Даруй мне жизнь...

Мрак в здании еще пуще загущается благодаря скверной, словно сердце его хозяина, погоде. На небе, что раньше было большим голубым, ярко-лазурным океаном, теперь сбились в пышные, слишком гнилые на вид, напоминающие все тот же дым тучи. Острые, будто медицинские иглы, капли противного мелкого дождя били по витражным окнам. Голубая мозаика, собранная из различных пластин, самых разных форм, напоминали хаотично размазанные кляксы медовых красок. Этот пазл был завораживающим, а усиливающийся ливень, кажется, только и грезил о том, чтобы уничтожить эту красоту. Есть ли смысл во всем этом? Находясь в темном заточении, в окружении бездушных служанок, садовников, домработниц. Да, сейчас все состояние родителей Шастуна перешло ему, совсем юному и невинному парню, с такой жадностью познающему этот мир. Царевич только недавно начал понимать свое тело, свои мысли, свое нутро, внутренний мир, интересы. Мальчишке всего 19, а в душе все еще 12. Но его лишили всего, в один момент, в одну ночь. Как кстати, в ту неспокойную для шатена ночь было полнолуние. Пошел третий день его прибывания в этом месте, трое суток безнадежных слез, сопель, помощи в его боли Альфреда и его желание накормить болезненно исхудавшего, совсем поникшего принца. Антон, старается выкарабкаться как может. Долгие ночные разговоры (не только ночные), огромные проблемы со сном, боль и жажда встречи вновь. Мальчик ощущал себя брошенным, одиноким, совсем маленьким в этом большом мире. Фред был его единственной целью и смыслом того, чтобы продолжить жить в этом мире, а не позорно наложить на себя руки, как это сделал бы любой человек в его ситуации. Деньги, дом, слава. Вроде все есть, но в душе такая большая черная дыра, пожирающая несчастного изнутри. Самотерзания никак не ослабевают, воспоминая о недосказанности напоминают с каждой секундой о том, какой он неблагодарный сын. Может и глупо начинать каждый раз эту тему сначала, но юноше никак не забыть: «Май. Учеба в гимназии закончена, ни капельки не на отлично. Шастун младший на целый день сбегает гулять, хотя мать наказала помочь ей с приготовлением пирога. Мальчишка считал это настолько глупым, настолько унизительным для 13-ти летнего мужчины, что про себя обозвал мать бранными словами. Глупый человечек без задней мысли несется на ласковую улицу, теплая трава щекочет голые пяточки, ласковое солнышко в Лазурном небе ярко и тепло светит, пуская на русые волосы согревающий ультрафиолет. Тоша юн, счастлив, любим, идет «против правил», полностью игнорирует запреты матери и возможность провести с ней лишний часик. — Полно будет! Еще свидимся! — говорил Шастун, еще не сломанным писклявым голосочком, хвастаясь перед друзьями своей самостоятельностью. А матушка, несмотря на такой откровенный жест неуважения, все равно встречала сына с готовым пирогом. А у шатена еще хватало наглости не извинившись, есть этот самый пирог, довольно почавкивая.» Сейчас Шастун все бы отдал, лишь бы еще раз, хихикая, испечь с маменькой сладкий черничный пирог, да просто обнять, хотя бы увидеть! Его воспоминания в прошлом, где-то во тьме и кроме него больше некому будет вспомнить задорный смех Антона, счастливые лица родителей, полные радости и недовольное фырканье юноши, когда его в очередной раз наказали. Ком из обломков столетних обид на родителей давно растаял. Как одинаково смешно и стыдно, зеленоглазый вдруг сложил все эмоции в голову и постарался хоть немного перестать винить себя. Именно в этот дождливый день Шастун младший изъявил желание спуститься вниз, в кухню. Босые ноги в мягких тапочках из шерсти горного барашка зашаркали по пыльной бетонной лестнице, с кучей трескающегося под весом чужого тела песка. Юноша жутко не любил эти лестницы, в них так сыро, как в винном погребе. Мальчишка стал напевать себе под нос спокойную мелодию нежным голосом, подходя к кухне. — Мм… Лам-лау… — шатен встал в проходе. Глаза округлились до уровня больших золотистых монет. В ушах сразу зазвенело. Тоша прижал ладонь ко рту, Чтобы не закричать от ужаса и боли. Только что сухие глаза резко намокли и мальчишка в итоге не сдержал истошного ора: — Нет! — глухой крик эхом раздался по всему дому, ударился по всем стенам и тут же прервался гулкими шагами парня, шлепаньем его тапок и хлюпаньем носа. На кухне было много стеллажей с различной посудой. Чугунные кастрюли, чайники и другие принадлежности именно для готовки были такими странными. Вроде пыльными, а на самом деле это просто такой материал. Эти крохотные бугорки — не до конца расплавленная металлическая руда. Фарфоровые чашки, кувшины, тарелочки и другая сервировочная посуда совсем иные. Они гладкие, приятные на ощупь и радуют глаз. Но с другой стороны если чугун не сделает еду, то в фарфор будет нечего класть и он не будет радовать. На толстом канате, натяженном под весом крупного мужского тела, висел Фред. Его кожа на голове стала фиолетовой, глаза сильно выпучились, покрывшись мутной пленкой, отчего их практически не было видно. Было видно то, что верхнее веко давно не соприкасалось с нижним. Все капилляры в них лопнули, а оттого от глаз тянулись слезно-кровавые дорожки, которые уже изрядно подсохли. Вокруг тела летали мухи, окружая труп со всех сторон, а изо рта до сих пор капала кровь, намешанная со слюной и пеной. Организм весь напряжён, мышцы уже отмерли и онемели, но остались в прежнем положении. Паутинистые Вены сильно всплыли на фоне мертвечины. В кухне стоял сильный смрад. Уши Альфреда чуть скукожились, а ноги и руки мертво и недвижно свисали вниз. Большое тело плавно покачивалось от легкого ветра и собственного веса. Он мертво свисал с петли, рядом отчего-то не было ни табурета, ни мыла. Тоша бросился к Альфреду, схватил его за ноги и стал трясти. — Нет! Я не могу потерять и тебя! — этот крик изрекал что-то донельзя живое, искреннее и до ужаса больное. Сердце защемило, а дыра стала только глубже. Казалось его просто больше нет и он опустошен изнутри. Брусок ели, на котором собственно и висел мертвяк с грохотом разломился, по комнате полетели щепки, а жужжащие тварины быстро разлетелись. Антон стал буквально рыдать над ледяным телом, но не трогает его, ибо не может заставить себя прикоснуться к трупу его любимого друга, что стал ему как второй отец. — Ты не мог, нет, сукин сын! — парень начинает истерично хныкать, глаза его краснеют, он сам весь становится похож на труп. Только не покачивается, а дрожит весь, судорожно пытаясь схватить его за что-то, но не может.

***

Мешки под глазами темнеют, две небесные тучи спустились на землю и уютно устроились на нижнем веке юнца. Спальная рубаха была помята, будто бы половая тряпка. Шмыганье мокрого носика уже давно сменилось тяжелой заложенностью, а некогда ухоженные волосы стали грязными и небрежно растрепанными. Сухие губы напевали лёгкую колыбель, роняя на перину под собой отслоившуюся кожу. Истощенная рука слабо держала в руках дубовую лиру. Юноша сделал ее сам, настроил сам и расписал ее тоже сам. Теперь инструмент украшает багрово-красный конь с ярко голубыми глазами. Животина скачет по полю, а вокруг него летают крохотные птички. Оставшись в одиночку, даже без так искренне любившего в прошлом его Альфреда, стало слишком тошно. Сидя вечером, в смертельном холоде, в маленькой комнате, шатен тонет в омуте одиночества, самоутешения и тут же самоугнетения. Снова темнота, теперь уже кромешное одиночество, сидя в комнате с ночи до утра. Боль протянулась черной рекой от сердца к душе и плещется отвратительным физическим дискомфортом. — Нет, надо держаться! — воскликнул зеленоглазый (хотя эти глаза, как и сам Шастун давно померкли) сам себе, собрав всю волю в кулак. Он откидывает в сторону ненужный сейчас инструмент и уже встает. Но, закрыв глаза, падает обратно на перину, уходя во мрак панической боязни, ужасной тоски и скупой надежды, в ожидании того, что сейчас все они вернутся. Его любимая Мамочка, со сдобой в руках, отец с заострённой шпагой в ножнами и Альфред верхом на добром и сытом Вампуре. Но как только глаза медленно приоткрываются, помимо привычного одиночества, мимо него пролетает жужжащий комарик, который мерзко пищит. У парня нет сил даже прихлопнуть его. Так они и сидят вдвоем.

***

Яркий пласт оранжевого, будто спелый апельсин, солнца медленно спускался за горизонт, на фоне фиолетово-розовых бликов закатного неба. Сама оболочка земли нежно голубого оттенка, а вот красивыми лиловыми оттенками плыли клубы атмосферного пара, сгущенные в одни большие разноцветные облака. Этот восхитительный во всех смыслах закат сейчас давал расслабление уставшим от темного чулана зеленым, практически мертвым глазам. Шастун медленно переступал с ноги на ногу, не спеша изучая окружающую его среду. Не с тем любопытством и жадностью, как раньше, а лишь лениво водя мутно-зелеными зрачками по двору шикарного дворца, напоминающего, по своему размеру, императорский. Его персиковые стены были идеально выкрашены, белоснежные колоны правильно отшлифованы. Окна были не такими, как в поместье Шастуна, прозрачными, словно из сахарной карамели или очень тонкого льда, который хотелось даже облизать, нежели смотреть из них. Всего было четыре высотные башни, одна красивее и выше другой. На красном куполе каждой виднелись большие, ярко-красные флаги. Здание выглядело величественно. Во дворе на земле не было газона, все было уложено обыкновенной серой плиткой, лишь в центре стоял большой фонтан, с золотистыми статуями симметричных коней, по четырем углам квадратного изделия. В самом его сердце ключом била и плескалась в разные стороны хрустальная, на вид, вода. Шастун неуверенно ступил в роскошный зал. Вокруг было просто ослепительно красиво! Белые стены, живопись и скульптуры, богатые столы с самыми экзотическими закусками, дорогие вина и настойки разного уровня хмельности. На потолке висела огромная (почти как весь зал, если честно) хрустальная, будто из утренней росы сделанная люстра. Повсюду ходили прекрасные дамы, с пышными ажурными платьями самых разных цветов, с красивым кружевом. У Каждой были забавные шляпки, с разными, модными на то время, перьями. Господа же выглядели иначе. Они были в дорогих фраках, жилетках и париках, мудрено завитых в странные прически. Помимо того каждый имел большую рубаху, девицу для солидности и бокал в руках. Все были расслаблены, смеялись, аристократично выпивали. Мужчины более высокого статуса стучали тростями по позолоченной плитке, а также позволяли себе сделать колкие замечания тому, кто поскромнее одет. Юноша всегда отвергал это общество, оно было слишком напыщенное. — Вы слишком много о себе думаете, мистер Мюллер — с сухой насмешкой произносит юный принц, сидя в кромешном одиночестве. Он наблюдает за компанией уж слишком толстого мистера Мюллера, его супруги и дружков. Лишь вино ему сладко, ведь оно помогает забыться. Уйти в другой, сказочный мир, где возможно встретить самого настоящего вампира! Ведь наверное, только упырь из темного леса может подарить то, о чем он то ли грезил, то ли хотел, то ли просто слишком серьезно думал. Смерть. Что вообще такое смерть? Вечный покой, утрата существования в этом никчёмном мире, полного одиночества. Ведь вокруг него и в правду никого, совсем пустота. Самые близкие люди (и не только) познали этот своеобразный дзен. Ведь гибель — это полное опустошение, удовлетворение и покой, ведь больше ни что плохое и хорошее не тревожит. Ибо в загробном мире нечему беспокоить. Это здешние люди, ходят, веселятся, некоторые грустят, многие просто хихикают, пьяно ловя взгляд противоположного пола. Но каждый присутствующий здесь по кому-либо безусловно тоскует, скучает, мечтает о новой встречи, но этой встречи случится не суждено. Смерть протянула костлявую руку к каждому из людей, у каждого больно выцарапала частичку сердца и больше не вернет. Антон выходит из раздумий, чувствуя, как на его плечо ложится рука молодой девицы. Парень поднимает на нее взгляд и не удосуживает фрейлину даже улыбкой. — Принц Антонио? Я очень рада вас видеть здесь, ведь после недавних событий. — девушка чуть замолкает, а после начинает чуть быстрее вертеть веером у лица. Юноша облизывает сухие губы и ели видно улыбается. На вид девчушке лет 14, но выглядит она до смеха милой и уже женственной. — Не утруждайтесь, юная леди, со мной все хорошо — галантно отвечает юноша, встав со своего стула, уступив место девчонке. Ему впервые за последние время хочется улыбаться. — А Вы?.. — Анна. Называйте меня просто Анна, я из Швеции. — информирует та, а бледно накрашенных губок касается еще более смущенная улыбка. — Прекрасное имя… Ваш парфюм чудесен, а ваше платье очень хорошо подчеркивают вашу тонкую талию… — Антон впервые чувствует такое. Какое то странное стремление исполнить все ее желания, она так юна и забавна, а рыжие волосы такие необычные. — Благодарю вас, Сударь. А мне безусловно нравятся ваши часы… — девушка подходит ближе, осторожно берет ручку принца в свою и начинает с интересом рассматривать механизм. — Мы изучали их в Академии… Это Швейцарские? А заводятся ключиком, который прямо сейчас у вас на шее? — интересующиеся глаза хлопают по-детски невинно, будто бы ничего и не произошло. — Всë верно. От куда вам это известно? — с удивлением спросил Шастун. Впервые у него появляются такие эмоции к девушке и они напоминают симпатию. — Я учусь в Академии, а механизмами просто увлекаюсь, это удивительно. Всегда мечтала съездить в Англию, чтобы полюбоваться на Big Ben. — девушка улыбается еще ярче. — Вы довольно милы, Анна. Не хотите исполнить со мной танец?.. — осторожно предложил старший, на что Анна хитро отвела карий взгляд. — Я подумаю над вашим предложением, сударь. Веселитесь, а мне нужно идти. Но мы обязательно встретимся. — и девушка скрывается в толпе, не оглядываясь. Она не возвращается через час. Через два. Парень осознает, что этот легкий флирт закончился лишь общением. За окном уже давно затемно, совсем скоро ровно полночь. Антон, осознавая, что дальше здесь находится бессмысленно, ибо разговоры про революцию и женщин ему не интересно, уходит. Его сапоги медленным шагом ступают к конюшне, где отдыхает его новый конь. На улице совсем никого, полная тишина, все внутри. Небо ярко-черное, в нем тонут белесые звезды, но помимо них горят еще две, ярко голубые, почти лазурные. Юноша не спеша идет в сторону скакунов, но отчего то чувствует на себе взгляд. Резко обернувшись, кроме ящерицы Шастун не видит никого. Парень все-таки идет дальше, но почему-то в голове всплывает силуэт чего-то нехорошего. Извилистый силуэт сейчас сидит на пике самой высокой башни. На нем — размашистый черный плащ. В его руке золотой, полностью гладкий кубок с чем то красным, вроде вина. Он сам бледен, как смерть, хотя по сути он есть сама смерть. В кромешной тишине, от которой звенит в ушах, вдруг раздается хриплый, низкий, басистый смех. Такой злобный, насмехающийся. Он здесь Бог. Шастуна передергивает, он тут же начинает оглядываться по сторонам, тяжело дышать. По спине от этого ужасного, пугающего, леденящего душу смеха начинают бежать крупные мурашки. Младший громко и тяжело дышит и начинает буквально орать: — Кто вы?! — голос дрожит неприятно, просто отвратительно. Он сейчас как напуганная, совсем маленькая девочка. Руки Антоши начинают дрожать, а сам он судорожно крутит головой, в поисках того, кто же это. Включается инстинкт самосохранения. — Выходи! За спиной вдруг что-то резко грохочет. Антон буквально застывает на месте, резко обернувшись. Перед ним встает он. Высокий, темный мужчина, в нем чёрное всё. Рубаха, чудесный фрак поверх нее, брюки, туфли, размашистый плащ, острая щетина. Только кожа бледна, молочно-белая. А его глаза… Два огромных, ярких голубых сапфира. Элегантная рука сжимает у себя все тот же бокал с нетронутым содержимом, а вторая рука укладывает брюнетистые волосы назад, хмыкнув. В темноте блеснули до боли в глазах острые клыки. — Ну здравствуй, Антон. — голос его хриплый, низкий. Вампир начинает расхаживать вокруг своей жертвы, улыбаясь до неприязни уверенно, потерев языком один из своих зубов. Он отпивает из бокала бордовое нечто, а после все с таким же насмешливым взглядом смотрит на принца. — Что это?.. — мальчишка начал почти пищать, все также не отмирая. Как кролик, при виде ядовитой гадюки. — Я люблю кровь девственниц, это деликатес. — самозабвенно говорит вампир, расхаживая медленными шагами вокруг такого беспомощного Антона. Он сейчас слишком уверен в себе, чтобы останавливаться. Вся эта жизнь — его игра. Он кукольник всех этих марионеток. Самая любимая кукла сейчас стоит, дрожит и не может пошевелиться. — Анна слишком много себе позволила. Она разбудила в тебе новые эмоции, а так делать нельзя. Она посмела призвать к себе твое внимание без моего разрешения. Глаза Шастуна раскрываются еще шире. Он с ужасом смотрит на кровь и чувствует, как отвратительный ком станет в горле мертвой тушей. — Это?.. — Да, мой хороший. Это твоя новая. Хах, точнее уже бывшая подружка. — улыбка снова приобретает насмешливый характер, а после этого отвратительный, но звонкий смех скребёт его барабанные перепонки сарказмом этих эмоций. Глаза Антона на секунду темнеют пленкой ужаса. Эта маленькая, невинная девочка была жестоко убита гребаным ублюдком! Он хочет было просто расцарапать это бледное лицо, но мужчина, будто прочитав его мысли, нахмурился недобро. «Деликатес» полетел в сторону и разбился с трескающимся звуком. Неизвестный впился острыми, звериными когтями в шею Шастуна, сжал ее и приподнял. Мальчишка завыл от боли. — Наигрался со смертью? Кто тебе, смертный, позволил залезть в мой мир? Хочешь, чтобы еще кто то умер из-за твоих детских игрушек? — вампир говорил стальным голосом, словно его голосовые связки сделаны из железных прутьев. — Ах, я же забыл. Ты одинок, совсем один в этом смертном мире… Потому что смерть — это тебе не шутки и не сказочки. Поиграть решил? Даму пиковую нарисовал, с костями гнусного слуги поиграл, собаку закопал, пытался меня вызвать. Только если я не показался, это не значит, что меня не было. — голубоглазый примкнул сначала языком к чужой шее. Он провёл сухим, шершавым языком по коже, как бы пробуя ее на вкус, а после этого впился острыми зубами в мягкую шею. Антон не кричал. Он не упирался, и не дергался. Этот вампир взял за какую-то точку, не позволяющую мальчишке двигаться, а укус был совершенно безболезненным. Но вот только того, что кровь покидает его организм, принц не почувствовал. Он лишь сжал зубы. Упырь отдалился и швырнул мальчишку на пол. — Все еще жаждешь смерти? Или тебе достаточно? — гламурный мужчина сказал это слишком бесчувственно. Будто принц — обычный холоп. Бесчувственный черный силуэт облизал свои клыки, слизывая кровь Антона прямо с них. В его глазах была одна сплошная брезгливость, отвращение и гнев. — Достаточно. — младший это почти сипит, еле слышно, схватившись за шею, чувствуя, как сердце бешено стучит, кажется, сейчас просто вылетит. — Я даю тебе семь лун. На восьмую, в новолуние, я явлюсь к тебе и будь любезен выбрать. — мужчина достал из-за пазухи платок и начал протирать сухие, безжизненные руки, с уже нормальными, короткими ногтями. — Либо ты получаешь желанную смерть в страшнейших мучениях от меня. Я буду долго-долго пытать тебя самыми страшными насильственными способами, а потом, за резвость к тому миру, отправлю прямиком в ад. Поверь, я могу. — брюнет подошёл к воющему от боли в шее помеченному юноше и еле чувствительно коснулся его головы. — либо живи для меня. На этих словах дитя тьмы буквально растворяется в ночи, но отчего-то принц также быстро, как и кровопийца оказывается в своей постели, в полной темноте и одиночестве. Без сознания…