Удерживая огонь

Щёлкнули садовые ножницы – подставив корзинку, Вергилий проводил взглядом упавший на дно бутон. Мама сегодня решила подстричь розы – в последнее время увядших цветов на кустах стало гораздо больше. Она считала, что дело в холодных ночах, а иногда говорила о каких-то вредителях и средствах, которыми пытается их вывести. Сетовала, что в худшем случае розарий может совсем опустеть, потом снова находя какой-нибудь чудодейственный метод его спасения. Ничерта не смыслящий в цветоводстве Вергилий слушал, соглашался и, конечно, помогал, когда она просила. Дело это сложным не было, но он не отказывал, хотя раньше, бывало, мог и упереться, считая более важным спарринговаться с отцом или отправиться с ним истреблять забредших в окрестности низших. Ножницы снова щёлкнули, срезав подсохшую веточку. Мама тряхнула головой, затем попыталась сдуть выбившуюся из низкого хвоста прядь, а когда та не подчинилась, сдалась, сделав это руками. Затем заметила задумчивость сына. – Что-то не так? Вергилий неубедительно пожал плечами, дожидаясь, когда мать вернётся к делу. Щёлк. Проговорил: – Мне снился сон. – Если он не выходит из головы, просто расскажи его, милый. Тебе сразу станет легче. – В том-то и проблема. Сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить. – Ох, просто записывай сны сразу после пробуждения, пока память свежа, – сказала она, и её пальцы вдруг нервно обвили его запястье, холодные и цепкие. Он едва не дёрнулся. – Но если это был кошмар, то, может, и хорошо, что всё позабылось. Она отпустила его, будто спохватившись, и продолжила обрезать куст. Её движения стали резкими, почти рваными. – Нет, не кошмар, мне кажется. Просто ощущение такое… Она повернулась к нему, и от тревоги в её глазах сжалось сердце. – …незавершённости, – всё-таки выдохнул он. – Незавершённости? – она медленно улыбнулась, и улыбка её, слишком натянутая, никак не смогла бы его обмануть. – Главное, что здесь, в реальности, всё совершенно, милый. Абсолютно совершенно. Щёлк. Ещё одна ветка упала в корзинку. Мёртвая. – Ты права. Я слишком надумываю. На цветок приземлилась пчела, и Вергилию, разглядывающему чёрно-жёлтое брюшко среди алых лепестков, показалось, что время здесь остановилось, что родительский особняк стоит, накрытый куполом, за пределами которого вообще ничего не существует. Вот оно, настоящее – в солнечном свете, припекавшем макушку и игравшем в маминых волосах, в низкой табуретке, на которой она сидела, в её нежных, но уверенных руках, орудующих ножницами, в запахе скошенной травы и тяжёлой влажности воздуха, в ряске, затянувшей прячущийся за дубом маленький искусственный прудик. Он подумал об этом и успокоился. Теперь всё было хорошо. – Кажется, будет дождь, – вымолвила мама. Он подтвердил: – Угу. Духота. Вергилий оставался в саду, пока из дома не показался Спарда, ожидающий сына на тренировку. Хотелось показать себя, поскорее отца убедив: он достоин унаследовать фамильные мечи, достоин стать следующим Тёмным Рыцарем. Всё в Вергилии бурлило, когда он думал о том, когда его сочтут готовым, но долгожданный миг не наступал, очевидно, ровно как и не достигали Спарды горячие уверения в собственной готовности. Вместо отцовского наследия – тренировки, вместо демонического оружия – самый обычный человеческий меч. Вот с чем приходилось мириться, убеждая себя: всему своё время. Тренировка закончилась быстро. Казалось, он просто моргнул – и вот уже сидел за обеденным столом. Во главе, как обычно, был Спарда, мама расположилась напротив Вергилия, ножом надрезая хорошо прожаренный стейк. Ничто, кроме постукивания столовых приборов, не нарушало покоя. Стоящие в соседней комнате часы с маятником пробили четыре раза, а потом отец заговорил: – Сегодня вечером я познакомлю тебя кое с кем, сын. Тебе это пойдёт на пользу. – О ком ты? Значит ли это, что к ним домой кто-то явится? Они давно не принимали гостей – и хорошо. Скопления людей раздражали. – Мой бывший ученик. Он даст тебе несколько дополнительных уроков. – Разве существует что-то, чему бы ты сам не смог меня обучить? – Не недооценивай полезность взгляда со стороны. – Спарда отпил вина, монументальностью своего спокойствия напоминая фьорд. – Я могу тысячу раз обучить владению клинком, но настоящим воином тебя сделает не это, а умение адаптироваться. Спорить с отцом, когда тот уже принял решение, входило в персональный список самых бессмысленных занятий по мнению Вергилия. Это никак не отменяло факта, что иногда поспорить всё-таки хотелось – в том числе и сейчас, – но несогласие удалось сдержать и запихнуть поглубже. В конце концов, к ним ещё не приходили отцовские знакомые. – Обязательно надень свежую рубашку на встречу, – сказала Ева. – Конечно, – ответил он. Когда Вергилий возвращался в свою комнату, начал накрапывать дождь, пока слишком слабый, но грозивший превратиться в ливень – уж слишком свинцовыми казались затянувшие небо тучи. Окно уже покрывала слабая морось, серость с улицы просочилась в дом. То небольшое желание посмотреть, что из себя представляет отцовский ученик, совсем потеряло силы. В такую погоду бы уснуть, или зажечь светильник и почитать что-нибудь интересное. Неохотно натянув вытянутую из шкафа чистую рубашку, он подошёл овальному зеркалу на стене, желая убедиться, что выглядит аккуратно. Причесал волосы, расстегнул и снова застегнул верхнюю пуговицу. Смотрящее на него из зеркала усталое лицо вдруг оживилось, нахально улыбнулось и – как будто предыдущего было мало – подмигнуло. Вергилий оторопел: ну нет, не могло же ему показаться? Не показалось. Отражение подмигнуло уже другим глазом. – Удивлён, да? Отлично. – Вергилий из зеркала разговаривать тоже умел. – Я уж думал, до тебя не достучишься. Что бы отражение ни собиралось сказать, это у него не вышло – до того, как оно снова раскрыло рот, Вергилий разбил стекло. Он не собирался лгать пришедшей на шум матери, но вместо того, чтобы рассказать всё как есть, пробормотал какие-то невнятные оправдания собственной неаккуратности, попутно собирая разлетевшиеся по полу осколки, в каждом из которых ожидал снова увидеть не совсем себя. Но ничего не случилось. Выбросив остатки зеркала, задался единственным важным в данный момент вопросом: какого чёрта только что произошло? Нападение демона? Но никто не нападал, да и Вергилий при его появлении не почувствовал ничего подозрительного. Обычно так не бывает – отца, к примеру, он ощущал практически постоянно и успел к этому привыкнуть. Может, какое-то видение? Или ещё вариант: ему это померещилось, а теперь он очень по-человечески пытался убедить себя, что находится в добром уме и здравии. В конце концов, у него даже нет причин сходить с ума. Всё ведь нормально. Поэтому мама и не узнала, что случилось на самом деле. Размышления о здравомыслии пришлось прервать, когда внизу помимо отцовского голоса зазвучал чужой. Воспитание требовало поздороваться с гостем, засунув подальше собственные желания. Стряхнув невидимые пылинки с плеч, Вергилий сбежал по лестнице, немного замедляясь на входе в гостиную и, поймав ободряющий взгляд вышедшей навстречу матери, повторил про себя, что все отцовские решения идут семье на пользу. Оказалось, Спарда тоже подготовился к встрече. Вергилий всего раз видел его в этом тёмно-фиолетовом старомодном пиджаке – отец предпочитал чёрное. Впрочем, в этот цвет облачился гость. Высокий, практически одного роста со Спардой, он казался целиком сотканным из темноты. Чёрными и длинными были его волосы, распахнутое пальто и напоминающая тонкую броню одежда под ним. Тонкие черты лица обладали, тем не менее, необъяснимой хищностью, прозрачные глаза смотрели цепко, и при всём желании не получалось не понять: этот мужчина – не пытающийся скрыть своей природы высший демон. Вроде нечему удивляться – едва ли отец брал в ученики обычных людей, но и сородичей прежде никогда не приводил. Вергилий знал, что в Аду он считался предателем, что его ненавидели, но, как оказалось, не все. – Познакомься с Модеусом. Когда-то очень давно он обучался у меня, а теперь покажет то, что знает, тебе. Модеус – спешу представить тебе Вергилия, моего сына. С моей дорогой супругой вы, похоже, уже успели найти общий язык. Демон в чёрном явился сюда впервые, Вергилий совершенно ничего не знал о нём, так что встреча не могла вызвать много чувств. Но, обмениваясь приветственными рукопожатиями, он растерялся от распирающей грудную клетку необъяснимой радости, а вместе с ней – от столь же необъяснимого облегчения. В последнее время стало слишком трудно понимать себя. Некоторые эмоции возникали без повода, просто приходя в самый неожиданный момент и каждый раз застигая врасплох. Иногда, проводя время с Евой, Вергилий задыхался от нахлынувшей грусти – сами краски мира, казалось, в такие моменты тускнели. Порой ни с того ни с сего наваливалась обида – чаще всего это случалось рядом с отцом, но иногда и с мамой. Радость, конечно, была тоже, но негативные ощущения всегда запоминались сильнее. Вергилий не мог контролировать их появление, но мог сдержать, когда они его охватывали. Пока что этого хватало. – Мы начнём уроки прямо сейчас, – произнёс Модеус, когда они расцепили ладони. Он не спускал с Вергилия глаз, хоть и обращался к Спарде. – Будет оскорбительно тратить драгоценное время, что вы позволили мне провести в этом доме. – Ничего не имею против, – ответил отец. Ева всплеснула руками: – Надеялась, вы хотя бы выпьете с нами чая с дороги. – Не смею злоупотребить вашим радушием, госпожа, – он опустил голову в почтительном поклоне, – но долг наставника – не заставлять ученика ждать ни на мгновение дольше необходимого. Уроки, что даровал мне ваш супруг, начинались с первого мига в его присутствии. Малейшее промедление с моей стороны было бы оскорблением его методов. – Узнаю своего мужа. – Ева с улыбкой покачала головой. – Долг превыше всего, не так ли? Всё-таки вытребовав у Модеуса обещание задержаться, мама отпустила их восвояси. Незаметно обстановка сменилась, Вергилий понял, что теперь сидит на диване в библиотеке. Урок и впрямь начался слишком быстро – он даже удивиться как следует не успел. – Чему вы будете меня учить? – В данный момент – ничему. – Вергилий собирался выразить недоумение, но демон продолжил: – Для плодотворного обучения нужно подготовить почву. Мастер сообщил мне, что твой разум всё ещё в смятении. Я помогу его очистить. – Мы будем медитировать? – Для начала. Этот вид практик Вергилию был знаком. Немного разочарованный, он подчинился Модеусу, прикрывая глаза. Изначально приподнятое расположение духа сменилось лёгким напряжением и подозрительностью. Неужели всемогущий отец в самом деле нуждался в помощнике? Как-то это неправильно. Прохладные пальцы демона коснулись висков, и тело Вергилия расслабилось, налилось тяжестью, очутившись на грани сна. Голос убаюкивал. Всё, что беспокоило прежде, стало неважным – Вергилию казалось, что его качало на ласковых волнах. Даже если б в дом ворвалась толпа низших, это бы никак его не озаботило – он медленно сливался с морской пеной, прощаясь с оковами физической оболочки, и погружался в приветливо распахивающие объятия глубины. Ничто не имело значения, кроме покоя. В районе живота – странно, у него до сих пор был живот? – потянуло, и волны, прежде так ласково принимающие, начали душить. Вода заливала нос и рот, лёгкие горели от удушья. Захлёбываясь, Вергилий начал панически грести на поверхность. И проснулся в собственной постели. Сердце бешено колотилось. Напрягая память, он попытался вспомнить, как вообще оказался здесь и кто переодел его в пижаму. Вот они с демоном пришли в библиотеку, потом началась медитация, а что потом? Потом, кажется, он самостоятельно пошёл к себе – ведь они закончили поздно, за полночь, – где переоделся и лёг спать. Вроде бы. Наставник его не провожал. Наставник. Всего пару часов назад он сомневался в самой необходимости присутствия Модеуса, а сейчас воспринимает его как нечто само собой разумеющееся – просто потому, что это кажется правильным. Пижама прилипала к вспотевшей спине. Не желая мириться с противным ощущением, Вергилий поднялся, собираясь привести себя в порядок, стряхнув следы кошмарного сновидения. Уже склонившись над умывальником в ванной, он плеснул в лицо холодной воды и, уперевшись ладонями о раковину, с опаской заглянул в зеркало. Ничего необычного, кроме собственного помятого лица с падающими на глаза мокрыми волосами, не увидел. Иррационально захотелось что-нибудь сказать вслух, убедиться лишний раз, что на сегодня странностям конец, но, точно назло, отражение подалось вперёд. Почти прижимаясь носом к внутренней стороне зеркала, ответило на слова, которые Вергилий не произнёс вслух. – Новый день – новые проблемы. Вергилий отпрянул, мысленно ругая себя так, будто именно его неуверенность призвала это существо. – Что ты такое? – С какой стороны посмотреть, – отражение приложило указательный палец к подбородку, – возможно, я именно то, что ты видишь, – и, заметив, как напрягся Вергилий, погрозило: – И зеркала бить не надо, в этом доме всё равно много отражающих поверхностей. – Ты не демон. Не полностью, по крайней мере. Проклятый дух? – Это вряд ли. – Призраком тоже можешь быть, но это не очень вероятно. – Давай-ка сейчас остановимся на том, что я твоё отражение, которое видит и слышит гораздо больше, чем ты. Что, слишком хорошо живётся? – Угрожаешь. – Предупреждаю. Если продолжишь в том же духе – умрёшь. Стук в дверь показался таким оглушающе-внезапным, что Вергилий содрогнулся, поворачиваясь на звук. – Всё хорошо, милый? Кажется, мамин голос. – Да, просто понадобилось в туалет. – Ты с кем-то разговаривал? Или отцовский. Наверное, он. – Я тут один. – Ты говорил. Нет, материнский. Волоски на загривке Вергилия встали дыбом, кожа покрылась мурашками. Он не понимал, кто стоит за дверью. – Да сам с собой я разговаривал, ясно? Просто собирался с мыслями после дурного сна, – огрызнулся он. За дверью замолкли. Потом послышались шаги – и воцарилась тишина. Вергилий вновь уставился на своё отражение, самое обыкновенное, не проявляющее никакого самовольства. Переведя дыхание, подошёл к двери, застыв с замершей над ручкой ладонью – в чём дело? Ему… жутко? И тут же раздражение пришло на смену дискомфорту: сын Спарды не боится. Он – хищник, не жертва. Вышел из ванной в чёрный и пустой, как глотка неизвестного зверя, коридор. Просто отлично. Кажется, именно так начинается безумие. Снова уснуть наверняка не выйдет – поначалу возвращающийся к себе, он в последний момент развернулся, отправившись в родительскую спальню. Просто проверить, не больше. Под ногой что-то чавкнуло. Вергилий поморщился, не понимая, во что мог вляпаться, но узнать этого так и не успел, по колено провалившись в застелившую пол жижу. Он попытался вскрикнуть, вырваться с помощью демонических способностей, но моментально завяз по самое горло – топь лизнула подбородок, начала затекать в уши и нос. Руки и ноги застыли намертво в поглощающем несчастную добычу веществе. Проснулся Вергилий в своей спальне, накрытый прямоугольником льющего из окна солнечного света и, прижав ладонь к пылающему лбу, отчаянно зажмурился. Снова приснился кошмар – и до чего же сильно болела голова.

***

До чего же сильно болела голова – Мэри, которой не помог ни массаж висков, ни таблетка обезболивающего из медпункта, упала лицом на сложенные на парте руки. Плевать, если на неё косились, крутя пальцем у виска. С известия об исчезновении Вергилия стерва-Эрика с прихлебателями резко потеряли несколько позиций в личном рейтинге проблем. Разумеется, Аркхам переживала – этот странный парень по-своему ей нравился, – а ещё то, где и с кем она видела его, не выходило из головы. Пугало даже. Не будь дурой. Он ведь и раньше приходил в библиотеку, но ничего не происходило, – говорила одна её часть, – он мог попасть в проблемы, скажем, по дороге в приют. Другая же твердила: таких совпадений не бывает. Вряд ли отец что-то действительно сделал, но он знает больше, чем говорит. Она боялась признаться в этом Данте, из-за чего теперь не могла избавиться от мерзкого чувства соучастия. Возможно, прямо сейчас Вергилий где-то мучается именно потому что она… Нет. Нет, это просто бред. Вергилий пропал сам, не вмешивая в это папу. А, так жертвы маньяков себя тоже, оказывается, сами похищают, и убивают заодно. Ах да, долго ещё ты собираешься игнорировать то, что последние пару дней он толком не возвращался домой? – думалось ядовито. Мэри сжала челюсти. Кололо в носу, хотелось хорошенько поплакать или с кем-нибудь поругаться. Подумалось о маме и о растущей внутри неё жизни. Если выяснится что-то ужасное, для их семьи это станет ударом. Обстановка и так накалилась до предела с тех пор, как отец прекратил приходить даже на ночёвку. С другой стороны, вскоре Мэри сама станет сестрой – только вот насколько хорошей, если до этого никак не пошевелился, чтобы помочь другому найти брата? Оттягивая неизбежное, она задержалась после уроков, раздумывая самостоятельно съездить в библиотеку и поискать там хоть что-нибудь. Впрочем, попробуй в отцовском царстве отыскать зацепки – скорее, шею сломаешь. Но всё же, она провела там много времени и, если что-то не впишется в картину, сразу заметит. А если отец разозлится, она что-нибудь придумает. Не торопясь, Мэри сложила вещи, крайне спокойно оделась, даже уходила одной из последних. Когда показалось, что в школе уж точно никого не осталось, выскочила во двор – и обнаружила, что просчиталась. Её сразу нагнали. Данте тоже оказался из поздних – поравнявшись с ней, он, засунув руки в карманы, молча побрёл рядом. С последнего разговора она не ожидала, что он будет искать её компании, но вот они здесь – вдвоём и в молчании. Данте шёл, тупо разглядывая асфальт под ногами – постепенно тишина между ними начинала становиться удушающей. Жаль, что на сей раз Мэри не могла списать поселившуюся в душе тяжесть на вселяемый в неё вторым братом страх. Сейчас он выглядел не страшным, а чертовски, бесконечно подавленным и одиноким. Изначальный план – отправиться в библиотеку одной, – начал казаться не разумным решением, а малодушием. Что она надеялась там найти в одиночку? Оправдания для отца, или доказательства, которые позволили бы ей самой решить, что можно, а что нельзя говорить Данте? Надо взглянуть правде в глаза: она просто трусиха, которая боится узнать что-то, способное разбить ей сердце. Ветер донёс отголоски смеха от группы учеников на другой стороне улицы – беззаботного, резкого, чужого. Этот звук оттеснил гнетущую тишину, врезавшись в неё как нож. Взгляд Мэри скользнул по отрешённому лицу Данте, по слегка ссутуленным плечам. От собственной нерешительности затошнило. – Ты сейчас в приют, да? – преувеличенно бодро спросил она, сразу пожелав себе откусить язык. Конечно в приют, дурында – он же сирота. Парень вроде не обиделся. – Ага, – снова повисло молчание. Когда Мэри уже поверила в завершённость их недо-разговора, он добавил: – На самом деле нет. Я пойду искать его. Где-то должны остаться следы. Она кивнула, с трудом сглотнув густую, сбившуюся в горле в комок слюну. Впереди маячила нужная развилка – ноги сами понесли к ведущей домой дорожке меж деревьев. Данте попрощался первым. – Ну, бывай. – Тебе не кажется, что Вергилий мог просто… сбежать? Ей хватило смелости не опускать глаз, внутренне холодея при виде боли, на долю секунды судорогой искривившей его лицо. – Вы все, чёрт возьми, сговорились? Он бы ушёл не один. Захотелось провалиться под землю от острого, отравляющего стыда. Отвернувшись, Мэри тщетно попыталась спрятать потеплевшие щёки. Ей нужно просто вернуться домой и позволить всему идти своим чередом. Отец не имеет отношения к пропаже. Вергилий… однажды станет просто воспоминанием, которое она и Данте понесут на своих плечах – и у неё тяжесть будет такая, что отправит её прямиком в ад. В дороге была трещина. Мэри споткнулась. Остановилась, задрав голову, прошипела сдавленное “чтоб тебя!” и, развернувшись, побежала обратно. Данте не успел уйти далеко – и лицо его удивлённо вытянулось, когда она буквально влетела в него, схватив за локоть. – Я знаю, где в последний раз был Вергилий.

***

Тренировки Модеуса неожиданно выматывали сильнее отцовских. Вергилий выползал от демона едва живой, цепляясь за мысль, что наследника Спарды не так просто сломить. Он не имел права умереть от усталости до того, как пробудит полный триггер. Тем более, после тренировок спал он крепко и без кошмаров – собственно, с каждым днём Вергилия всё меньше беспокоили всяческие странности. Ему было хорошо здесь и сейчас, в моменте – и как только он не умел раньше таким наслаждаться? Наверное, боялся стать слишком похожим на… На кого? В виске закололо. Вергилий потёр больное место, понадеявшись, что от прикосновения всё магическим образом пройдёт. Не прошло – а к вечеру даже усугубилось. Не желая кого-либо беспокоить, он выбрался в сад, на несколько часов становясь тихим слушателем умиротворяющего пения природы. Ненормальные холода отступили; воздух, душистый и пьянящий, полнился ароматом цветущих деревьев, благоухающие кроны коих и днём, и ночью отказывались безмолвствовать. При свете солнца – гудели от реющих над бутонами пчёл, под звёздами – звенели соловьиными трелями. Просто дышать всем этим, просто слушать было сладко. Он прошёл чуть дальше, обошёл дуб и устроился возле заросшего пруда. К соловьиному пению добавился хор лягушек. Ночь вообще полнилась звуками – во влажной траве стрекотали цикады, и на окутывающее землю умиротворение с неба взирала круглолицая луна. Вергилий слился с этим покоем. Он готов был никогда его не покидать, проводя вечность возле маленького искусственного прудика под струями лунного света. В воде что-то шевельнулось, но Вергилий, вопреки голосу разума, не встревожился. Чем бы это существо ни было, оно не могло навредить – в этом он не сомневался, хоть и не мог найти истоков такой уверенности. – Снова ты. – Снова я. Подумал, некрасиво будет заставлять тебя скучать в одиночестве, – заговорило отражение. – Я не скучал, а ты здесь лишний. – Вергилий шлёпнул по водной глади, наблюдая за тем, как искажает черты отражения рябь. – Не будь таким категоричным. Отражение, до этого неосязаемое, вдруг схватило его за не отведённое далеко от воды запястье, с нечеловеческой силой затягивая за собой. В разуме Вергилия вспыхнула одна яркая картинка: он утопает и лёгкие его разрывает от недостатка воздуха, однако вместо того, чтобы тонуть, он обнаружил себя в пространстве – пустом и чёрном. Юноша-отражение стоял совсем рядом, смотрящийся очень неорганично на фоне пустоты. – Где мы? – Вергилий даже подивился тому, с каким самообладанием задал этот вопрос. – Там, где о нас не узнают. По крайней мере, пока. – О, так все старания для того, чтобы поговорить со мной наедине? – протянул он саркастично. – Я бы поверил этому, будь мне года три. Отражение выразительно закатило глаза, обдавая столь ощутимой волной ехидства, что аж захотелось пару раз заломить ему по физиономии. – Что ты такое? – Я выгляжу как ты, соответственно, я – Вергилий. Настоящий Вергилий сморщился. С каких это пор он вообще тратит время на беседы с тварью-шейпшифтером? Отрезвляющая мысль побудила призвать спектральных клинков, уклоняться от которых отражение не стало. Полупрозрачные лезвия вошли в плоть, как в масло, прикалывая существо к… черноте, которая была в том числе и полом. Когда Вергилий приблизился, оно лежало, раскинув конечности, и смотрело – укоризненно, как на провинившегося ребёнка. – Если тебе есть что сказать – сейчас самое время начать. – Я не справочник, – насмешливо ответило отражение, – поэтому придётся напрячь память. – Не играй со мной. Пронзённая фигура растворилась, тут же соткавшись у Вергилия за спиной. Тот собрался дёрнуться, но крепкие руки обхватили за талию не в стремлении навредить, а в объятии. Удивительно ледяное дыхание защекотало загривок и возникло впечатление, будто сзади возвышался айсберг, а не находилось нечто, имеющее человеческий облик. Шея и плечи покрылись гусиной кожей. – Тише, – шепнули прижавшиеся к уху губы. – Ты ведь не дурак, Вергилий, сам должен понимать, что здесь что-то не так. Грудная клетка надавила на внутренности, рёбра сжали их, как тиски. Вергилий прежде не мог облечь это в слова, но в данный момент предельно ясно понял: именно этот страх жил в глубине его души, пуская корни, как ядовитое растение. Смутная уверенность в том, что он должен быть не здесь. Вместе с этим начала становиться тяжелее чужая хватка, отражение удерживало его так, словно желало раздавить. – Кто может о нас узнать? – Те, кто заточены тут вместе с тобой. Разве не очевидно? Нет, ну это уже не шло ни в какие ворота. Чувствуя, что рёбра уже на пределе, он вырвался, призывая гораздо больше кромсающих отражение, как тряпичную куклу, клинков. – Тебя уже начали пожирать, – прошептало оно. Глядя, как растворяется в пустоте тело, так похожее на собственное, Вергилий был уверен в одном: отражение ещё вернётся. Нужно рассказать отцу.

***

– Дуй домой. – И не подумаю. – Мне не нужна помощь. – А я плевать хотела. Мы идём в библиотеку моего отца! Мэри видела, как ему не нравилось, что она за ним увязалась, как он недовольно передёргивал плечами и то и дело вырывался вперёд, не дожидаясь её, не поспевающую за длинными ногами. Но отступать от цели не собиралась. Высказав свои подозрения вслух, она уже поступила наперекор всему, что делают хорошие дочери. Теперь оставалось только дойти до конца, в итоге либо успокоившись, либо узнав что-то, чего знать не хотелось. Третьего пути не существовало. Данте, отошедший достаточно далеко, вдруг остановился и с преувеличенной энергичностью объявил: – Знаешь, я возвращаюсь. Лучше подожду до ночи и проберусь, когда меня никто не заметит. – Серьёзно рассказываешь мне свои планы? Да и кто тебя из приюта ночью выпустит? – Пф, сам выберусь, мне не впервой. – Ладно, тогда во сколько? – Во сколько что? – Во сколько сюда придёшь? – Глубокой ночью, когда все маленькие девочки спят в кроватках. – Вот, значит, как? Тогда я просто здесь останусь до утра. – Ну да, а потом получишь по ушам. Слова его попали в цель. Какова будет реакция мамы, если Мэри спустя ночь отсутствия, страшно представить. Она с ума сойдёт от волнения – отец, возможно, тоже. Если, конечно, не заметит незваных гостей раньше, и тогда о затее с библиотекой на ближайшее время придётся забыть. Благо, решимость всё ещё пересиливала сомнения. – Что с того? Я ж получу, а не ты, – она обогнула Данте и сама вырвалась вперёд, – к тому же, мы с Вергилием ладим. Я хочу помочь. Он не отвечал так долго, что Мэри подумала, что осталась в этой авантюре с поисками одна. Однако Данте нагнал её – очень захотелось увидеть выражение его лица, но ради сохранения гордости приходилось смотреть только вперёд. Между ними воцарилась странная атмосфера. – Никогда бы не подумал, что Верг сумеет с кем-то подружиться. – Мы не совсем друзья. Просто друг друга терпеть нам легче, чем остальных. – Очень похоже на дружбу, нет? – Может быть, – всё-таки согласилась она. Немного подумав, тихо заметила: – У вас с братом, похоже, обзаводиться связями не заведено. – Мы нигде не задерживаемся надолго. Смысл их заводить? Оказывается, с Данте возможно нормально поговорить. Маленькое откровение для Мэри, видевшей второго близнеца более агрессивным, более… опасным. – Ну… зато вы много путешествуете. Это, должно быть, интересно, – только ей стало как-то неприятно об этом думать. Тревожно. – Отсюда тоже скоро планируете уехать? – Не знаю, – она почувствовала на себе его взгляд, – давай сначала найдём моего брата. Сегодня распогодилось, поэтому привыкшая к беспросветной зимней серости Мэри залюбовалась оранжево-розовым закатным небом, на фоне которого красный кирпич библиотеки полыхал, как огонь. За красотой этого здания стояло немало трудов – крыша имела свойство протекать, внутри облупливалась штукатурка, и это было только малой частью того, за чем приходилось следить. Отец как-то рассказал ей, как много всего приходится делать, чтобы сохранять это место в первозданном состоянии. Она впечатлилась, но не смогла избавиться от ощущения, что в библиотеке он любит проводить время больше, чем с собственной семьёй. А затем вовсе убедилась в своей правоте. Теперь библиотека могла оказаться местом похищения, а может и убийства. От таких мыслей становилось дурно. Почему она вообще допускала, что папа мог совершить подобное? Это же дикость. Он простой библиотекарь – конечно, в тех шоу про маньяков и серийных убийц, которые она тайком смотрела по телевизору, страшным человеком мог быть даже добродушный сосед или бабушка-божий одуванчик. Но всё же... это ведь её папа. Как и что они собираются искать тоже большой вопрос. Только сейчас до Мэри начало доходить, что для поисков не помешало бы иметь хоть небольшой план и, как минимум, отца отвлечь. – Может, сначала просто поговорим с ним? – слабо спросила она, уже не питая никакой надежды. – Ага, он прям-таки возьмёт и ответит. – Представляешь, обычно среди людей это так и происходит, – она встала между ним и дверью в библиотеку. – Давай хотя бы я попытаюсь, пока ты шаришься по зданию. – Думаешь, он будет настроен на разговоры? – Он меня выслушает, – Мэри не поверила в свои слова, но признаваться в этом не собиралась. Данте посмотрел на неё раздражённо и, кажется, немного беспокойно. – Ладно. Но если вдруг заметишь что-то жуткое или просто странное, сразу уходи, поняла? – В порядке будет всё, – её взбесило это беспокойство. Или, вернее, то, чем оно было вызвано. Больше не желая продолжать этот разговор, она взялась за дверную ручку. – Я пойду первая, а ты просто старайся не попасть ему на глаза. Новообретённая решительность Мэри сразу столкнулась с не пускающим дальше замко́м. Аркхам нахмурилась, но не удивилась – отец на этой неделе возвращался домой очень поздно, а порой вовсе оставался на работе до утра, закрываясь в своих кирпичных покоях, точно упивающийся уединением отшельник. Это выводило мать из себя, однако ничего не меняло. Ну, ничего. Разочарование, всё отчётливее проявляющееся на лице Данте, сменилось удивлением, когда Мэри вытащила из сумки запасные ключи. – Я присматриваю за библиотекой, когда отец в отъездах, – она провернула их пару раз в замочной скважине, толкнув на сей раз поддавшуюся дверь. Внутри привычно пахло старыми книгами, воском для полировки и пылью. Сквозняк ущипнул открытую шею поёжившейся Мэри, и она, недолго думая, застегнула ворот куртки аж до подбородка. – Ладно… – прошептала она, запирая дверь изнутри. – Он обычно в своём кабинете за книжной секцией. Попробую отвлечь его, придумаю… что-нибудь. А ты… – обернувшись, она осеклась. Данте вдруг напомнил ей учуявшего незнакомый запах сторожевого пса. Настороженный и собранный, он осматривался, даже вдохи делал медленные, будто стараясь распробовать воздух на вкус. Стало не по себе. – Я осмотрю зал и другие помещения, – так же тихо ответил он, двигаясь прочь по мрачнеющему из-за наступающего вечера коридору. – Эй, Мэри. – А? – Про странности я говорил всерьёз.

***

Победа над отражением стала ключом к возвращению – Вергилий моргнул, после снова обнаруживая себя в саду, словно никуда и не исчезал. То мог быть очередной сон, но если бы такое объяснение и успокоило Вергилия, то раньше, не теперь. Что-то непонятное происходило с ним, частью чего являлись в том числе эти видения. Чересчур убедительные, чтобы оставаться простым мороком или играми разума. О нет, это было по-настоящему, и отражение тоже было самым что ни на есть настоящим. На мгновение Вергилию вновь показалось, что оно подкрадывается откуда-то сзади – вскочив, юноша заозирался. Вокруг – никого. В саду только он. В животе затеплилось не имеющее ничего общего с тревогой томление, с бо́льшей охотой заставляющее вспоминать нахальное лицо, одновременно похожее и отличающееся от собственного. Мысли вели не туда, оставляя единственную надежду на ноги, благо, возвратившие его обратно в дом. Отец ни о чём не узнал. Несколько попыток рассказать о случившемся приводили только к застрявшим в горле словам, к ванной, в дверь которой скреблись нечеловеческие голоса. То было сопротивление неосознанное, на физическом уровне, как если бы тело изо всех сил боролось за жизнь; само кричало нельзя-нельзя-нельзя, молчи! Следующие несколько дней он просыпался взмыленным, с безумно колотящимся сердцем. Однажды бездумно нащупал на своей груди цепь. Насыщенный алый помещённого в золотую оправу камня резал глаза. Отряхивая первичное недоумение, Вергилий подумал: да, всё правильно, мама в тот день отдала их нам, – и зажмурился от громыхнувшей по вискам мигрени. Кому “нам”? Почему он уверен, что амулет не один? Потому что амулеты, как и мечи, обязательно должны существовать в паре? Какая-то мысль ускользала от него, юркая и вёрткая, как песчаная ящерица. Отброшенное одеяло сползло на землю. Вергилий бросил всё как было, захваченный необъяснимым внутренним оцепенением. Прохладное дерево пола слишком чётко ощущалось под ступнями. На стене висело зеркало – точная копия предыдущего. Когда только успели заменить? Нельзя туда вглядываться, всегда есть риск увидеть в зеркальной поверхности не совсем своё лицо. И всё же, наперекор этому, желанию подойти и посмотреть было невыносимым. Нет. Он не будет. Накатила слабость. Чувствуя, как дрожат колени, Вергилий облокотился о стену. Его прошиб озноб, чем-то схожий на ощущение близости демонов – из низа позвоночника по костяному каркасу до самого черепа, – но более тянущий и липкий. – Что такое… – собственный голос прозвучал откуда-то со стороны. Оторвавшись от стены, он хотел вернуться к постели, но ноги подвели раньше, обмякшие, словно мышцы и кости подменили ватой, и земля полетела навстречу. Рухнув на четвереньки, Вергилий понял, что заглянул в уже смутно знакомое лицо страха смерти. Он всегда знал, каково это – откуда? Не хотелось умирать. Крупная дрожь била тело, в глазах уже плясали чёрные точки – нужно сделать хоть что-то. Не зная, к чему стремится и на что надеется, Вергилий воззвал ко всему демоническому, что в нём оставил отец. Только это могло укрепить его тело. Но укрепило бы оно дух? Тогда, вместе со сковавшим сердце ужасом, слабостью и неизвестностью, к нему приблизилось нечто позабытое – связно мыслить Вергилий уже не мог, поэтому потянулся инстинктивно. Воспоминание не перевернуло всё с ног на голову, не наполнило жизнь новыми смыслами, а обрело форму одного-единственного слова, воплем вырвавшегося из лёгких. – Данте! Приступ прошёл, словно его никогда не было, а Вергилий с изумлением обнаружил себя в отцовской оружейной. Всё хранящееся там казалось неважным – всё, кроме двух великолепных мечей, хранящихся на простых металлических подставках, перед которыми он сейчас стоял на коленях, как если бы там возвышались статуи почитаемых людьми святых. На украшающем эфес Мятежника черепе играли тени, а слово – неизвестное имя, – горчило на языке. Словно он, изнеженный спокойной жизнью, идиллией, о которой многие могли только мечтать, лишился части себя. Но он не знал никакого Данте – так кому принадлежало это имя? Ямато, утончённая и смертоносная, лежала рядом. Вергилий ровно в той же степени не имел понятия, почему с самого начала решил обращаться к ней, как к женщине – весьма любимой, к тому же. Это было одно из тех знаний, которые не нуждались в лишних объяснениях. Точно так же он знал, что однажды Ямато станет его, а он посвятит ей весь свой путь. Он мог бы взять катану уже сейчас, если б не отец. Мятежник тоже будет его. И это как-то неправильно. Неуклюже он сел на пятки, затем, затравленно озираясь, встал. Всё вокруг становилось похоже на лишённый логики сон. Не понимая, как вообще здесь оказался, побрёл наружу, едва волоча опухшие, тяжёлые ноги. Брошенные отражением слова упали в благодатную почву, прорастая, как следовало всяким семенам. Что-то не так, значит? Не так абсолютно всё, и это выворачивало наизнанку. Какая его часть была огорожена стеной. На миг он сумел визуализировать её, прочную и гладкую, даже коснуться смог, ощутив, как прямо под пальцами расползается трещина. Вскоре она напоминала растянутый в издевательской улыбке рот, сочащийся чем-то напоминающим смолу. Густые капли сползали ниже, собирались в подступающие всё ближе лужицы. Что это такое? Чего он не знает? Выскочил из оружейной в каком-то беспамятстве. Ему казалось, что за ним ведётся погоня, с которой нужно сразиться, хотя вокруг не было ни одной угрозы. Он хотел найти Данте, но не знал, кто это, просто подсознательно уверенный, что встретиться с ним необходимо. Путающиеся, похожие на кашу мысли сумели сформировать одну цельную: они увидятся, если Вергилий выйдет из дома. Всего-то осталось добраться до выхода, да толкнуть дверь. Тебя уже начали пожирать. Вспышка боли и сгибающей в три погибели слабости, чернота в глазах – теперь Вергилий оказался за столом, на застеленной белой скатертью поверхности которого стояла пустая тарелка. В гостиной тикали часы. Всё неправильно – теперь он осознавал это так ясно. За другим концом стола сидел Модеус. Вергилий неосознанно выпрямил спину, глядя в сосредоточенное лицо, заодно напрягая разум, позволив тысячам размытых образов задержаться, заполнить его. Проговорил на выдохе: – Ты не должен здесь быть. – Твой отец пригласил меня. – Он никогда не рассказывал о своих учениках, – трещина ветвилась сильнее, покрывая стену, как паутина. Вергилий смотрел и понимал: глубоко внутри ему хотелось, чтобы эта идиллия длилась вечно. – На самом деле тебя хотел видеть я, потому что не знаю, будет ли другой шанс. Теперь в памяти ярко проступил образ: стоящий в узком проходе вагона наставник, пообещавший возвратиться. Демоны, видно, не умеют держать слово – иначе Вергилию не пришлось бы ничего… воображать. У Модеуса на переносице пролегла морщинка. – Вот как. Теперь ты испытываешь облегчение? – Нет. Наставник кивнул, посмотрев как-то печально, и растворился, словно дым. Вместе с ним тяжесть, прежде овладевшая телом Вергилия, переместилась вовнутрь, камнем повиснув на сердце. Отец ждал в своём кабинете. Всё в этом хрупком мире готовилось к исчезновению, всё выцветало, когда забытые воспоминания восстанавливали себя. Спарда тоже был их частью. Настоящий – не этот. – У тебя всё-таки не хватило сил сохранить всё так, как есть. – Я учился у лучшего, – огрызнулся Вергилий, не ставший подавлять короткую, жгучую вспышку негодования. – Сильный смог бы защитить собственную семью. – Всё человечество. О нём я тоже должен был позаботиться, – немного помедлив, сказал Спарда, – мир демонов его бы не пощадил. – Мы должны были быть твоим “человечеством”, – выплюнул Вергилий, тут же ужаснувшись эгоистичности своих слов. Никогда такого он себе не позволял. Авторитет Спарды не подвергался сомнениям. – И как бы ты поступил на моём месте? – Предусмотрел бы всё. В конце концов, достал бы такую силу, что никакой Мундус не посмел бы даже носа высунуть из Ада. – Чем больше сила, тем выше цена. Думал ли ты, чем собираешься расплатиться? Дожидаться ответа отец не стал, пропадая так же, как чуть раньше это сделал Модеус. Хотелось кричать ему вслед, но голос замер в горле бесцветной массой, отдавая привкусом пепла на языке. Где искать мать, он знал ничуть не хуже. Он спустился в оружейную, забрав Ямато и Мятежник, а потом отправился к розарию. Уже во дворе остановился, напоследок бросив через плечо прощальный взгляд на дом. Воздух пах дымом; в окнах горел свет, мягко вливающийся в обнимавшие кирпичные стены сумерки. Вергилий задрал голову, уставившись в совершенно чистое полуденное небо: ничего не изменилось. Даже под солнцем родительский особняк оставался окутанным непроходящим вечером. Вечным, недостижимым покоем. – Я буду скучать, – признался он, почувствовав её появление. – Тогда оставайся. – Знаешь же, что не могу. Не можешь не знать, ты ведь в моей голове. – Мне это не кажется проблемой, милый. Отпусти причиняющее боль и останься здесь, где только мы с тобой. Я буду подстригать розы, ты – проводить время в библиотеке, ничто не навредит нам. Ничто не изменится. Взгляды – его мрачный и её полный надежды – пересеклись. Приблизившись, Ева обняла его, и Вергилий не противился, положив голову ей на плечо. Вот как оно могло быть. Если б мать выжила, они бы уже сравнялись ростом. Уткнувшись носом в покрывающую её плечи шаль, полной грудью вдохнул слабый запах парфюма и кожи, понимая, что на самом деле почти его забыл. – Ты не настоящая, – вспомнилось: он уже произносил эти слова. В этот раз они дались ему тяжело. – И, оставаясь с тобой, я тоже становлюсь ненастоящим. Чувствую, что исчезаю. Тебя уже начали пожирать. Ева не исчезла, объятия её не ослабли, став лишь отчаяннее. Отстраняясь, он снова ощущал себя потерянным восьмилетним мальчишкой, ребёнком, выброшенным в готовый сожрать каждого давшего слабину мир. Тоска состарила черты материнского лица, пожелтила кожу, как старый лист бумаги. – Но что у тебя осталось в настоящем, кроме боли и постоянного бегства? Ты держишься за них, носишь как доспехи, вместо того, чтобы позволить зажить, – она коснулась его намертво вцепившейся в Ямато руки. – Здесь, со мной, ты мог бы всё отпустить. – Пока чувствуешь боль – остаёшься живым, – выдохнул он, делая шаг назад. – А в настоящем у меня кое-что осталось. Ты бы поняла, если б была настоящей. Не стало и её. Вергилий в каком-то глухом ступоре смотрел на место, где исчезла материнская фигура. Нужно идти. У него осталось мало времени – с каждой минутой он чувствовал, как сложнее становится мыслить. Накатывала тяжёлая, вязкая сонливость. Сад становился по-иллюзорному хрупким, неверным, как туман, поселяя в сердце уверенность: место это исчезает, а когда оно полностью растворится, конец придёт и Вергилию. Вырвавшись за ворота, сначала он двинулся по уходящей вперёд дороге, потом сменил курс и, пробиваясь через заросли золотарника, побрёл туда, где виды казались размытей всего. Бурьян цеплялся на ноги, пытаясь удержать, вынудить обернуться, посмотреть на удаляющийся дом в последний раз, потярять уверенность. Глаза Вергилия слезились от яркого солнца. Он шёл, обрубая тянущиеся к нему стебли, а потом бежал. Воздух впереди дрожал и переливался. Однако, в сияющем мареве Вергилий увидел своё отражение, на сей раз не позволив впустую тратить слишком ценное время. Вогнал оба меча в землю, вытер лицо предплечьем, приказал: – Выходи. – Наконец-то. Двойник вышел навстречу, вальяжно засунув руки в карманы штанов и сверкая наглыми глазами из-под лезущей в глаза чёлки. – О чём задумался? – Да так, захотелось твои патлы отстричь. – Оу, так ты настолько хочешь близости? Полегче, – расхохоталось отражение, однако вмиг посерьёзнело, когда мерцание вокруг усилилось. – Ну вот, этому местечку недолго осталось. Вергилий знал о грядущем конце ничуть не хуже, но занят был другим. Повадки, внешний вид, даже улыбка – он изначально понимал, что отражение являлось тем, что из себя изображало, лишь постольку-поскольку. Оно не было истинным двойником Вергилия, но и им по-настоящему не являлось. Не являлось Данте. – И всё же, что ты такое? Отражение улыбнулось немного снисходительно. – Если скажу, что я – твой голос разума, поверишь? – Но ты не мой брат. – Я – Вергилий, – отражение подошло вплотную так, что между ними остались только мечи, – которому всего-навсего очень хочется увидеть брата снова. – Как… как я только мог забыть? Годы странствий. Вечный путь, на котором он никогда не оставался в одиночестве. Место, куда можно вернуться, и ждущий там человек. Невыносимо захотелось туда, к нему – увидеть, коснуться, понять, что он настоящий. – Так не забывай больше, – отражение не просило – приказывало. И Вергилий понял, что надо делать на подсознательном уровне, не потребовав никаких объяснений. Ямато вошла в грудь отражения с чавкающим звуком разорвавшейся плоти. Двойник даже не застонал – только содрогнулся, прислонившись к Вергилию. Задышал часто, сорванно; обратившиеся синевато-чёрными когтистыми лапами руки подцепили под рёбра, как крюки. Побелевшим губам контрастировали капли пошедшей изо рта крови. Отстранённо подумалось, что зрелище это пробуждает смутный голод. – Хорошая работа. Он не растворился так же, как семья – вспыхнул голубым, не обжигающим костром прямо в руках Вергилия. Пламя не опалило, но впиталось в самую сердцевину костей кипящей энергией и ледяной, поражающей сталью. Вергилия разрывало изнутри, но он не кричал, став единым с огнём, разросшимся, окрепшим, слизнувшим сначала заросли полевых трав, а затем вообще весь мир. Вспомнились библиотека, куб и хранивший его странный человек. Вспомнилась девчонка с разными глазами. Трещина давно превратила метафорическую стену в руины – сокрытое за ней захлестнуло Вергилия. Но ему не было страшно. Сейчас он чувствовал себя как никогда сильным. Не существовало того, что он не смог бы покорить или преодолеть – кажется, при желании он перевернул мир с ног на голову одним мизинцем. Пламя принесло изменения, покрыв тело бронёй и подарив пару распахнувшихся за спиной крыльев. От синеватой чешуи отлетали искры – пробудившееся демоническое начало торжествующе ревело, стирая иллюзию в порошок.