Жертва

***

На ужин был пересоленный рис и недосоленная котлета. Всё бы ничего, блюда дополняли бы друг друга, смешавшись в однородную массу. Только котлета выглядела так, словно до попадания в мою тарелку её переживали ещё двое беззубых человека, а до них, как нетрудно догадаться, ещё кто-то третий с целыми зубами. От этих мыслей ожидаемо мерзкие ощущения. Салат был вкусным. Чай с маковой булкой меня взбодрил, хоть и ненадолго. Из столовой мы с Галатеей убирались последними. Лопая пузыри уже безвкусных жвачек, мы катились к выходу, говоря о том, что из следующей вылазки в Наружность неплохо бы принести фруктовой пастилы. Я согласилась с Галатеей. Тёмная ночь, моросящие звёзды. Снег серебрится под лунным сиянием, переливается кристаллами льда. Чёрное небо, белая земля. Снежинки спят беспробудным сном до утра, укрыв двор и голые деревья мерцающей чешуёй. Оберегают, украшают. Такие ночи, как эта, – ночи влюблённых, связанные между собой горячим шёпотом, остывшим кофе и долгими поцелуями. Прощаюсь с Галатеей у нашей комнаты, она едет гулять. В коридоре слышно приглушённые голоса из телевизора, и его экран освещает лица немногих зрителей: девочки зевают, шуршат в одеяльных капюшонах, щёлкают орешки и семечки. Прелестная картина. Меня успокаивает окружающая меланхолия, потому что на втором этаже мальчишки устроили внеочередную пьянку. Их этаж будто состоит из несколько квартирок, в каждой из которых происходит свой неповторимый сюжет. Не хотелось бы оказаться участницей одной из этих оргий или стать неприглашённым свидетелем. Особенно потому, что из парней я почти никого не знаю. Зайдя в комнату, чувствую, как тишина и спокойствие тянутся следом. Бледно-пиритовым светом горит настенный ночник, из щели ванной комнаты сюда пробирается белая полоса и шум воды. Кто-то принимает душ. Светильник раздражает меня своей бесполезностью. Выключаю его и сажусь на ничейную кровать рядом с дверью, привычно заваленный кучами одежд. Наблюдаю за белой полосой из комнаты напротив; вода больше не шумит, а мокрые ступни шлёпают по полу. За окном косятся остроконечные ветки, создают видимость мрачной картины. Уснуть не страшно. Страшно проснуться и осознать, что такая чудесная ночь прошла мимо тебя очень зазря. Но для меня, вероятно, так и будет. Мирное дыхание прерывает Тень. Обнимает со спины, спадая на плечи чёрной мантией. Давно ли ты ходишь за мной по пятам? Сцепив ладони в замок, касается ими моей шеи. Я ощущаю тяжесть его рук, явное присутствие физического тела, но такого холодного... Пахнущего талым снегом и влажной землёй. Его голос звучит сквозь шелест книжных страниц и гул неспящего Дома. Сквозь шипение в трубах сточной воды и капли неисправного крана. Его голос в каждом порыве ветра или метели, в каждом вальсе лёгких снежинок и сухой листвы. В каждом моём вдохе и выдохе. – Зимние ночи к нам благосклонны... Ты скучала по мне? Трясущейся рукой прикасаюсь к его пальцам, они кажутся человеческими. Тень выдыхает с улыбкой, и эту улыбку слышно через уловимое "Хм". Он начинает тереться лицом или тем, что есть у него вместо лица, об мою макушку, дыша в неё то ли носом, то ли клювом, но определённо горбатым. Вдруг из-под двери ванной выскакивают крошечные зверята – собратья пришедшего Тени, но крайне беззвучные. В полоску света грациозно выпрыгивает олень, за ним – ещё четверо таких же и тройка запоздалых лошадок. Дверь открывается, и другие животные маячат на границах света и тьмы, небрежно путаясь в ногах своей хозяйки. Наш покой потревожила сожительница, и рассерженного Тень сдуло в противоположный угол, на охрану моей кровати. Кочевница смотрит безразлично – я молчу. Затем смотрит на Тень, вернее, на то, что можно им назвать: чернь, слившуюся с чернью, и не спускающую горящих глаз с Кочевницы. Он насторожен. Он знает, что сейчас его начнут прогонять. – Мы давно тебя не окуривали, – говорит Кочевница, открывая ящик в трельяже и забирая оттуда сигареты. – Ты их приручаешь. – Тень хороший, – собственный голос срывается на жалобное убеждение. – Не нужно его прогонять, пожалуйста. Зверята разбегаются под кровати, трельяж и неубранные тапочки, парочка из них даже проскальзывают под подошву моих кед. Я оборачиваюсь на Тень: он всё в том же углу, сверкает желтизной своих совиных глаз. Кочевница может его видеть. Или сам Тень захотел этого. Кочевница периодически озирается на него, рассматривая себя в зеркале и надевая куртку. – У меня остались полынь и можжевельник, – вздыхает она, надевая обувь в прихожей. – Я куплю на Меняльнике чертополох. Если повезёт, то и шалфей. Ты только согласись отвязать его, и я тебе помогу. Я снова оборачиваюсь на Тень в надежде, что предложение Кочевницы не слишком задело его. И, кажется, это так, потому что он застыл, словно наш разговор абсолютно его не касается, но продолжил неморгающе следить за Кочевницей. Она тоже оборачивается, но, в отличие от меня и Тени, выглядит куда более расслабленной, даже уставшей. Кочевница начинает подходить ближе, и мы обе внимательно созерцаем реакцию призрака (если сейчас его можно назвать таковым) на постороннее взаимодействие со мной. – И что ты будешь делать?.. Кому из нас был адресован вопрос Кочевницы – непонятно, пока она не взмахивает рукой, чтобы ударить меня по лицу. ...Само собой, она не сделает этого, но реакция Тени немало удивила её. И меня. Что-то заскреблось по паркету. Силуэт выгибался в углу комнаты, и это было понятно по мельтешащим в темноте глазам, как будто Тень переставлял свои конечности, хрустя и шурша чем-то громоздким – всем тем, чему в этом углу было невыносимо тесно. Звуки казались негромкими, их можно было спутать или сравнить с шумом лиственных деревьев, перебирающих на ветру своими вечнозелёными кронами и цепляющимися за пёрышки уснувших птиц. Только инородное царапанье внушало опасение и не давало погрузиться полностью в его обманчиво-завлекающий шелест. – Прыгнет? – Не знаю, – честно отвечаю я. – Хватит дразнить его, пожалуйста. Кочевница перестаёт наклоняться ко мне и выпрямляется, доставая из кармана ребристый и холодный камушек. Я сжимаю его в ладони, начиная согревать. – Он – личный страж? Повезло тебе или нет, я ещё не могу понять, – говорит Кочевница. – Будь осторожнее, призраки всего лишь притворяются жильцами. По крайней мере, в нашем понимании именно так и есть. Я благодарю её за талисман. Кочевница напоследок осматривает комнату и нас, нелепо оставшихся в темноте и блёклом свете уличного фонаря, когда этажом ниже веселье уже достигло своего пика. – Развлекайтесь. Дверь скрипит петлями и закрывается, сужая весь мир до размера этой комнаты. Чувство щекотливой тревоги набирает свои обороты, и я перевожу взгляд на Тень. К моему искреннему изумлению, он не подкрался со спины, чтобы продолжить... Продолжить что? Ощупывать меня ледяными прикосновениями и дышать в затылок? – Извини, она не со зла. Она просто волнуется, – обращаюсь я к нему, перекладывая камушек в карман джинс. – Подождёшь здесь? Тень молчит, но глаза его оживают, начиная моргать и рассматривать меня. Кажется, теперь ему более спокойно, чем минуту ранее. Я же начинаю нервничать. С чего бы? Это ведь наша не первая встреча, верно? Мы с ним виделись ещё очень давно – ещё до тех пор, как он начал наведываться в мои сны. Тень другой, совершенно. У них с братом разные голоса, разные характеры и, конечно же, мысли. ...Каким бы он был сейчас, в возрасте юного Холдена Колфилда и будь не съеден Изнанкой? Насколько бы сильно отличался от брата, или... стал бы окончательно и бесповоротно похож на него? Или не на него, но друг на друга, заимствовав от каждого по частичке и переплетя их в крепчайший канат? Вряд ли. Чувство гордости и чувство собственного достоинства – это, пожалуй, одни из немногих общих черт птичьих близнецов, которые мне известны. Наверняка их больше, но узнать точное количество не так просто, только если разговорить Стервятника. И только если воспоминания о Тени не затянут его в вязкую тоску и горькие слёзы. Я, наконец, решаюсь встать и направить в ванную, чтобы смыть с себя сегодняшний день и специфический запах Третьей спальни, который, вероятно, отчётливо проник в материю моей одежды. Не то, что бы запах был уж слишком неприятным, скорее, навязчивым и тяжёлым из-за количества того, что выделяли растения и стеклянные колбы с жидкостями на спиртовой основе. Моя голова начинала кружить через несколько минут пребывания в их комнате. Как им удалось привыкнуть? Может, пока Стервятник болел, Птенцы не рискнули открыть окна для проветривания... Зачем-то перетаскиваю обогреватель и включаю его в розетку, надеясь, что скоро здесь станет немного теплее и уютнее. Может быть, Тень тоже замёрз и хочет погреться? ...Не знаю, как-то сомнительно. Очевидно, что он большой охотник на жар и сам по себе достаточно теплолюбивый, однако восприимчив ли он к искусственному теплу так же, как и к естественному? Есть ли для него в них разница? Спрошу об этом как-нибудь позже. А пока что – только обогреватель и несчастный момент в моих объятиях. От чая или кофе Тень, скорее всего, откажется. Призраку, как и его брату, слишком интересно наблюдать за моими действиями – и с обеих сторон это наблюдение начинает походить на преследование. Ну что ж, пусть так. На самом деле, они оба достаточно дружелюбны и ведут себя не иначе, как безмятежно. Близнецы в не совсем понятной для меня гармонии с собой, но от них, от самых любимых покровителей Гнездовища, – Папеньки Птиц и Дядюшки Птиц, – вожаков Третьей, можно ожидать чего угодно. И сегодня Стервятник доказал это. Мне не было противно. В тот момент мне не была отвратительна и омерзительна эта близость. Сердце выстукивало накаляющийся ритм, просило поддаться искренности Рекса, умоляло ответить ему ещё не одним ласковым словом и осторожным прикосновением. ...Требовало замереть рядом с ним немного подольше, наслаждаясь этой близостью – невозможно ценной для нас обоих, но в особенности ценной именно для Стервятника. Но я сбежала.Что я вообще могу для него сделать? Смогу ли выполнить то, о чём попросил Тень для них обоих?.. В сумраке Леса, под взором тысячи видящих и невидящим глаз, под слухом неоглохнувших и глухих... Они – желтоглазые ангелы. Они мой покой и безмятежные сны. Видеть их улыбающиеся глаза, переполненные светом ласкового солнца... Чувствовать каждой клеткой кожи их робкие прикосновения и слышать мягкие голоса, излучающие для меня полное доверие и непоколебимое покровительство.

" – До тех пор, пока ты живёшь под одним из наших крыльев – все внешние проблемы неважны. Они рассыпаются в прах и пепел, превращаются в ничтожество, скармливая себя буйному ветру. На Изнанке и в Разломе, до границ Чернолеса и Пшеничных полей... В Сером Доме и скверном Могильнике... Тебе не спрятаться от нас."

...Так говорил Тень. Ещё однажды он сказал, что мы найдём друг друга в любом пространстве, даже если будем яростно отрицать такую душевную близость, возгоревшуюся между нами. Это – нечто столь сильно поглощающее, когда обычный день без кого-либо из близнецов начнёт казаться мне личным изувечением по сердцу. О, эти глаза... Их преданность долгу, который они возложили на самих себя, чтобы никто другой не посмел коснуться моей души. В жёлтых радужках этих глаз – хрусталь, настоящие лимонные жилки, которые плавают и летают в водовороте с другими прелестями чайного букета, раскрывая его образность цитрусовой корочки и засушенных трав, околдованных Лесом. ...Кажется, из угла вновь доносится знакомое шарканье и поскрёбывание. Тень пересел поудобнее, небрежно упёршись в быльце кровати и удивившись собственной громоздкости. Он не хочет садиться на саму кровать, почему-то. Только внимательно наблюдает за красной лампочкой на обогревателе. Я открываю дверь в ванную и включаю свет. Пока что здесь теплее, чем в комнате. Запотевшее зеркало мутнит моё отражение, и теперь я тоже совсем немного полтергейст. Тщетно пытаюсь выглядывать в этом зазеркалье силуэты мебели, а если повезёт, то и Тени. Но всё слишком размыто. Должно быть, моё неведение к лучшему, потому что Тень не горит желанием показываться вне темноты. Разворачиваюсь обратно, лицом к желтоглазому углу. Он только моргает и склоняет голову набок, заинтересованно выжидая. Я несмело поворачиваю щеколду на двери, убеждаясь в исправности замка. – Не подумай ничего плохого, но ты, всё-таки, парень. Если что-то понадобится, просто постучишься, ладно? Тень молчит. Надеюсь, услышал меня. Я запираюсь в ванной и прислушиваюсь к тишине за дверью: там хрипит обогреватель, а здесь гудят трубы. Никаких шагов. Может быть, Тень устал и послушается, задремав или терпеливо ожидая меня в комнате. Вытерев для себя небольшое окошко на зеркале, я размазываю капли воды. Под руку попадается чей-то крабик для волос, и я устраиваю его на своей голове, заглядывая в зеркало. Всё у нас было "чьё-то" и для "кого-то", уже и не вспомнишь кому и зачем покупалась конкретная вещь. Похоже на то, что только зубные щётки и бельё у нас были необщими. Я выкидываю часть одежды в контейнер для грязных вещей, чтобы на днях отнести их в прачечную. Сняв носки, я недовольно морщусь – досада того, что пол оказывается совсем не тёплый, поэтому, очутившись в душевой кабинке, я упорно настраиваю температуру воды. Не хочу слишком горячую, не хочу слишком холодную. Быстро освежиться и... Ай! Бурный поток из душевой лейки полоснул горячей водой по животу, заставив меня неуклюже пригнуться от боли и резко выставить приемлемую температуру. Пока вода хаотично омывает тело, я прихожу в себя, осторожно проводя ладонью по шраму. Вскоре шрам перестаёт колоться и, к счастью, признаков раздражения на его утончённой коже я не наблюдаю. Не болит. Не болит. Всего лишь случайность, всего лишь испуг. Ну что с тобой сегодня?.. Выкинь из головы этот страх и думай о том, что ждёт тебя завтра. ...И ждут меня сонные лица над тарелками с едой, коридорный галдёж и новые сплетни – конечно же о парнях. Парни, мальчишки, юноши... Они же дружки и поклонники, ухажёры и кавалеры. Казановы и Дон Жуаны, ферлакуры, ловеласы и тайные воздыхатели. Они же возлюбленные. Парни любят ходить голышом, не стесняясь выпирающих костей; любят ходить по комнате на руках, вместо ног, и хватать всё близлежащее ногами, вместо рук. Любят кричалки и вопилки, любят грустные и весёлые песни. Гуляют под дождём и не бояться грозы. Забираются на крышу поймать ласточек или покружить вместе с ними в небесном хороводе. Любят фильмы про инопланетян и бунтарей против общества, но и фильмы про обычных людей они тоже любят. Любят курить, когда говорят, и любят говорить, когда решили прикурить. Любят всё нужное и ненужное, блестящее и шелестящее; любят плакаты с обнажёнными женщинами и картины с сезонными пейзажами. Любят старые фотографии и новые наклейки. Им так нравится толкаться в очереди и как будто случайно сталкиваться с нами за поворотами на лестницах. Они любят дарить подарки и любят, когда мы их носим всем напоказ, а после – любят скромно отворачиваться, вздыхать и тупить глаза в пол, давая понять: "Всего-то побрякушки, моя леди. Но я принесу тебе ещё." Любят блины с мёдом и варёной сгущёнкой, любят вишнёвый компот и ягодный кисель. Парни... Парни – это запах табака и одеколона на одежде, колоды карт и мятые купюры. Это шахматные фигуры и игральные кости; это большие и хваткие ладони, как лапы гарпий; это короткие и длинные ногти, выкрашенные в чёрно-белый лак или изгрызенные до жгучих ранок. Это молчание и спокойствие, это безрассудный риск и непредвиденность; это слёзы, такие же горькие или сладкие, как наши, это хриплые или звонкие голоса, мелодичные тенор, баритон и бас. Парни – это стихи и романы, комедии и трагедии, легенды и сказки. Они любят нас, ради которых встревают в передряги, теряют друзей и близких. Ради которых прыгают с крыш, ныряют в петлю и режут вены. Мы с вами так похожи, даже если совсем разные. Сквозь шум воды и дверку душевой слышно какое-то металлическое позвякивание. Кто-то стучит по трубам?.. Или дёргает ручку в ванную комнату? Но я ведь заперла дверь со своей стороны и открыть её с другой можно только ключом, который мы благополучно потеряли несколько лет назад. А, может, этот ключ потеряли ещё прежние жильцы нашей комнаты, или ключа не было вообще. Дверь поддаётся напористости таинственного взломщика, и тот не спеша заходит в ванную. Мелькает тёмным пятном напротив помутневших от пара стен душевой кабинки, обхаживает ванную комнату влево и вправо, и к концу быстрого обхода незнакомец запирает дверь. Щёлкнул замок. С внутренней стороны или внешней?.. Я не услышала, я слишком боюсь. Неужели кто-то из мальчишек так умело проник в чужую ванную, чтобы проследить за уязвимой девушкой? Пожалуйста, нет. Пожалуйста. В горле пересохло, я медлю в своих действиях и чувствую страх оттого, что этот "кто-то" всё ещё может быть здесь. Почему Тень ничего не сделал? Почему не прогнал незнакомца или не предупредил меня? Он обиделся и ушёл? Либо сейчас произойдёт «убийство в душе», либо моя первая встреча с насильником. ...Вероятна ли надежда для спасение? Но вновь тишина, и внезапный гость не издаёт ни звука. Может быть, он вспомнил о нормах морали и решил пощадить меня. Но оставаться в душе всю ночь я не планировала... Неописуемый, первобытный страх щекочет под рёбрами, пробирая трусцой до кончиков пальцев. Что, если он прямо здесь, спрятался за висящими полотенцами?.. Высовываюсь из-за двери, готовясь ощутить ступнёй ожидаемо холодный пол, но ступаю на что-то мягкое. ...Это же тапочки. Те самые, очередные ничейные тапочки, о которых я забыла, но хотела взять с собой. – Ты напугал меня до чёртиков, – смеюсь я, обуваясь в заботливо принесённую пару обуви. – У тебя нет совести. Ты знаешь об этом, Макс? Я оглядываюсь назад, чтобы забрать своё полотенце, но на привычном месте пусто. Полотенце оказалось ближе ко мне, аккуратно сложенным на краю раковины и, выйдя из душа, я оборачиваюсь в него. На полу комья грязи и мелкие ветки, чёрные перья и ни следа от обуви или ног. Нужно будет убрать это, потому что сожители стали подумывать о моём лунатизме и о том, что я приношу землю со двора. Вот только сейчас во дворе лежит снег, а земля, принесённая Тенью, рыхлая и влажная, то есть совсем не отсюда, и мне уже заведомо известно откуда она. ...Снова добирался к Дому через непролазные дебри и чащи, такие привычные для него и такие пугающие для меня. С поверхности зеркала на меня смотрит улыбающаяся рожица, выведенная пальцем на мутной поверхности, а по спине проходит холодок. Что-то, точнее кто-то, начинает хлопать и клацать, глубоко выдыхая и возвышаясь надо мной, добавляя к этому ещё и тяжёлый металлический лязг. Уже не страшно. Я распускаю волосы, и Тень перехватывает мою руку, крепко сжимая ладонь в ладони. – Знаешь ли ты, скольких усилий мне стоит единственное прикосновение к тебе? Минутное присутствие здесь, рядом с тобой. Я люблю. Я скучаю... – Тень склоняется, приобнимая одной рукой за талию, а другой направляет мою руку, чтобы я погладила его по голове. Ни одного его движения мне не суждено увидеть, он всегда прячет что-то и сам же прячется за спиной. – Если ты тоже любишь меня, то прими мгновения этой близости. И мне не стыдно. Сейчас мне даже слишком хорошо... – Тебе приятна моя уязвимость? – Мне приятно знать, что в эти мгновения ты под моей защитой. "И властью", – добавляю я себе в мыслях. Он отпускает мою руку и мельтешит за спиной порывистым ветерком – ведёт охоту на мои родинки. К какой из них дотронуться, какую получится поцеловать?.. Тень дышит в шею и лопатки, пока я сильнее укутываюсь в полотенце, оставляя ему на растерзание только плечи. Он ведь не решится заглянуть спереди?.. – Мне нельзя тебя видеть? – спрашиваю я почти шёпотом, боясь, что кто-то мог незаметно для нас вернуться в спальню. – Я не хочу твоей смерти от разрыва сердца, – отшучивается Тень, явно преувеличив масштабы "трагедии". – Он меня видит, а ты – слышишь. Это честно. Тень медленно склоняется ниже, и я начинаю трепетать и смущаться, цепляясь за его мокрые волосы. – Пожалуйста, разреши мне... – хватка Тени крепнет, прижимая меня ещё ближе к своему холодному телу. – Я ненадолго. Закрой глаза и не двигайся. Закрытые глаза – это общий фетиш у него и брата? Но обдумать сказанное Тенью у меня не получается, потому что прямо позади он вдыхает глубже и куда более ощутимо, чем ранее, будто вбирает в себя всё тепло маленькой ванной комнаты и остатки сил, чудом выбравшиеся с ним в Дом из Изнанки. От его поцелуев и касаний на коже не расцветают синяки. Они словно лечат меня, как хирургические инструменты и помутняющий рассудок наркоз. Какой же ты холодный, Макс... Я так отчаянно хочу согреть тебя, как получилось согреть твоего брата, но ты никогда не заберёшь себе больше, чем я могу дать ему. Ты отдаёшь Рексу бо́льшую часть меня; отдаёшь с приятной тоской. О, милый Тень... Мой доблестный и храбрый рыцарь в сияющих доспехах; отважный и благородный странник, путешествующий на новые земли и в опасные миры. Стражник Древа истинны, потаённого за мраком дикого Леса и его обитателями. Твоя судьба нелегка, опасна и многострадальна, но ты был готов. Только бы брат не смог разделить твою участь, только бы брат смог познать человеческую жизнь, необременённую клеймом вечности и бессмертия. Тень убирает волосы, оголяя для себя вид на мою шею, и только лишь прикасается к ней губами, улавливая пульс. Мне волнительно, я не нахожу себе места и стыжусь его чувственности, его отчаяния по долгому теплу и недостатку любви – по такому значимому недостатку. Каждое живое создание любит ласку и, как оказалось, не совсем живое – тоже. ...Напоследок он невесомо целует в щёку и уголок губ, выпуская их мёртвых объятий. – Я скоро вернусь. Чудных сновидений, пташечка.

***

Туман кусает нежно глазки, Скрывает тропы полевые, Рассказывает он мне сказки, Как смотрят на меня слепые. Туман щекочет долго уши, Прогнав все возгласы ночные, Болтает он мне до обедни, Как слышат робкий шаг глухие. Туман перечит ночью думать, Как тянет Он лады иные, Он заставляет меня слушать, Как вдалеке поют немые. « Тень. Из окон Чернолеса »

***