Golden boy

the lion

Следующие несколько дней я тотально игнорировал Арчи. Прорыдав весь тот злосчастный вечер и ночь, я не пошёл на следующий день на пары. Решив дать своим нервам отдохнуть, я отключил телефон ровно на сутки, которые провалялся в постели, вставая лишь для того, чтобы покормить кота. Сам же, всё ещё время от времени вспоминая унижение прошлого вечера, я не чувствовал ни голода, ни аппетита. Злость, попеременно сменяющаяся обидой, топила во мне все остальные эмоции. Звонки и сообщения Арчи, которые впоследствии и довели меня до того, что я отключил смартфон, просто выводили меня из себя. Ни одного слова извинения, признания того, что он перегнул палку, или элементарного согласия с тем, что он поступил как свинья. Ничего из этого. Лишь пару слов о том, что так было нужно. Вот только кому это было нужно? Только ему. Спрашивал ли он моё мнение? Естественно, нет. Оттого я и злился, не желая не то, что видеть, но даже с ним разговаривать. Правда, было и то, что не давало мне покоя. То, на чём Арчи акцентировал внимание больше всего и что заставило меня в итоге мучиться от любопытства. В конце концов, не справившись с ним, я решил-таки залезть через компьютер на сайт университета и ещё раз внимательнее прочитать о том, что представляет из себя новая футбольная команда. Прошерстив сначала вкладку с командой, принадлежащей Арчи, на странице которой висело его самодовольное лицо, а следом и вкладку с остальными спортивными кружками, я наконец-то наткнулся на ссылку со словами «Американский футбол: набор в команду». Перейдя по ней, я попытался разобраться в написанном. По началу мне ничего примечательного не попадалось, так как полностью отличалось смыслом и неброскостью по сравнению со страницей, где красуется выводящий меня из себя Миллер. Кроме того, из-за того, что команда всё ещё формируется и в ней не так много участников, полноценной информации, как таковой, там не было. Однако, когда я спустился пониже и наткнулся на список тех, кто уже в команду был принят, я слегка притормозил, остановив внимание на лице, которое мне нравилось. Там-то и началось самое интересное. Информации о Микаэле было немного, однако и та, что была представлена, оказалась очень даже увлекательной. Родился и вырос в среднестатистической семье. С ранних лет занимается разными видами спорта, в том числе и американским футболом. Учился в обычной школе, в классе для детей с особыми потребностями. Благодаря хорошей успеваемости и трудолюбию быстро стал капитаном школьной футбольной команды. По специальному гранту поступил на первый курс, отучился и взял академический отпуск по семейным обстоятельствам, — что, в общем-то, я уже знал, — восстановился на третьем, при этом сразу получив приглашение на участие в экспериментальном наборе необычной футбольной команды. Финансированием же занимался фонд, который активно продвигал поддержку и организацию спортивных турниров для плохо слышащих людей. Вот и причина такого ажиотажа среди новых сплетен: Фонд. Эксперимент. Люди с проблемами слуха. Теперь и мне стал хорошо понятен настрой Миллера. Мало того, что его Величество притеснили, так ещё и не абы кто, а люди, у которых есть проблемы со здоровьем. По описанию же самого Микаэля, чья фамилия была Фишер, он являлся неглупым и очень даже способным малым несмотря на то, что имел, — как было написано чуть ниже, — первую степень тугоухости. Для Арчи всё это, скорее всего, было ударом ниже пояса, ведь он не просто увлекался футболом, он им жил. С ранних лет смотрел матчи по телевизору, а когда немного подрос, и вовсе начал посещать турниры и всевозможные соревнования со своим отцом, что не просто поддерживал, а поощрял столь ярое увлечение своего сына. Конечно, нельзя было сказать, что Миллеру всё давалось просто. Он так же, как и все ребята его возраста, старательно занимался и не пропускал тренировки, нарабатывая опыт самостоятельно. Но нельзя было и сказать, что на его пути были серьёзные трудности. Благодаря уважению, в котором купались его родители, и власти, что они имели, сам Арчи не раз получал поблажки и не совсем объяснимый приоритет в отличие от остальных своих сверстников. И ладно, если бы именно это было основной проблемой в его взрослении и воспитании. Никому бы и в голову не пришло думать о Миллере плохо, и тем более никто бы не стал его опасаться. Мало что ли бывает ситуаций, где кого-то выбирали в любимчики? Или ставили в пример для остальных? Однако, главной его проблемой было то, что во все слова похвалы или поощрения со стороны людей, которые либо боялись сказать ему «нет», либо просто хотели угодить его родителям, он безоговорочно верил. Любое доставшееся ему первое место считалось им стопроцентно заслуженным. Любая грамота, благодарность или даже достижения всей его команды всегда воспринимались им, как-то, что заслужил только он. Всё, что было сделано в команде, в первую очередь, считалось им же его заслугой. И никто не говорил ему «нет»; не пытался переубедить его в обратном. Все просто молчали, не желая злить избалованного богатого паренька, чьи родители, по их мнению, могут по одной его жалобе уничтожить не только начинающую карьеру спортсмена или опытного тренера, но и всю последующую жизнь. Слухи-слухами, конечно, но никто проверять их правдивость не пытался. По тем же причинам неудивителен был и тот факт, что Арчи, при первой же грозящей ему опасности потерять своё влияние, пришёл и не просто унизил меня, но и показал собственную надо мной власть, не забыв при этом опустить в моих глазах Микаэля, тем самым попытавшись показать своё, на его фоне, превосходство. Это было омерзительно. Любые подобные игры воспринимались мной не только, как очевидная глупость, но и как обыкновенная слабость. Хотя… Может, я и ошибался… Кто знает, что на самом деле в голове у Миллера? Может, тот, наоборот, настолько в себе уверен, что считает подобное поведение с его стороны нормальным? Или, ещё хуже, правильным. Я вздохнул. Размышлять о том, что там думает себе Арчи мне не только не нравилось, но и утомляло. Переведя дыхание и помассировав виски, я попытался отстраниться от угнетающих меня мыслей, снова вернувшись к сайту и фотографии Микаэля. На первый взгляд его лицо казалось строгим и даже холодным. Острые скулы и сжатые в тонкую полоску губы, висящие над глазами густые брови и взгляд, кажущийся тяжёлым, создавали впечатление, что он либо очень серьёзен, либо просто устал. Проскочившая в моей голове мысль, что тот, возможно, просто не хотел фотографироваться, вызвала на моём собственном лице улыбку. Я прикоснулся к экрану. Словно ведя по небесному созвездию, еле касаясь подушечкой пальца, я очертил подбородок и спустился к его крепкой шее. Провёл по выглядывающим из-под футболки ключицам и скользнул к округлым, благодаря выделяющимся мышцам, плечам. Вместе со соскочившим с края фотографии пальцем я судорожно втянул в себя воздух, ощутив резкий прилив возбуждения. От одного лишь представления, что я мог бы касаться его так в реальности, внутри меня тотчас начался пожар, а во рту пересохло. Притянув к себе ноги, я спрятал в коленях лицо и задумался. Решил оценить наше странноватое общение у бара до прихода Миллера и вновь, как по указке, вспыхнул щеками. Он… необычный. Говорит то ли загадками, то ли, наоборот, слишком прямо, отчего сбиваешься с толку и не понимаешь, как реагировать или продолжать разговор. Я вспоминал, как путался и пытался в панике сообразить, что сказать следом. В моей голове была самая настоящая каша, а его аура, такая обволакивающая и дурманящая разум, заставляла думать о чём угодно, но только не о приличном. В воспоминаниях снова всплыл его образ: убранные назад густые кудри, уверенный взгляд, очертания грудных мышц и крепкие, обтянутые джинсой бёдра. Я сглотнул. Горячая волна, что пронеслась по телу вместе с подрагивающей рукой, спустилась прямиком вниз. Не открывая глаз, будто боясь потерять такое желанное мне видение, я медленно выдохнул, запуская кисть в собственные домашние брюки. Взбудораженное тело, что так внезапно накрыло желание, начало слегка потряхивать, а с губ сорвался первый стон, стоило пальцам коснуться чувствительной головки. По позвонкам побежала волна мурашек, когда пальцы другой руки, медленно очертив шею, спустились к груди. В воображении уже вовсю играла сцена, в которой он, мягко усадив меня на свои колени, шептал что-то горячее на ухо, завлекая своим сладким баритоном. Мне стало дурно. Жар, что до этого проникал в каждый закуток моего тела, теперь же гулял по голым участкам задравшейся футболки. Дыхание, обжигающее и беспокойное, вырывалось из меня так же, как и стоны: порывисто и рвано. Проведя дразняще ноготком по одному из сосков, я надавил на него, вслед за чем крепче сжал уже полностью затвердевшую плоть. Словно опьянённый, я представлял вместо своей хрупкой ладони его, шершавую, горячую и крепкую. Гуляющий по губам от недостатка влаги язык и прикусывающие их зубы подкидывали моему воображению картинку из наших нетерпеливых поцелуев. Его же голос, который необычным образом всплывал в моей голове слишком отчётливо, предупреждал меня не кончать так быстро. Вместе с ускорившимися движениями рук я почувствовал совсем лёгкое дуновение ветерка из приоткрытого окна, отчего откинул голову назад, давая тому гулять по вспотевшей шее. Капелька пота, словно лезвие, ужасающе медленно стекала по моему позвонку, заставляя меня инстинктивно выгнуться и приоткрыть рот. В груди отбивало бешеный ритм сердце. Мышцы, дрожащие от напряжения, болезненно стягивались. Задирая футболку выше и прикусывая её края зубами, я спустил резко брюки и позволил себе наконец посмотреть из-под опущенных ресниц ещё раз на экран. Блаженная нега, что усиливалась с каждой секундой, отразилась выступившей капелькой смазки, которая тугой струйкой стекла мне прямо на живот. Задышав быстрее через сжатые на ткани зубы, я протяжно застонал, представив, что делаю это с его шеей, на которой сейчас гулял мой взгляд. Представив же то, как невероятно красиво выглядели бы его карамельного оттенка руки на моей бледной коже, я боле не смог сдерживаться, закатив в исступлении глаза. Открыв рот в немом крике и выпустив мокрую от слюны футболку, я почувствовал, как на меня брызнула горячая жидкость одновременно с накрывшим меня оргазмом. Забившись в несдержанных судорогах, я лишь спустя пару секунд смог перевести дыхание. Долгие несколько минут мне потребовались на то, чтобы хотя бы немного прийти в себя и открыть глаза, уткнувшись в собственный белый потолок. Всё ещё ощущая отпускающее и волнами уходящее удовольствие, я пьяно заулыбался, осознав, что не испытывал ничего подобного даже тогда, когда играл с собой подобным образом на камеру. Ощущения, как и сопровождающий их эротический фильм, подкинутый мне моим же воображением, застали меня врасплох. Не думая о ком-либо в таком ключе, я впервые осознал, насколько это может быть приятно. Чувственность вместе с удовольствием окунули меня в мой личный омут с головой, но всё ещё глядящий на меня взор с фотографии, наоборот, разбил о реальность, неожиданно напомнив о случившемся позоре. Одного лишь понимания того, что представленное никогда, скорее всего, не воплотится в реальность, мне было достаточно, чтобы полностью прийти в себя. Разочарованно ткнув на кнопку выключения компьютера, я сорвал с себя футболку, начав нетерпеливо ею стирать следы произошедшего со своего живота. Злость на Арчи, будь он неладен, снова напомнила мне о том, кто я есть и что из себя представляю. Раздражённо прошлёпав до ванны босыми ногами, я кинул футболку в корзину с бельём и, вскинув голову, встретился с собственным отражением в зеркале. Просверлив себя полуголого, со взъерошенными волосами и с залёгшими от недосыпа синяками под глазами взглядом, я резко отвернулся. Желая как можно скорее заглушить вновь разыгравшееся и усиливающееся с каждой секундой разочарование, я отправился на кухню, решив наконец-то что-нибудь съесть. Что-нибудь жирное, с кучей калорий и обязательно вредное, дабы заглушить этим насильно выброшенным, благодаря еде, серотонином накрывающую меня грусть.

***

the wolf

— И зачем ты только во всё это ввязался? — потягиваясь и прикрывая ладонью зевок, пробурчал поспевающий за мной Андреас. — Тебя бы и так и так восстановили в университете без всех этих заморочек с новой командой. И вместо того, чтобы ходить каждый день в такую рань на тренировку, мы могли бы сейчас спокойненько спать в своих постельках. Болтовня друга, которая сопровождала практически каждое утро, пока мы шли на тренировку и сразу после, уже порядком мне поднадоела. Получив возможность тренироваться на поле только ранним утром, так как в оставшиеся свободные часы его занимает команда Арчи Миллера, я теперь ощущал себя нянькой, выслушивая чужие недовольства от невыспавшихся ребят. — Я не мог отказать фонду, — как можно спокойнее стал объяснять я то, что объяснял практически каждый день, — они не один раз спонсировали соревнования, в которых я участвовал. Неожиданный и режущий звук в левом ухе заставил меня слегка поморщиться и дёрнуть головой. Не первый раз ловя подобный феномен, я лишь терпеливо сжал зубы, продолжая идти и слушать речи о бренности бытия ничего не замечающего Андреаса. — И что? Ты же не один такой. Почему они не могли попросить кого-нибудь другого? Махнув рукой одному из попрощавшихся с нами парней из команды, я вместе с другом наконец вырвался из университета на главную площадь. Намереваясь дойти до корпуса с кофейней, дабы зарядиться кофеином и получить мнимую энергию для последующих занятий на парах, мы не испугались даже промозглого осеннего ветра. Погода, что была для меня слегка нестандартной, так как я привык к жгучему мексиканскому солнцу, тем не менее, удивляла. Ещё недавно попадая под дожди и наслаждаясь тёплыми лучами, сейчас же я ощущал воздействие холода от неожиданно накрывших улицы заморозков. — Сказали, что я подхожу для этой роли лучше кого бы то ни было, — вздохнув, я следом добавил: — Я говорил тебе это уже миллион раз. Ступая по ступенькам вниз, я резко остановился и качнул головой, оглушённый повторившимся, на этот раз на порядок усилившимся по громкости звуком. Оскалившись и инстинктивно подняв к уху ладонь, я чуть было не сорвал с него доставляющий мне дискомфорт слуховой аппарат. На этот раз обратив внимание на то, что было тяжело не заметить, Андреас остановился рядом со мной и, заглянув мне в лицо, спросил: — Опять аппарат шалит? Выдержав несколько секунд и дав себе таким образом возможность собраться, я согнал с лица болезненную гримасу и выпрямился. Опустив замершую в порыве у головы руку на шею, я начал ею разминать шейные позвонки, параллельно отвечая другу: — Наверное, повредил его на тренировке. Не имея желания продолжать этот разговор, я хотел было пойти дальше, но Андреас неожиданно преградил мне дорогу, произнеся: — Так пожалуйся своему этому фонду! — непонимающе вскинув бровь, я дождался пока тот продолжит: — В смысле, раз они спонсорством занимаются, так пусть тебе и купят новый слуховой аппарат! Зря ты что ли на них пашешь? Уставившись на друга как на восьмое чудо света, я ощутил, как меня тут же охватил прилив негодования. — Ты в своём уме? — поинтересовался я с иронией. — Они спонсируют университет, создают команды для нуждающихся и организовывают турниры. — Разведя руки в стороны, я строго добавил: — Кроме того, я не нуждаюсь в милостынях. Сам заработаю и куплю. И дабы показать, что разговор окончен, быстро стал сбегать по ступенькам, слыша в спину лишь кряхтения недовольного друга. Трепыхаясь вокруг меня как курица-наседка, он, тем не менее, видя мой настрой в отношении этой темы, всё равно продолжил причитания. Начиная с проклятий в сторону фонда и того, что они отнимают время его лучшего и, оказывается, единственного — что ложь — друга, он закончил уже обвинениями в пользовании своим положением богатого паренька Миллера, что не согласился уступать поле посреди дня хотя бы раз в неделю. И если с обвинениями в сторону фонда я бы ещё поспорил, то вот с тем, что Арчи Миллер — тот ещё мудак, был полностью согласен. Ещё в начале знакомства уловив с его стороны нотки надменности, что подтвердились достаточно быстро, стоило тому просто открыть рот, я успел сделать о нём полноценное мнение. Избалованный, наглый, высокомерный. Будь у меня возможность, я бы с таким, как он, не стал вообще иметь каких-либо дел. Не терпя детишек, которые никогда в своей жизни не сталкивались с настоящими трудностями, я старался просто их игнорировать. Желания доказывать тому, что он просто зажравшийся мальчишка, у меня не было, как и доказывать ему свой авторитет. Мне достаточно было того, что я трачу последние силы на работу и семью, стараясь не только выбиться в люди, но и обеспечить мать с двумя сестрёнками-близняшками. Поэтому останавливать Андреаса и его поток обвинений в сторону Миллера у меня причин не было. Однако, те и не потребовались, ибо не прошло и пары минут, как тот замолчал сам, уставившись куда-то в сторону. Стоило же нам подойти к небольшому полю, на котором находились пара-тройка беседок со столами и стульями, занятыми студентами, он и вовсе остановился. Устремив взгляд к деревьям, что украшали вход в это студенческое пространство, он вытянул шею, кого-то высматривая. Встав рядом с ним, я проследил за его взглядом, практически сразу найдя причину случившейся заминки. Знакомый силуэт предстал перед моими глазами. Стоя под одним из деревьев, облокотившись спиной о тёмную древесную кору, парень, чья шевелюра была золотисто-белого оттенка, медленно потягивал дым из тонкой сигареты. Одетый в приталенные сверху, но широкие к низу брюки льняного кроя, он, словно не боясь резкого спада температуры, демонстрировал чуть приоткрытый живот благодаря короткому, явно негреющему широкому свитеру в клетку. Держа в другой руке телефон, он одним пальцем что-то быстро печатал, не замечая или делая вид, что не замечает, никого вокруг. Я инстинктивно склонил голову. В воспоминаниях вспыхивали, словно искры, моменты нашего с ним разговора в помпезном ресторане, в котором я бы не оказался, не будь так настойчив Андреас. Его совершенно наивные, не понимающие, что я с ним просто играю глаза. Губы, растягивающиеся в скромной улыбке, с проскальзывающим на них вопросом, ответ на который я не дам. Невербальные знаки, что посылало его тело, показывающее страх вкупе с возбуждением и плохо скрываемой заинтересованностью. Глупо было бы не признать, что он красив. Тонкие руки, острые плечи и мягкие бёдра вместе с плавными движениями и случайными касаниями, пропитанными к самому себе лаской, притягивали взгляд. Он был как кошка. Грациозный, податливый и наигранно гордый. Умеющий быть послушным, когда это выгодно, и ускользающий, когда того требуют душа или ситуация. В нём будто играли противоречия, которые любому могли бы сорвать крышу. Желание владеть такой драгоценностью могло пробудить самые низменные, хищные чувства. И это было бы здорово, если бы не было так страшно. Ведь не всегда получается угадать: он правда приручаем или просто хочет таковым казаться? Забавно же было ещё и то, что этот львёнок будто сам не понимает, какое оказывает на окружающих влияние. Это видно по проскальзывающей в нём неуверенности, которая вспыхивает на щеках в виде румянца и по опущенным плечам, что будто хотели сильнее укрыть своего хозяина. В этом и было неуловимое для невнимательного зрителя чёткое в нём противоречие, ощутимое на ментальном, глубоком уровне. Одетый в достаточно открытую одежду, что одновременно сидела на нём плотно, но при этом не сковывала движений, он демонстрировал в себе нескромную прямолинейность. Однако, стоило тому только заговорить… и вся та скованность, что в нём таилась, выходила наружу. Невероятный коктейль из несочетаемых компонентов. — Это же Лео! — внезапный, радостный возглас Андреаса резко выдернул меня из моих мыслей. — Его не было в университете целую неделю. Пойдём поздороваемся! — И, не дожидаясь моего согласия, он направился в его сторону. Я же, не разделяя его энтузиазма, перехватил того за локоть и спросил: — Зачем? Андреас удивлённо распахнул глаза. — Как зачем? Он же мой хороший знакомый. Некрасиво будет не подойти и даже не спросить, как у него дела. Я в ответ скептично приподнял бровь. — Он твой хороший знакомый, а я твой друг. Мне необходим кофеин, а ты хочешь меня его лишить, потратив время на человека, который и без тебя прекрасно себя чувствует, — и потянув того за руку, хотел было уже пойти в сторону кофейни, как вдруг он вновь затормозил, вырвав из моего захвата локоть. Уже не скрывая недовольства, я раздражённо обернулся, в тот же момент поймав на себе снисходительный взгляд друга. Улыбнувшись, Андреас всё равно чуть ли не вприпрыжку направился к желаемому объекту, энергично произнеся: — Мы быстро! — и вновь, продемонстрировав, что не нуждается в моём согласии, добавил: — Заодно вас познакомлю. Слова о том, что мы уже знакомы застряли в горле. Ничего не знающий не только о нашем недолгом разговоре с Лео, но и о моей стычке с Миллером, Андреас с лёгкой руки пробудил во мне раздражение. Я не любил обсуждать не только с ним, но и с кем-либо ещё любую чужую попытку унизить меня за мою глухоту, чего так рьяно хотел тем вечером Арчи. Посему и рассказывать о том, что кто-то пытался меня этим задеть, я не спешил даже лучшему другу. Теперь же, попав в ситуацию, где скрыть произошедшее не получится, я испытал не только злость, но и внутреннее негодование. Оставалось надеяться только на нерасторопного Лео, что не станет при первой же возможности мне это припоминать. Правда, познакомившись же практически напрямую с ним и уже составив определённое мнение о главаре их богатой свиты, я на это полагался меньше всего. Зная, как такие, как он, любят повышать за счёт других собственную самооценку, я бы совершенно не удивился, если бы и этот котёнок начал исходить желчью. Тем не менее, скромная простота, что проскользнула на его лице, когда с ним поздоровался подбежавший Андреас, частично сбила мои скверные ожидания. Чуть потупив взгляд, Лео неловко повёл плечами, отчего с одного из них съехал свитер, продемонстрировав покрытую мурашками от холода кожу. Одновременно же с тем, как он попытался покрасневшими пальцами судорожно натянуть тот обратно, я и присоединился к ним. — Это Микаэль, помнишь его? — с несбиваемой энергичностью задал вопрос Андреас, махнув в мою сторону рукой. — Он у нас «счастливчик», — в воздухе изобразил кавычки, — стал капитаном второй футбольной команды. Сжатые на свитере пальчики неожиданно ослабли, а в голубых глазах напротив мелькнула необъяснимая грусть. Я непонимающе на него уставился, в одно мгновение прочувствовав чужое настроение, что с горести перескочило на добрую, будто с чем-то согласную печаль. Хмыкнув самому себе, Лео улыбнулся и продемонстрировал ту самую покорность, когда, убрав телефон в карман, протянул ко мне руку и произнёс: — Лео Голдберг, — улыбка стала шире, а в глазах промелькнуло лукавство. — Приятно познакомиться. Чужая попытка повторно друг другу представиться тяжестью легла где-то под рёбра. Странное, волнами сбивающее настроение человека, чью кожу обдувал промозглый ветер, заставило меня самого ощутить глупый, не поддающийся объяснению стыд. За голубой радужкой, где-то на самом её дне лежало недосягаемое мной чувство. Он то ли играл со мной так же, как это делал я тогда, то ли пытался откровенно отомстить, зная, что теперь «стандартного» знакомства я избежать не смогу. Понять бы ещё только… Что меня стыдит? То, что он, скорее всего, догадался о моей с ним игре или же то, что это его по непонятной мне причине печалит? — Микаэль Фишер, — я протянул руку в ответ. — Взаимно. Стоило же обжигающе холодным пальцам скользнуть в мою ладонь, и я ощутил, как по моему собственному предплечью пронеслась рябь чужой дрожи. Глаза инстинктивно вновь скользнули с мягкого, прикрытого золотистой чёлкой взгляда на голое плечо. Бледная кожа сквозила хрупкостью, что подтверждали витиеватые синие линии вен, а проглядывающая, украшенная крупной родинкой ключица, могла посоревноваться остротой с лезвием ножа. Я тяжело сглотнул. В груди загорелось странное чувство, нашёптывающее мне скорее прикрыть этот ранимый участок тела. Пальцы неосознанно, в инстинкте коснуться дёрнулись, совершенно случайно сжав чужую ладонь. Он тут же вырвал руку. А мне пришлось перевести взгляд. — Я тебя целую неделю не видел, — вновь заговорил Андреас, не заметив такой странный, вспыхнувший между нами момент. — Где пропадал? Лео согнул и разжал пальцы. Отведя взгляд куда-то в сторону, он затянулся, а следом наконец-то одним резким движением натянул свитер. Печали в глазах как ни бывало. Как в общем-то и покорности. Теперь там прослеживалась сплошная нечитаемая пустота. — Болел, — спокойно отозвался он, почему-то сильнее опустив плечи. Словно попавший в ловушку раненый зверь, он прямо на глазах становился меньше под тяжестью давления, источника которого я не понимал. Решив же проследить за его взглядом, который был прикован к одной точке, я таки нашёл причину такой резкой в нём перемены. Стоявший неподалёку Арчи Миллер, о чём-то разговаривающий с одним из парней своей команды то и дело кидал в сторону Голдберга красноречивые взгляды. В его светло-карих глазах отчётливо читалось не просто недовольство, а самое настоящее раздражение вкупе с детским непониманием. Когда же его взгляд поймал мой, то тот и вовсе помрачнел, начав излучать кристаллическую ненависть. Пф. Как страшно. — Слушай, — тише произнёс Андреас, подойдя к Лео, задев слегка того плечом, — поделишься одной? — указал на дотлевающую сигарету в чужих пальцах. Отвлёкшись на такое ненавязчивое нарушение своего личного пространства, Лео практически сразу незаметно отстранился. Словно испытав дискомфорт, он кинул беглый взгляд на моего друга и, даже не попытавшись отзеркалить его улыбку своей, с отрешённым видом полез в сумку за пачкой сигарет. Тут-то я и вмешался. — Ничего ему не давай, — от того, каким голосом я это произнёс, бедняга даже испуганно вздрогнул. Поймав на себе полный смятения взгляд голубых глаз, я тут же сбавил обороты, напомнив себе, что говорю не с подчинённым мне сокомандником. — У него и так дыхалки маловато, ему нельзя курить. Андреас недовольно развёл руки, как бы спрашивая: «Что за фигня?», тем самым ненавязчиво приобняв Голдбрега. Совершенно не улавливая, что тому подобное поведение явно не приходится по сердцу, он, наоборот, опустил ладонь ему на плечо. В этот момент кожа Лео, несмотря на то что и так была белее мела, в одно мгновение стала практически прозрачной. Кинув ещё один, на этот раз испуганный взгляд в сторону Миллера, он вдруг сделал пару шагов в сторону и произнёс: — Я обещал перед началом занятий встретиться с Софи, — сделав последнюю затяжку, он откинул бычок в близстоящую к нему мусорку. — Поэтому я побегу. Андреас тут же разочарованно что-то промямлил, пока я, заметив торопливо приближающегося Миллера, вновь склонил голову и встретился взглядом с владельцем золотистых волос. На дне голубой радужки мелькнуло очередное, необъяснимое мне разочарование вкупе с притворным ехидством. Он улыбнулся, а мне, по неведанной причине захотелось ответить, тем самым сбив натянутую на его лицо маску. Уж слишком неестественной она казалась. — Тебе бы тоже не помешало бросить. Но я потерпел поражение. Чужие пухлые губы растянулись шире, а мимика, что до этого сквозила то неуверенностью, то чуть ли не женственной хрупкостью, неожиданно отзеркалила мою собственную. Он склонил голову на мой манер и, посмотрев на меня из-под упавшей на лоб чёлки, произнёс: — Попробуй заставь. И, развернувшись, ушёл быстрой, но грациозной походкой. Поймав себя на том, что от столь дерзкого поведения мой собственный пульс подскочил, а во рту пересохло, я отвёл взгляд в сторону. В этот же момент проходивший мимо нас Арчи довольно сильно и явно намеренно толкнул меня плечом. Крикнувший ему вслед Андреас, чтобы тот смотрел, куда шёл, был совершенно спокойно проигнорирован. Не обратив внимание на распушившего хвост идиота, я сам старался отогнать от себя странное, промелькнувшее между мной и Лео напряжение. Решив переключить внимание на что-нибудь иное, я задал вопрос, который пришёл мне в голову довольно давно и повторно возник сейчас: — Они встречаются? Андреас поражённо распахнул глаза. — Кто? Молча кивнув в сторону только что убежавшего Лео и, очевидно, последовавшего за ним Арчи, я увидел ещё более шокированный взгляд друга. — Да не дай Бог! — тотчас стушевавшись, он спокойнее продолжил: — В смысле… Лео и Арчи? Да не смеши меня! Такой как Миллер не станет встречаться с Лео, они просто дружат. Зацепившись за последнюю фразу, я потупил взгляд, не до конца понимая, к чему он клонит. — С чего ты вообще взял, что они встречаются? — следом поинтересовался Андреас, задумчиво сузив глаза. — Ты что-то видел тогда в ресторане? — и, цокнув, разочарованно протянул: — Как чувствовал, что что-то произошло. Не зря же ты так быстро тогда оттуда сбежал! Недальновидность друга и временами посещающее его слишком точное озарение всегда вызывали во мне раздражение. Понимая, что разговора теперь, возможно, не избежать, а мне этого ой как хотелось, я попытался перевести тему: — Что ты имел в виду, говоря, что Миллер не станет встречаться с Лео? И, дабы наверняка сменить градус его внимания, я подтолкнул того в сторону кофейни, тем самым напомнив, что мы хотели выпить кофе перед парами. Андреас последовал за мной ленивой походкой, при этом демонстрируя потуги собственной умственной деятельности. — Ну, как бы тебе сказать… — начал он, усиленно пытаясь подобрать слова. — О Лео ходит много слухов. — Каких? — не сбавляя темпа, поинтересовался я. Запах такого нужного мне сейчас кофе уже доходил до моего обоняния, навевая и без того сильный аппетит. — Ну… — вновь замялся Андреас, отчего я, уже не сдерживая любопытства, недовольно на него посмотрел. Видя, как тот будто борется сам с собой, я потребовал: — Прекрати ломать комедию и скажи как есть. Что за слухи? Друг на мой выпад лишь поморщился и, неожиданно понизив голос, наконец ответил: — Что он… доступный. — Доступный? — не поверил я. — Вот этот парнишка? Зайдя наконец в кафетерий, я начал пробираться между столпившихся у стойки студентов к кассе. Из-за большого количества людей нормальный разговор продолжать не получалось и посему мы сначала заказали кофе и пару сэндвичей, после чего сели за еле найденное свободное место. — Ты просто не видел его пьяным, — пожав плечами, продолжил Андреас. Сделав глоток кофе и развернув свой завтрак, он с аппетитом вгрызся в него, после чего продолжил с набитым ртом: — Лео, когда выпьет, становится совершенно другим человеком. Я скривился. Перед глазами всё ещё мелькал свежий образ невинного мальчика, что от любого касания или неверного слова готов был бежать и прятаться. В голове не укладывалось, что такой на вид хрупкий парень может вести себя, как самый настоящий распутный дьяволёнок. Конечно, я не исключал, что всё это может быть напускным фарсом и тот под личиной недотроги скрывает свою тёмную сторону. Как-никак, вербальные знаки с его стороны я получал. Но… Что-то во всей этой истории не вязалось. Я чувствовал, что это что-то плавает на самой поверхности, но вот, что именно, понять не мог. — Как это проявляется? — поинтересовался я, решив ковырнуть глубже. Очевидный, даже оглушительный звоночек внутри меня намекнул, что я зря трачу время. Время, которое я мог бы использовать на что-нибудь более полезное, чем попытка разобраться в таинственном, хоть и симпатичном парне. Однако любопытство и привычка читать людей, так как это была потребность, выработанная с детства, заставляли меня вестись на поводу собственных желаний. — Ну… — вновь задумавшись, протянул Андреас, — он становится более раскованным. Обычно, в трезвом состоянии он немногословен и старается общаться только со своим близким кругом, — проглотив остатки пищи, друг запил всё это дело кофе и наконец договорил: — А когда выпьет, он сразу начинает привлекать к себе внимание окружающих. С кем угодно может начать разговор или, например, начать танцевать или просто шуметь. Услышав лишь стандартное описание подвыпившего человека, я выгнул бровь и непонимающе поинтересовался: — И как это связано с его доступностью? — Напрямую, — пожал плечами Андреас, встав со своего места. Забрав недопитый стаканчик с кофе с собой, он вместе со мной пошёл на выход. Оказавшись на улице, мы направились в сторону нашего учебного корпуса, параллельно наслаждаясь свежим после душного кафетерия воздухом. — Говорят, что в таком состоянии он согласен на всё, что угодно, — потянувшись и смачно зевнув, продолжил Андреас. — Были слухи, что он кому-то отсосал просто так на одной из вечеринок, что устраивала его подружка Софи, — на этих словах я почувствовал, как внутреннее любопытство не просто сошло на нет, а даже вызвало отторжение. Таких подробностей я не хотел. — Что на университетском празднике в честь Хэллоуина он переспал с кем-то в учебной подсобке неподалёку от места, где все веселились. Был даже скандал, что он… Резко затормозив, я вскинул руку и грозно посмотрел на Андреаса, тем самым остановив его поток слов. Ощутив себя так, словно меня насильно окунули в ушат с чужим грязным бельём, я с отвращением произнёс: — Спасибо, Андреас. Достаточно, — покачав в раздражении головой, я пошёл дальше, отвернувшись от друга. — Поэтому ты сказал, что Миллер не стал бы с ним встречаться? Из-за, — меня аж перекосило, — доступности Лео? Андреас, как ни в чём не бывало, допив кофе и кинув стаканчик в мусорку на входе в учебный корпус, уверенно ответил: — Естественно. Кроме того, мне кажется, что самому Лео это неинтересно по объективным причинам, — и пожал плечами, мол, сам понимаешь. На этом наш разговор на эту тему сошёл на нет. Однако, даже на парах, что шли полным ходом и на которых я старался сконцентрироваться, я никак не мог выкинуть услышанное из головы. Вписывая уже на последнем занятии важную информацию для будущей сессии и всё о чертежах, которые нужно будет сделать для получения автомата, я то и дело отвлекался на мысли сомнительного содержания. Говорить о том, правдивы слухи или нет, не было смысла. Конечно, я прекрасно понимал, что за всеми сплетнями всегда стоит какая-то история. История, которая успела за такое продолжительное время претерпеть множество изменений и, в конечном итоге, переформироваться во что-то, что никак не вяжется с ней настоящей. Поэтому в слухи об «отсосах» и прочую ерунду я верил меньше всего. Но и не думал, что всё, что о нём могут плести, является стопроцентной неправдой. Возможно, существуют моменты, которые просто вышли за рамки дозволенного, и то, что когда-то было личным, стало по чьей-то вине публичным. Это то, во что я верил и что считал истинной причиной слухов. Просто было во всём этом что-то, что и не давало мне покоя. А точнее не что-то, а кто-то. Лео. Стоило звонку, оповещающему о конце пары, прозвенеть, я, махнув Андреасу на прощание рукой, направился к тренеру. Получив сообщение о том, что нам нужно отсмотреть анкеты возможных новых игроков, я устало поплёлся на задний двор университета. Дорога предстояла неблизкая, так как корпус архитектурного факультета находился в самом дальнем крыле от главного входа, находящегося, к тому же, в противоположной стороне от выхода на поле. Поэтому, идя, не торопясь и чувствуя, как от усталости ноют не только мышцы, но и суставы ног, — постоянные тренировки дают о себе знать, — я снова окунулся в мысли о странном мальчике. Зачесав пальцами выбившиеся на лоб пряди назад, я вымученно вздохнул, не понимая собственных желаний думать о том, что меня не касалось. Не касалась меня ни личная жизнь этого Лео, ни то, по какой причине его считали доступным и откуда берут ноги эти слухи. Ни то, почему он так не любит чужие прикосновения и по какой причине, напиваясь, приобретает противоположные в характере черты. Возможно, во мне взыграло чувство справедливости, в существование которой я перестал верить ещё в раннем детстве и посему хотел во всём этом разобраться. Да вот толку от того, что я что-то пойму? Мир, к которому принадлежал этот белобрысый мальчишка, ко мне никоим образом не относился. Мир шёлка и роскоши был мне неизвестен и непонятен. Я не знал, каково это, когда вокруг тебя растут слухи, исключительно из-за твоей популярности и знаменитого имени. Не знал, каковы последствия бывают у больших денег и власти. Не понимал всей этой кутерьмы вокруг дорогих вещей, роскошных вечеров и ресторанов, в котором недавно побывал и сам. Всё это было мне чуждо. В моём мире всё можно было получить только кровью и потом. Дорогу в лучшее будущее приходилось выгрызать зубами, а соперников рвать голыми руками, не боясь при этом ответных шрамов. Мир богатства был хаотичен и неконтролируем. Мой же всегда находился только в моих руках. Неприемлемо было опускать их и терять контроль. Ответственность лежала только на моих плечах, а денег хватало только на то, чтобы такую жизнь поддерживать. Посему и мир, в котором ты не контролируешь не только текущее сквозь, может, и ухоженные, но слабые пальцы богатства, но и собственную жизнь, мне был максимально неприятен. Даже если такая жизнь была обманчива. И даже если такой поверхностный взгляд был несправедлив. Меня это не касалось. К такому умозаключению я и пришёл, решив поставить точку мысленным рассуждениям. Я не хотел углубляться во внутренний мир слабого, ведомого, как показал наш разговор в ресторане, мальчика. И пусть у этого принца есть характер. Пусть, у него даже есть острые зубы, кои тот продемонстрировал утром. Плевать. Однако, полностью переключиться мне удалось только тогда, когда я наконец-то, спустя ещё пятнадцать минут ходьбы, дошёл до тренера. Разбирая анкеты и вникая в написанное, я достаточно быстро углубился в рабочий процесс. Потратив от силы минут двадцать на изучение и ещё десять на обсуждение, мы отложили пару более-менее подходящих кандидатур и разошлись. Тренер в сторону медпункта, чтобы узнать о всевозможных болячках, заинтересовавших нас ребят, а я в общежитие. Желая сократить путь, я решил пройти через небольшого размера тёмный проулок, который чаще всего, благодаря слепому от камер участку, занимали парочки. Понадеявшись, что в такое время там никого уже не будет, я ещё больше удивился, когда увидел двоих стоящих у каменной кладки ребят. Из-за того, что сюда практически не попадал свет, а на саму улицу успели лечь сумерки, я не смог разобрать чужих лиц, но чётко различил два прижатых друг к другу силуэта. Беззвучно выругавшись, я развернулся и хотел было уже недовольно уйти, как снова застыл, расслышав задушенный всхлип. Не веря в свой нехороший слух и зачастивший барахлить слуховой аппарат, я напрягся, выдержав пару секунд, дабы понять: послышалось мне или нет. Когда же всхлип повторился, а мои внутренние инстинкты моментально приняли стойку полноценного напряжения, я снова обернулся. Теперь же, картинка из обжимающихся ребят приняла совершенно иной контраст. До этого казавшиеся страстными объятия стали приобретать черты слабой борьбы. Тонкие руки прижатого к стене человека, сжимающие одежду на лопатках другого его придавливающего, боле не сквозили желанием прижать к себе, а скорее, наоборот, рьяной попыткой от себя оттолкнуть. Когда же за третьим по счёту всхлипом послышалось не менее приглушённое, полное отчаяния «Отпусти», я уже не стоял на месте. — Эй! — мой собственный голос громогласно отразился от стен. — Что здесь происходит?! Моментально отреагировав на моё присутствие, потревоженный чужим вмешательством человек сделал шаг назад, тем самым отпуская того, кого прижимал к стене. Обернувшись, одетый полностью в чёрное, с накинутым на голову капюшоном и натянутой на лицо чёрной маской, он тут же сорвался с места, выбегая на открытую улицу, а следом скрываясь в соседнем проулке. Я понимал, что по-хорошему нужно было бы догнать этого ублюдка и поймать, дабы отдать в руки правоохранительных органов. Однако, я понимал и то, что оставлять пострадавшего в такой ситуации было бы несообразительно, отчего я в итоге остался стоять на месте. Сквозь разбушевавшийся ворох внутренней агрессии и желание отделать убежавшего до меня донёсся уже не просто всхлип, а самый настоящий плач. Сжимая в злобе челюсти и старательно подавляя раздражение, я отсчитал до десяти, возвращая себе холодность разума. Тяжело выдохнув, я опустил взгляд на сжавшуюся, сползшую по стене фигуру и только открыл было рот, чтобы произнести слова поддержки, как тут же осёкся. Знакомая белокурая макушка мелькала перед глазами, а прикрытые клетчатым, широким свитером плечи подрагивали от неудержимых рыданий. Прижимая ладони к лицу, тем самым пряча собственные слёзы, известный своей «доступностью» парень на моих глазах демонстрировал на кистях багровые пятна от недавнего, явно крепкого захвата. На мгновение я почувствовал себя бестолковой рыбой, не способной ни на что кроме того, чтобы молча открывать и закрывать рот. По неведомой причине обескураженный тем, что передо мной именно Лео, я ненадолго выпал из реальности, стараясь мысленно подобрать правильные слова. Однако резкий голос разума, напомнивший мою недавно принятую позицию в отношении него и его друзей, быстро вернул меня в состояние холодной сдержанности. Подавив в себе мелькающее на периферии сочувствие и какую-либо жалость, отчего где-то под рёбрами неприятно кольнуло, я тихо, но строго его позвал: — Лео? — мальчишка ожидаемо вздрогнул. — Прекращай лить слёзы. Сделав короткий шаг к нему, отчего тот сразу опустил руки, продемонстрировав заплаканное, — неприятный укол повторился, — лицо, я навис над ним грозовой тучей. — Поднимайся. Естественно, я и не надеялся на то, что он меня послушается. Даже больше… Я ждал, что он пошлёт меня на все четыре стороны. Я даже этого хотел. Но вот чего я точно не ожидал — так это того, что он подавленно, с неуклюжестью, но встанет на ноги. Став выше и тем самым ко мне ближе, он неловко провёл пальцами по щекам, смахнув никак не желающие останавливаться слёзы. Продолжая горбиться под моим взглядом, в котором, я уверен, на короткое мгновение промелькнуло быстро исчезнувшее удивление, он медленно и с опаской на меня посмотрел. Столкнувшись с его побитым взглядом, я уловил, как вкупе со страхом, который тот и не скрывал, на дне голубой радужки плавало странное, необъяснимое мне благоговение. Похожий сейчас на обиженного, так откровенно желающего успокоительной ласки котёнка, он в одно мгновение пустил мой пульс вскачь. Возникшее острое желание о нём позаботиться я одним, прозвучавшим внутри себя грубым голосом «Нельзя!» подавил. Не выдавая в себе и толику происходящих во мне метаний, я таки не сдержался, не сумев скрыть проснувшуюся в голосе мягкость, когда спрашивал: — Ты знаешь, кто это был? И, будто бы уловив эту крупицу дружелюбности, Лео вновь хотел было заплакать, что тут же отразилось на его наполнившихся влагой глазах, но быстро взял себя в руки. Крупно вздрогнув, он сделал глубокий вдох и отрицательно мотнул головой, таким образом давая ответ. — Чёрт… — выругался я. — Что он хотел сделать? Ограбить? Новый вопрос прозвучал нейтрально, без примесей моей напускной холодности или грубости, но всё равно почему-то вызвавший в нём реакцию не сразу мне понятную. Даже в темноте переулка я увидел, как чужая кожа потеряла остатки румянца, а губы, только что налитые кровью, побелели от того, как сильно он их сжал. Медленно приподняв подбородок, он неуверенно посмотрел мне в глаза, позволив легко считать в его собственных болезненность стыда и страха. Мой же взгляд помрачнел. Не ограбить. Тяжело вздохнув, я полез в телефон, намереваясь вызвать такси. В мыслях не было и намёка на то, чтобы оставить его один на один с произошедшим. Даже несмотря на принятое решение держаться от него подальше, я не мог его бросить чисто по-человечески. Однако, стоило ему увидеть на дисплее моего телефона приложение с такси, как тот сразу ко мне полностью обернулся, беспокойно спросив: — Что ты делаешь? Остановив палец чётко над кнопкой вызова, я, почувствовав чужое волнение, спокойно ответил: — Вызываю такси. — Зачем? — непонимающе. Вскинув бровь и отметив, как в движениях и мимике лица напротив сразу стали проскальзывать нетерпение и нервоз, я всё так же не меняя тона, продолжил: — Чтобы отвезти тебя в полицейский участок. — Зачем? — повторил он вопрос, шире распахнув глаза. — Как зачем? — я потупил взгляд, нахмурив брови. — А ты хочешь оставить всё как есть? Лео умолк, неожиданно опустив голову. Заламывая в нервах пальцы, он начал прятать от меня глаза, будто бы боясь увидеть в моих собственных осуждение или что-то ещё, о чём я не догадывался. В моих же мыслях красным цветом мигала табличка с требовательным «В полицию!», отчего я, противореча самому себе, так как не желал лезть не в своё дело, всё равно хотел наказать виновного. Видя же напротив неуверенность и очевидную скованность, я таки заблокировал телефон, убрав его в карман. Подавив внутри себя мечущееся негодование вместе с раздражением, я, стараясь как можно нейтральнее, произнёс: — Позвони тогда кому-нибудь из друзей, — Лео снова поднял на меня полные печали и стыда глаза. — Пусть кто-нибудь из них заберёт тебя. Я видел, что мальчишка чувствовал играющие во мне негативные эмоции, отчего то и дело подрагивал, желая то отстраниться, то вновь неловко опустить глаза в пол. Мне это не нравилось, ведь причина моей нестабильности таилась не в нём, а в моей же собственной внутренней борьбе. Я хотел как скорее закончить со всей этой ситуацией и уйти, так и остаться из-за ноющей совести, напоминающей, что ему надо помочь. Это и бесило, и заставляло то и дело терять такой важный мне сейчас контроль. Лео же, неожиданно набравшись смелости, опустил руки по швам и, будто бы приняв свою судьбу, — в отношении только чего, непонятно, — смиренно произнёс: — Я не хочу никому рассказывать о случившемся, — и вдруг резко схватив меня за руку, отчего я не смог скрыть охватившее меня удивление, с мольбой в голосе попросил: — И ты никому не рассказывай о том, что видел, пожалуйста! Его слова и совершенно не вяжущаяся с недавним поведением стойкость в голосе так поразили меня, что я не смог сразу найтись с ответом. Чувствуя на своей кисти чужую хватку и видя такой полный прошения взгляд, я не стал доказывать свою растерянность ещё и словами, решив в итоге согласиться с тем, о чём он просит. Ведь я всё ещё прекрасно помнил главное: он и его мир меня не касаются. Пусть поступает так, как хочет. Выдержав короткую паузу и вернув себе самообладание, я таки кивнул, поймав промелькнувшее на чужом лице облегчение. Медленно выдохнув, он с благодарностью одними губами прошептал «Спасибо» и, вдруг опомнившись, отпустил мою руку. Наступила неловкая пауза. Переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, как теперь себя вести, Голдберг начал осматривать кирпичную стену напротив, поджимая губы. Снова начав по-нервному заламывать пальцы, он еле уловимо подрагивал из-за усилившегося к вечеру холода. Меня же одолевали очередные сомнения, которые сначала отразились на незаметном для мальчишки движении в виде закатанных глаз, а следом шумным вздохом. Скинув с себя спортивную куртку, я накинул её на чужие подрагивающие плечи, оставшись в одной толстовке. Промелькнувшее в тот же момент на вскинутом ко мне лице удивление вместе с ярко вспыхнувшим на щеках румянцем я тактично проигнорировал. — Ты далеко живёшь? Лео неловко замялся. — Минут десять пешком, — практически шёпотом прозвучало в ответ. Обрадовавшись внутренне тому, что он хотя бы не живёт на другом конце Нью-Йорка, я ответно кивнул, не изменившись в лице. Подтолкнув того к выходу из злосчастного переулка, я попросил: — Веди, я тебя провожу. Сделав два неуклюжих шага вперёд, Лео сначала неуверенно затормозил, словно не поверив в услышанное, но, быстро уловив серьёзность моих намерений, благодарно кивнул и пошёл в нужную сторону. Выйдя на освещаемую фонарными столбами дорогу, он чуть отстранился и, кинув на меня беглый взгляд, спросил: — Тебе самому не холодно? — сжав в ладонях воротник моей куртки, он поёжился и добавил: — Я могу её тебе вернуть, если… Отрицательно мотнув головой, я остановил поток бессмысленных слов вскинутой ладонью. Его преследующая по пятам внутренняя неуверенность всё ещё сбивала меня с толку. Восприятие столь простого жеста настолько остро казалось мне слишком неестественным, не вяжущимся с его полноценным образом. Как такой ухоженный, красивый и, самое главное, популярный парень может быть настолько скромным и неловким? Загадка. — Мне не холодно, — всё же решил я добавить ради его уверенности. Послышалось взволнованное пыхтение. Сильнее кутаясь в мою куртку, он издал смущённое, но согласное «Мгм», подтвердив вдобавок кивком. Такое поведение мне внезапно показалось забавным, и я не заметил, как усмехнулся. Однако, эта мимолётная весёлость быстро исчезла, стоило моим глазам спуститься ниже и вновь увидеть уже потемневшие на чужих хрупких руках синяки. Только-только уснувшее раздражение вновь закипающим чайником заиграло где-то в груди, отчего вопрос, слетевший с моих губ, также был пропитан некой холодностью: — Ты как? Яркий блик света отскочил от дёрнувшейся ко мне макушки. Пушистые золотистые пряди сразу приковали взгляд своей мягкостью и нежностью, с которыми опустились на всё ещё слипшиеся от слёз ресницы. Аккуратно убрав те с глаз, Лео посмотрел на меня и ответил, несмотря на мою вырвавшуюся с холодом реплику, достаточно дружелюбно: — Не очень. Ещё и честно. — Уверен, что не стоит сходить в полицию? — не удержался от вопроса. — Наверняка с твоими связями и положением в обществе тебе не составит труда заставить их найти того ублюдка. Стоило мне договорить, как выражение лица Лео тотчас изменилось. Глаза, что до этого были наполнены более-менее спокойными, даже тёплыми нотками, в одночасье стали источать горечь знакомой печали и наполняться тяжестью. Послышался приглушённый моей курткой смешок, а следом слова, которые заставили меня выпасть: — Если бы всё было так просто, как ты говоришь. Я поморщился. На языке тут же начал крутиться вопрос об уровне сложности, который я не решился задать, увидев, как поникла золотистая голова. Пустота, гуляющая в чужих светло-голубых глазах, устремлённых на тротуар, неприятно кольнула, отчего я снова отвернулся. Что может быть сложного в том, чтобы пойти в полицию? Его пугает возможность новых сплетен или то, что информация о таком может выйти за рамки полиции и вылиться в сеть? Я снова попытался подавить внутреннее раздражение. И напомнить себе, потеряв уже счёт, какой раз, что это не моё дело. Остальной путь мы шли молча. Вслушиваясь в шум города я думал лишь о том, как сильно устал и сколько ещё предстоит сделать дел перед сном. Если не считать того, что мне нужно приготовить себе на завтра поесть, я должен был ещё успеть позвонить матери и узнать, как обстоят её и сестёр дела. Близняшки совсем недавно переболели ветрянкой, и им было тяжело возвращаться в школу после столь долгого перерыва. Нужно было так же повторить лекции к завтрашним семинарам, сделать растяжку и рассчитать сумму от недавно полученной зарплаты, чтобы перевести её семье. От всего этого списка дел у меня разболелась голова, и я вновь неосознанно покосился на идущего рядом Лео. Воздушный. Это первое, что я подумал, когда его впервые увидел. Лёгкий, мягкий и хрупкий. Подавляемый, чувствительный и явно не умеющий себя защищать. Наверное, именно поэтому после увиденного моя давно уснувшая совесть подала голос, а ярость пробила потолок. Будь на его месте кто-то способный за себя постоять — и я, возможно, был бы не так зол. Конечно, любое насилие несправедливо. Но насилие над слабым было несправедливо вдвойне. И как бы я ни отмахивался; как бы ни пытался подавить это бесполезное чувство, я не мог окончательно с ним проститься. Чувство, заставляющее защищать слабых. Тех, коим был когда-то я сам. Мальчишка остановился, а я, поняв, что мы пришли, тяжело вздохнул. Держать лицо становилось всё сложнее, а желание поскорее уйти, чтобы собрать остатки разбежавшихся мыслей в кучу, надоедливо стучало по вискам. Я устало посмотрел на Лео, уже желая попрощаться, но тут же умолк, увидев, как на самом дне голубой радужки, далеко-далеко прятались искры необъяснимой радости. Он всё ещё прятал нос в воротнике моей куртки, что было забавным, учитывая, как это интимно смотрелось со стороны. Глаза же выдавали эмоции, сопоставимые с удовольствием получившего лакомство и внимание кота. Распахнув те широко, он глядел на меня исподлобья и с некой игривостью, пропитанной смущением и непонятной мне решимостью. Я же, вновь попав под влияние чужой резкой перемены в эмоциях и мимике, в очередной раз потерял бдительность. — Не хочешь зайти… — его голос был приглушённым, но удивительно ласковым, — на чай? А зря. Резко мотнув головой в отрицании, я отвёл взгляд, несколько раз моргнув. Хватит с меня сегодня приключений. Лео же не издал и звука, продолжая чётко смотреть на меня. Выдержав ещё пару на мой взгляд слишком долгих секунд, он таки сделал шаг назад, к подъезду. Продолжая глупо пялиться в сторону улицы, но только не на него, я удивлённо услышал неизменный дружелюбный тон: — Спасибо большое, что помог, — и хмыкнув, добавил уже иным голосом, в котором чувствовалась улыбка: — И за обещание никому не рассказывать. Он развернулся, а я опомнился, устремив глаза ему в спину. Потянувшись рукой, дабы вернуть свою куртку, я в самый последний момент, по непонятной причине, остановился. Задержав ту в воздухе на короткое мгновение, ещё чувствуя чужое фантомное присутствие, я сжал пальцы в кулак и медленно опустил руку вниз. Лёгкий шлейф сладковатых, ненавязчивых цитрусовых духов с неизвестными нотками донёсся до моего обоняния. Задержав аромат в лёгких, я окончательно растерялся, когда почувствовал внутри ворох всполошившихся противоречивых эмоций. Я продолжал наблюдать за чужой хрупкой спиной, ожидая, что он обернётся. Ждал, что тот вспомнит о куртке или изъявит желание убедиться, что я ушёл сам; вновь обезоружит меня собственной наивностью, доставив тем самым мне эгоистичное удовольствие. Я ощущал практически хищное желание удостовериться в собственных догадках. Был уверен в том, что прав. И как же был удивлён… Когда он, не обернувшись, просто исчез. Оставив тем самым в груди тяжесть, а в мыслях самый навязчивый вопрос… Почему меня это так волнует?