Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      Размышляя над этим сейчас, прихожу к выводу, что с самого начала должен был возмутиться и попытаться всё выяснить. Теперь мне это очевидно. Увы, тогда я чувствовал только как немеют конечности, как покрываются испариной виски и заполняется слюной рот. В глазах помутилось, но я отчаянно продолжал всматриваться в бессмысленный набор цифр, держа документ трясущимися руками.       Сотрудник паспортного стола, словно ворона, суетился поблизости и спрашивал, в порядке ли я. Пока он метался из стороны в сторону и хватался то за телефонную трубку, то за кружку с водой, я оседал всё ниже. Наконец он догадался, что нужно сделать, и кожи коснулся свежий воздух. А остолоп снова раскрыл рот для коронного: «С Вами всё хорошо?». Помотав головой, я поднялся со стула и на несгибающихся ногах поплёлся к двери.       Выйдя в коридор, я протяжно выдохнул и облокотился затылком о стену, а затем снова заглянул в паспорт, просто чтобы убедиться, что мне не почудилось.       Неделю назад я отметил день рождения, а сегодня пришёл получать новое удостоверение личности. Проблем ничего не предвещало: мою фамилию не так-то легко исковеркать. И, тем не менее, люди имеют привычку удивлять, когда меньше всего ожидаешь, а потому я на всякий случай наискосок посмотрел все графы. И вдруг кое-что привлекло моё внимание: срок действия паспорта ограничивался не десятью годами, а всего одной неделей.       Неужели на этот раз мои статьи действительно перешли черту? А, быть может, это намёк свыше, и дело снова в сердце? Должен ли я сходить в поликлинику и провериться?       Мысли беспомощно трепыхались в потоке эмоций, и каждая попытка направить их в нужное русло терпела крах. Я брёл из грота паспортного стола, а перед невидящими глазами маячил свет солнца, которое больше мне не принадлежало. Собственно, знал я, что оно светит лишь благодаря зуду в носу.       Жизнь начинаешь ценить, только когда вскоре с ней расстанешься. Если не знаете, каково это – закройте глаза и вообразите: вас нет. Не было и не будет. Тогда станет ясно. И обидно.       И я представил, кто из знакомых что скажет на похоронах, представил, как будущей весной в саду зацветут пионы, и то, как они потом завянут на моей могиле. Не растратил ли я жизнь напрасно? Люди в таких случаях, наверное, составляют список дел перед смертью. Я прикинул, какой длины он будет, и понял, что с жизнью мы были знакомы только шапочно.       Но вот вопрос: зачем же меня предупредили? А что важнее – кто меня предупредил? Были ли это всевышние власти или власти федеральные? И если второе, то просчитались они, или же на лицо всего-навсего плановая демонстрация силы?       С другой стороны, ни одна гениальная книга, кинолента или жизнь хорошо не заканчивается. Главный герой умирает на странице или экране, чтобы не умереть в нашей памяти. Если всё обойдётся, я останусь второстепенными персонажем, но кем я буду, если меня сейчас убьют? Сакральной жертвой, вот кем. Знаменосцем и Францем Фердинандом.       Немного придя в себя, я сжал кулаки: я обязан бороться до конца, это моя работа. Даже больше – моя жизнь. Я докопаюсь до правды, даже если это будет последним, что я сделаю.       Решено. Сейчас же пойду в поликлинику и перепроверюсь. Только не к тому врачу, к которому меня таскает жена – он некомпетентен. Возможно, он в сговоре с властями. Жене тоже ничего говорить не стану. Ввязывать их в это дело слишком рискованно.       Резко поднявшись с бордюра, я ощутил, как закружилась голова.       Жена мягко взяла меня под локоть и притянула к себе. Мы вышли из такси. Она подвела меня к подъезду, почти до самой двери: — Заходи, паникёр, — усмехнулась она и мягко подтолкнула. — Я в магазин и обратно. Буду минут через восемь.       Я провернул ключ и навалился плечом на мягкую обивку двери. Полоска тёплого света сочилась из кухни в прихожую. Я вошёл и в изнеможении повалился на стул. Временное удостоверение, ну конечно же… временное. Я уронил голову на руки и услышал, как по столу затанцевала тарелка. Временное. Временное, чёрт!       Подняв глаза, я различил на горизонте бутерброды из поджаренного хлеба, немного подвявшего салата и неровно нарезанной колбасы. Я потянулся за разлинованным клочком бумаги: «Для папы (и мамы, может быть). Не забудь закрыть воду. Лисёнок».       Жена неслышно подкралась сзади и обвила мои плечи. Морозный ветер, который она впустила, и холодный поцелуй на шее заставили меня оттаять. Оцепенение прошло, и я положил набитую колбасой щёку на её ладонь. А через несколько секунд услышал тихий хруст хлеба над ухом.

Искренне Ваш, Продавец свободы

— Мам, тут Моллюск из редакции звонит. У папы опять шиза, походу: сидит в посольстве Эквадора и просит политического убежища для четырёх человек и кота.       Одинокие капли ударились о раковину и затихли. Она вытерла руки о джинсы, поправила выбившиеся волосы и выглянула из-за угла: «А причина?». — Говорит, за ним охотится Интерпол.       Мама выдохнула, зачесала волосы назад и продолжила мыть посуду: — Ясно всё. Раз ужина нам с тобой сегодня не видать, найдёшь в холодильнике продукты и что-нибудь придумаешь. Сделай уроки, пока нас не будет, — она набросила тёмную потрёпанную парку на плечи. — Мам? Почему всё вот так? Мы правда должны это терпеть?       Она развела руками и потрепала меня по щеке: — Лисёнок, представь себе, его разыскивает Интерпол, а он беспокоится об укрытии для нас с тобой, Моллюска и кота. Ты боишься воров за окном, и он каждый раз приходит, точно зная, что там никого нет, — уголки её губ приподнялись и дрогнули. — Среди людей нельзя быть счастливым и не уметь терпеть. — Она немного подумала и добавила уже своим нормальным голосом. — Не все же такие идеальные, как мы с тобой.       Дверь тихонько приоткрылась, и мама скрылась в пещерной темноте подъезда.