Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      Мне лет пять, может, шесть, и я раздражённо болтаю ногами, пытаясь дотянуться до пола хотя бы носочками. Глаза слипаются, в горле першит, за окном ещё темно. И приходится ковырять до горечи сладкую кашу, да к тому же покрывшуюся плёнкой. Хоть снег и отражает монотонное мерцание газовых ламп, светлее не становится. Зато становится тише. Задумавшись на секунду, я застыл с полуопущенной ложкой в руке. Наверное, снег – тоже дождь, только постаревший: седой и ослабший, потому такой медленный. Совсем как дедушка.       Это сейчас я замечаю смену сезонов, только когда сверяюсь с календарём в конце квартала. Но так было не всегда. Раньше наши жизни подчинялись непостижимому космическому циклу. Этот цикл разбивался на маленькие фазы, выстраивавшиеся в идеальную коперниковскую модель. Задача трёх тел давно была бы решена, если бы хоть кто-то прислушался к детям. Но их никто никогда не слушал. Особенно меня. — Пошевеливайся, а то опоздаем, — процедила мама и стукнула варёным яйцом о стол.       Ей хорошо говорить. У неё-то ложка в ладонь помещается, и сил проковырять дырку в холодном рисе хватает. Я надуваю губы, но всё же набираю полные щёки каши. Не потому что мама заставила, просто какао хочется. Зачем вообще меня кормить, если в садике уже стоит накрытый стол? Обязательно за такое предъявлю ей претензию. Но только потом: когда пойму, как у неё получается вылеплять слова из воздуха.       А пока мой протез семьи в полном составе собрался за кухонным столом. Брат верещит и раскачивает детский стул, мамин Муж закинул ногу на ногу и читает газету. Однажды я заявил, что уже взрослый и тоже могу читать газеты. Заявил всем, но понял меня только он и, потрепав по волосам, любезно уступил один из разворотов. Букв я не понимал, тем более таких странных, а потому просто сделал вид, что читаю. Он спросил, о чём говорилось в статье. Скруглённые уголки напоминали птиц, и я, не особо надеясь, нарисовал клин: — Hast du es sogar erklärt? Aber falsch… («Даже объяснил? Правда неправильно»). Ты не дельфийский оракул, чтобы по птицам гадать.       Я нахмурился и сжал кулаки. Он настороженно заглянул мне в глаза, а затем внезапно закатился добродушным смехом: — Да не переживай ты так, — пробормотал он с акцентом, который я едва разбирал. — Вот вырастешь и напишешь газету, которую я не смогу прочесть.       Отца я не видел с тех пор, как мама велела спрятаться за вешалкой. Между собой они нередко разговаривали на повышенных тонах, со мной – таким же образом, только медленно. Но в этот раз что-то явно было по-другому. Я жался к стене, и от их криков представилось, что у меня в животе помехи, как почти на всех каналах кроме первых двух. Последнее, что я слышал от отца, был хлопок дверью. На самом деле перед этим было ещё: «Дура! Положи нож». А до того только: — Делай. Если можно продать. Если нельзя – сырым жри, — так говорил отец.       Но это он говорил уже совсем до того. За несколько дней рождений до того.       Затем появился Муж мамы, а за ним и сама мама: теперь ей больше не приходилось постоянно работать, однако, если честно, этому я как раз был не очень-то и рад. А вот Муж хороший, не то, что мама. Когда она заявила, что уезжает на несколько дней, он не заставлял меня ходить в садик. После её возвращения мы, точнее он, сказал, что машина просто ни разу не завелась. Правда, за ложь нас всё же наказали появлением брата.       Кроме маминого Мужа, у меня есть ещё один друг, который никогда не ругается. Всё потому что он не слышит, говорю я или нет. Он глухой, но умеет говорить. Правда только одно слово, но для меня и этого достаточно. Ему с особой жестокостью вырвали уши и забили их песком. Мама сказала, что брата нашли в капусте, но, если он ещё раз тронет моего кролика, второй раз его найдут уже в дёнере. Но иногда я всё же завидую Зайке: все эти крики проходят мимо него.       Сегодня мама не разрешила остаться дома, и я поплёлся за её Мужем. Он как обычно приоткрыл дверь и помог мне пристегнуть ремень.       Очнулся я уже в больнице, и первым, что услышал, был плачь бабушки за дверью: «В стране крематориев сколько хошь, а гроба дешёвого днём с огнём не сыщешь».       Я не так хорошо помню, что происходило дальше, когда мы снова стали бедными. Помню, как болтал ногами в грязных белых кроссовках с развязанными шнурками и уже почти доставал до пола, а мама комкала вещи и заталкивала их в глубокие клетчатые сумки. Я хотел утешить и обнять её, но она всё время отгоняла меня прочь. Мне было её жаль. Ещё было жаль зарубки на обоях – они тоже остались дома.       Автобус остановился напротив стены, опутанной колючей проволокой. Нас всех заставили выйти, спросили, куда мы едем. Мама что-то объяснила, и нас отпустили. Уже сидя в автобусе, я почувствовал щемящее одиночество и сразу понял, в чём дело. Я попытался закричать, но только бился затылком о спинку кресла и мычал. Люди вокруг один за другим оборачивались, и мама всё крепче прижимала руку к моему рту, дышать становилось ещё тяжелее. Брат заворочался во сне: вот-вот и он тоже заплачет. — Зайка! Зайка, там. Там Зайка! — Вою я от беспомощности, — Мой… Мама!       Жена кладёт мою голову себе на живот и долго гладит по щеке. Холодное обручальное кольцо вынуждает окончательно проснуться. — И что, часто тебе снится этот сон? — Последний раз было после командировки. И вот сейчас снова, — не поднимая глаз, признался я.       Мы снова помолчали. Она положила загрубевшую от работы ладонь мне на грудь. К этому моменту свет ночника уже окончательно перестал слепить, и сонливость накатилась вновь. — Вот чего до сих пор не понимаю: ты не обратил внимание на пропажу отчима, но потеря кролика заставила тебя заговорить? — Ну, это не первый мой отец и не последний, а вот Зайка был со мной всегда. К тому же…       Она стиснула зубы и прижалась ближе: «К тому же?». — Мама тогда не выдержала. Шлёпнула меня по щеке и сказала: «Да брось ты этого урода. Будет у тебя другой, не это позорище». Ты и представить не сможешь, сколько раз из-за кухонной двери я подслушивал её разговоры. Точно то же самое её подруги говорили и про меня.       Супруга поцеловала меня в макушку и потёрлась носом о мою щетину: — Оch, Schatz («Ох, малыш»), а ты представить не можешь, сколько раз то же самое говорили мне. Но я же до сих пор с тобой.       Что было не так с ней, я уточнять не решился. Вряд ли она знает обо всех своих недостатках, но расстраивать жену попусту не хотелось. В самом деле, что бы это ни было, её я точно никогда не потеряю.       А вот газету мою он действительно так и не прочёл.

Искренне Ваш, Продавец свободы