Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      Вредный ночной редактор предложил настолько выгодные условия, что мне даже удалось уговорить супругу уволиться с подработки. Другими словами, для тонущий в новой экономической системе ячейки общества он оказался вроде как мессией. Фильтры в моей голове автоматически заменяли полинялый халат нашей гостиницы и банные тапочки на хитон c розовым отливом и сандалии.       Жена теперь ходила только на пары да зачёты, а я замечал, как розовеют её щёки и разглаживаются морщины на лбу. Нам больше не нужно было вечно вертеться и размышлять, где раздобыть денег, и в её глазах всё чаще мелькали былые искры. Она даже стала как прежде подшучивать над тем, что у меня с ребёнком будет одинаковое количество высших образований. Хотя я и опасался, что колкости со временем уступят место гнетущим родительским наставлениям, строптивый характер, на счастье или на беду, не покидает её и по сей день.       А тем временем менее тонкие, зато более провокационные насмешки коллег цвели бурным цветом, не то чтобы заслуживая долгих лет жизни: «Скажите, у вас что, совсем нет туфель?».       Не поднимая глаз от бюро, я устало закончил чужой анекдот: — Туфель совсем нет в соседнем. У нас совсем нет брюк.       Они молча уставились на меня. Парень, которого я перебил, обиженно заметил: «Вообще-то там не брюк, а платьев».       Не обращая на них внимания, я продолжал работать, как привык мой народ – неустанно. Не прошло и трёх месяцев, как пришёл очередной приказ с назначениями, в котором значилось лишь одна фамилия – моя. Пока они шутили и занимались командообразованием, я выполнял свои прямые обязанности. Мои показатели в полтора раза превышали показатели всего отдела в предыдущем квартале. Тогда-то до них и начало доходить, что я не обычный простачок с востока, герой любимых баек. Родился-то я всё же на западе.       Если сначала они только посмеивались и шептаться у кофейников, то теперь стали восхищаться в коридорах, и однажды тот самый любитель анекдотов упёрся ладонями в мой рабочий стол: — Эй! — Он почесал затылок. — Помнишь, что у нас намечается корпоратив? Ты, вроде как, часть команды. Во всяком случае, проверку медными трубами прошёл. Ну что, с нами?       Я нахмурился, но ничего не сказал. — Не переживай, скидываться не нужно. Мы в курсе, что у тебя семья, ребёнок. Всё за счёт редакции, так что приходи – отдохнёшь-развеешься, — он нервно хихикнул и потёр нос. — Клянусь, никаких остроумных этюдов на тему «восток-запад».       «Никаких остроумных этюдов», естественно, означало, что этюды будут и на повышение их качества рассчитывать не стоит. Я решил посоветоваться с женой и пообещал дать ответ на следующий день, хотя до конца так и не понял, от чего мне следовало отдохнуть. Как ни странно, она высказалась за предложение коллег: — Так в чём проблема? Иди, ты и правда много работал, — улыбнулась она и поднесла Лисёнка к моему лицу.       Не верьте книгам, что пишут, будто бы в этом возрасте у детей ещё не сформировался хватательный рефлекс. Я протянул указательный палец – его стиснула маленькая ладошка. Затем по очереди досталось моим волосам и щетине.       Я взял Лисёнка на руки и слегка подкинул в воздух: — А как же ты? Не хочешь тоже куда-нибудь сходить?       Она бледно улыбнулась: «Зря ты беспокоишься, я всегда могу попросить бабушку с дедушкой меня подменить. Просто сейчас главное – Крис. Потом уже всё остальное». — Я же вижу, ты скучаешь по работе. Никто тебя не осудит, если ты решишь вернуться.       Она грустно усмехнулась и опустила глаза: — Недавно звонила знакомая с предыдущего места. Рекомендовала меня на должность. Но сам понимаешь. Она, конечно, попросила подумать ещё, но… — Я тоже прошу тебя подумать ещё. Работу по специальности сейчас не найти, — я уложил Лисёнка в кроватку. — Хотя бы сходи. Днём в пятницу я могу остаться дома, а ты как раз познакомишься с коллективом. Потом пересменка. — Ты правда считаешь, это хорошая идея? А я вот уверена: после станет только хуже.       Я взял её за руку и решительно кивнул.       Меня встретили на пороге, похлопали по спине и, посмеиваясь, выхватил из рук почти самую дешёвую коробку шоколадных конфет. Я неохотно сделал шаг в квартиру: внутри было накурено, а сквозь дым пробивался слезоточивый неоновый свет. Пожимая руки незнакомцам, я чувствовал себя неуютно. Кто-то из них играл в бутылочку, кто-то включил телевизор на полною и подпевал передаче, кто-то танцевал. Это явно не был обычный корпоратив, и я испугался при мысли, что меня сейчас задержат, осудят и отберут родительские права. — Ну что, готов к главному?       Я почувствовал чью-то руку на плече и от громкой, лишающей способности мыслить музыки кивнул, хотя готов определённо не был. Дверь распахнулась, и, сощурившись, я увидел, как на полу даже без ковра копошился слизистый крысиный король. Почему-то в тот момент я обращал внимание на такие мелочи, как прилипший к влажным телам кусочек упаковочной бумаги. Из состояния соляного столба меня вывел всё тот же голос: — Готов? — Переспросил он, но уже не у меня: рядом стоял молоденький стажёр.       Мне объясняли, что он выиграл конкурс в своём кружке юного журналиста и в качестве поощрения должен был пару месяцев проходить практику у нас. За что наградили его я знал, но почему наказали нас – понятия не имел. Может, за это? Не то чтобы мне как профессионалу часто бывало стыдно, но тут уже перебор. Без ковра. Богу стыдно. — Ну?       Я повернул голову: совсем ещё мальчик. Если у меня возникло так много вопросов, могу только догадываться, какой бедлам творится за его зрачками. Скорее всего, он побледнел, в неоновом тумане сказать наверняка было трудно. Я подхватил его под локоть и подтянул к себе: — Мы к такому немного не подготовились. Мы на кухню, проведём свой восточный ритуал и сразу присоединимся. Одна нога здесь – другая в вас.       И, как ни странно, они с готовностью мне поверили.       Мы решили чувствовать себя как дома. Я заварил кофе, перед этим несколько раз встряхнув слипшийся в банке порошок и промыв кружки кипятком. Хозяйственное мыло у них явно было не в ходу. Оно и видно – эти вялые буржуи те ещё крепкие хозяйственники. А ведь всего пять минут назад над этой самой раковиной я держал волосы неподготовленного стажёра.       Я покосился в сторону полотенец и вытер руки о рубашку. Керамическая чашка глухо ударилась о возможно деревянный стол; я распахнул форточку и присел напротив: — Ты в порядке, детёныш? Как тебя угораздило-то? На месте твоих родителей я бы тебя не пустил.       Из-под рассыпавшейся по столу копны русых волос донеслась жалкая нечленораздельная попытка стажёра описать происходящее. Она определённо напоминала по духу его статьи, так что моё беспокойство схлынуло.       Он отлепил лицо от клеёнчатой скатерти и растерянно тряхнул головой. Я вздохнул и перевёл тему: «И как только ваш кружок ещё держится? Я думал, их все расформировали».       Он стушевался и пожал плечами, затем отхлебнул чёрный кофе и поморщился. Что-то здесь нечисто. Но это я расследую потом. — Лучше? Знаешь, а пойдём-ка отсюда. Не думаю, что кто-то заметит наше отсутствие.       Его пальцы перебирали складки скатерти: — Не могу. В общагу не пустят. — И что ты хочешь сказать? Тут останешься?       Он пожал плечами и сделал ещё один глоток, на этот раз более уверенный. — Не страдай ерундой, дурень. Переночуешь у меня. Что, в конце концов, лучше: в одном потном клубке с корректорами или на диване?       Он заглянул мне в лицо, желая удостовериться в серьёзности приглашения. Даже находясь в безвыходной ситуации, он как настоящий осси счёл бы ниже своего достоинства согласиться на предложение, не повторённое как минимум трижды. Останься с ним невежа-весси, он точно бы сгинул в складках жарких тел. Упёртый идиот, но настоящий самурай. — А Ваша жена не будет против? — Да она мне голову огрызёт, узнай, что я бросил тебя на растерзание этому седому серпентарию.       Мальчишка повеселел, вскочил со своего стула и в благодарность зачем-то отодвинул мой. Уже в прихожей, натягивая куртку, он робка спросил: — Можно поинтересоваться? Как зовут вашего ребёнка? — Вообще-то Крис, но мы называем Лисёнком. А что?

Искренне Ваш, Продавец свободы

      Паренёк, которого муж приволок, оказался довольно обходительным, хотя и таким же неподготовленным к жизни олухом, как и его старший коллега. Худющий как смерть, но сделал нам поздний ужин, и готовил он едва ли не лучше моего трудоголика. Похоже, на продукты у мальчишки денег не было совсем. На месте его матери я била бы тревогу, так что причину, по которой он всё же оказался в нашей квартире, проговаривать не пришлось.       В пять утра он робко постучался к нам в спальню. Ясное дело, мы не ответили, так что он проскользнул в дверной проём и растряс моего мужа за плечо. Всё это время он пытался не смотреть в нашу сторону, что даже тогда казалось мне уморительным. — Господин редактор! Извините, господин редактор. Не могли бы Вы открыть дверь? Если не выйду сейчас, то в офис опоздаю.       Пока супруг шарил по тумбочке в поисках очков, а парень как заведённый извинялся перед нами обоими, я бросила взгляд сначала на часы, а затем не календарь: — Куда опоздаете? Праздник ведь.       Комнату озарил проблеск облегчения. Муж зевнул и снова укрылся одеялом: «А и правда. Забыл». Парень отвёл глаза, но извиниться я ему не дала: — Остановка под окном. Автобус тут бывает раз в пять минут. Успеешь ещё уехать.       Он сконфузился. Понятно: такие всюду ходят пешком и далеко не из-за убеждений. Я снова прервала повисшее молчание: — Мальчики, вы спали часа три от силы. Ну-ка быстро по шконкам. Хоть до восьми отдохните, иначе днём от вас никакого толку.       Возразить им было нечего, так что парень ещё раз извинился и лёг обратно на диван.       Как и следовало ожидать, к утру вся бодрость улетучилась, и ни в восемь, ни в девять их было уже не добудиться. Я распахнула шторы и взяла Лисёнка на руки. Мы немного почитали, а затем отправились на кухню готовить завтрак. Раз пропустил свою очередь готовить, будет жевать блины со скорлупой как миленький. На запах он выполз первым – растёр глаза, потянулся и зевнул: — Чёрт… я пропустил, да? — Не чертыхайся при детях. Лучше иди буди мелкого алкоголика.       Он чуть ли не под руку ввёл парнишку в кухню. Оба опустились на стулья – два выпуска одной и той же газеты, но только разных лет. Три, если быть точной и считать Лисёнка.       Он поцеловал меня в щёку и молча забрал тарелки из рук, избегая лишних звуков, поставил их на стол и пододвинул одну прямо гостю под нос.       Мы так и сидели в тишине. На Лисёнка в этом отношении надежды не было ещё как минимум год. А если учесть, какого отца это ребёнок – все шесть. Газетчик-старший хмурился и катал варёное яйцо по столу, пока младший задумчиво макал пакетик в настолько крепкий чай, что им было впору вколачивать сваи. В конце концов мне это надоело: — Ну что, — обратилась я к гостю, — как первая оргия? С дебютом.       Он выплюнул чай, прокашлялся и, заикаясь, размазал слюни по лицу: — Ну…       Мы с мужем переглянулись и рассмеялись: — Господи, у вас на журфаке юмор прямо в приёмной комиссии конфискуют? Как зовут-то хоть тебя, горе луковое?