о пожаре, который случился тут десять лет назад? Мать удивленно взглянула на него через плечо. Ее рука с пузырьком успокоительного замерла над стаканом. — Знаю, — ответила она, помолчав. — По правде говоря, мы надеялись, что ты никогда об этом не вспомнишь и не спросишь. — Почему? — незаметно для себя Хонджун сжал подол футболки, и ткань затрещала. — Я был там? — Нет, конечно, нет, — покачала головой госпожа Ким, ставя, наконец, перед сыном стакан и опускаясь на стул напротив. — Хотя… Это было ужасно, конечно, кошмарная трагедия. Сбежался весь поселок, пытались затушить, но… было слишком поздно, так что мы просто делали все, чтобы не дать огню перекинуться на другие дома. Это было на улице рядом с железнодорожной станцией, знаешь? Там и в обычное время было довольно малолюдно, а уж ночью… А ты тогда убежал с самого утра, мы чуть не поседели с отцом, пытаясь тебя разыскать. Вернулся уже когда все закончилось — весь чумазый, майка драная… — Значит… Значит, я все-таки мог это видеть? — Может, и просто где по лесу опять лазил, — повела плечом мать. — Мы очень старались не подать виду, уложили тебя спать, как обычно — а когда ты уснул, сидели говорили об этом в гостиной, пока не услышали шум на лестнице. Ты, видно, за водой спуститься хотел, а тут наш разговор… Очень тебя это впечатлило тогда, даже в обморок упал, и кошмары как раз после этого тебе начали сниться. Мы хотели даже к психологу тебя свозить, но со временем все вроде пошло на лад. Почему ты спросил об этом сейчас? Хонджун стоит у кромки полей, но даже отсюда он слышит оглушительный гул огня, даже отсюда чувствует палящее дыхание пожара, бушующего над домом. — Я… наткнулся на вырезку из газеты, — ломким голосом отозвался Хонджун, и мать понимающе кивнула. — Кто-то погиб там, да? — Мальчик твоего возраста, — вздохнула госпожа Ким. — Вроде как, то ли проводка у них была неисправная, то ли огонь от свечи разгорелся, сейчас уже и не припомню. Кто-то заперт там, за дверью с дурацкими занавесками, кто-то ждет и зовет о помощи — но во дворе нет никого, кроме перепуганного девятилетнего ребенка. Хонджун снова — перепуганный мальчик, что стоит перед пылающим домом. Над разломом крыши взлетает сноп искр, и он пятится все дальше на трясущихся ногах. — Не могу представить, каково было его матери тогда, она в ночную смену работала, дома не была, а отец в разъездах… После этого они развелись, кажется; он уехал в город, а она стала жить со своими родителями здесь же, ее после этого никто и не видел почти. Обвязав лицо футболкой и схватив зачем-то лежавшую у крыльца мотыгу, Хонджун толкает дверь и ступает в задымленное помещение кухни. Нет, Хонджун напуган до смерти, Хонджун — лишь маленький беспомощный ребенок, что продолжает отступать, пока не разворачивается и не бежит прочь, оставляя за спиной отчаянные зовы пленника. — Неужели там не было никого, кто мог ему помочь? Почему он не вышел сам, когда увидел огонь? — Испугался, наверное. Все так быстро произошло… Пока ждали пожарных и таскали ведра, от дома одни угольки и остались, а ведь минут десять всего прошло, не больше. Хонджун доходит до лестницы и понимает, что пожар занялся на втором этаже — а поднявшись на нижнюю ступеньку, видит прижавшегося к окну мальчика. Нет, Хонджун стремглав мчится сквозь лесную чащу, размазывая по лицу слезы и не замечая хлещущих по ногам ветвей. Он не думает о том, кто ждет помощи в горящих стенах, не думает о том, чтобы кинуться к взрослым, рассказав им об увиденном. Хонджуну просто очень, очень страшно. — Джун, ты в порядке? Весь побелел, как полотно. — Да, нормально, — прошептал Хонджун, обнаружив вдруг, что его футболка вымокла от пота насквозь. — Просто… просто представил, что он чувствовал, оставшись там совсем одним без возможности спастись. Не бросай меня, ладно? Я иду, только не уходи. Хонджун ушел. Хонджун бросил Сонхва там — и Сонхва так никогда и не покинул своей роковой ловушки. — Ужасная смерть, — тихо согласилась мать, поглаживая плечо Хонджуна. — Родители не должны хоронить своих детей. — Вы, наверное, очень переживали, когда я попал в эту аварию, да? А я вел себя, как придурок, даже не поблагодарил… — Ну, мы тоже перегнули палку — с креслом этим и всем остальным, — госпожа Ким печально улыбнулась и, поднявшись, обняла сына. — Но терять того, кого любишь — очень больно, Джуни. — Знаю, — глухо ответил он, обнимая мать в ответ. Очертания охваченного пламенем дома растаяли, уступив место чувству острой давящей вины. Он ушел. — Иди, может, получится поспать, — поцеловав Хонджуна в лоб, мать отстранилась. — Скоро уже светать будет. — Ладно. Спасибо. — Хонджун слез со стула и сделал несколько неверных шагов к двери кухни. Он знал, что не сможет заснуть. На пороге он остановился и обернулся. — Я правда тебя люблю. Вернувшись в комнату, он погасил свет и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Дождь барабанил по крыше, собирался под окнами в звенящие ручьи, и этот размеренный звук наводил на Хонджуна состояние отрешенного транса — состояние, в котором он был бы рад провести остаток своих дней, не думая о юноше, что жил лишь в его снах. Нежный, спокойный, мягкосердечный Сонхва; Сонхва, учившийся на врача, Сонхва, любивший цветы, прогулки под луной и Хонджуна… Такой, каким он мог бы стать, если бы не погиб ребенком. Такой, каким непременно стал бы, если бы Хонджуну хватило смелости сделать правильный выбор. Хонджун бросил Сонхва. Хонджун жалел, что авария не подарила ему избавления.