Golden boy

the lion

Меня трясло. Раздирая и без того ободранные ладони в мясо, я пытался отмыть с них налипшую грязь ледяной водой. В нос забивался запах хлорки. Белоснежная раковина перед собственными глазами сверкала, сбивая мысленный эфир режущим по глазам сиянием. Я делал глубокие вдохи, наблюдая за тем, как быстрый поток воды уносил в слив грязно розовые разводы. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сердце стучало всё медленнее. Высохшие на щеках слёзы неприятно стягивали кожу. Резь в лёгких ослабевала, сменяясь обыкновенной, тупой болью. Хотелось на воздух. В тишину и покой, где не было бы ни парня, что издевался, но был другом, ни парня, что до боли в сердце нравился, но до усрачки пугал. Хотелось выпить обыкновенного чая, обнять любимого кота и лечь в постель, забыв о пережитом, как о страшном сне. Чтобы не было никаких связей. Никаких сожалений и разбитых сердец. Болезней или предательств. Чтобы не было душевной боли. Собственный всхлип, раздавшийся в тишине, показался чужим. Почувствовав, как от пережитого моё тело начало потряхивать, я уцепился пальцами за края раковины, стараясь не осесть на пол. Жмуря глаза до белых бликов, я чувствовал, как новый поток слёз рвался наружу. С самого утра получая отвратительные комментарии в собственном блоге, видя очередные мерзкие заголовки с моим именем и, самое главное, наблюдая плохо зацензуренное фото на обложках статей, я всё больше ощущал себя обыкновенной букашкой. Ни на что не способной и никому не угодной. Желание узнать, откуда у Арчи это фото, отошло на второй план. Мерзкие шутки и шёпот за собственной спиной выходили на первый и заполняли всё моё сознание. Хотелось придушить всех и каждого за то, что заставляли стыдиться того, за что стыдно быть не должно. Я не делал из этого фото сенсацию. Не развешивал плакатов по университету и тем более никому не предлагал себя. Эта фотография изначально была предназначена одному человеку и причина, по которой она оказалась у кого-то другого, мне была неизвестна. Так почему меня обвиняли? За что? За то, что я когда-то хотел сделать приятно любимому человеку? Эта фотография ведь даже не была развратной. Она была по особому красивой… Но теперь я ненавидел её всей душой. И фотографию, и себя. За то, что когда-то был настолько глуп, что доверился не тому и подставил себя же, но уже в будущем. За то, что несмотря на собственные убеждения всё-таки чувствовал никому не нужную вину. Было мерзко. От «друзей», сплетников… От самого себя. Тихие шаги, раздавшиеся позади меня, не привлекли должного внимания. Ощущение прожигающего макушку взгляда осело тяжестью на плечи и заставило заныть предательское сердце. Не хотелось разворачиваться и встречаться с глазами цвета битого стекла; чувствовать очередное предательство собственного тела, когда оно, мне неподвластное, снова захочет подчиниться ему. Но разум, твердивший о благоразумии, всё-таки настоял. Я взял себя в руки и, разжав веки, медленно обернулся. Вперил взгляд ему в ноги, боясь поднять взор и пропасть раньше времени. Чувствовал, как жжёт под кожей. Как впервые хочется до бесконтрольного зуда в груди к кому-то подойти и просто прижаться, в надежде, что помогут. Спрячут от всех невзгод и проблем. Дадут то самое спокойствие, о котором я грезил уже целый год. Отчаянное признание, что готов на всё, лишь бы просто был кто-то рядом, застряло в горле. Ниже билось признание в чувствах, которые пьянили и делали наедине с самим с собой невообразимые вещи. В животе же закручивался узел страха. Страха не только перед силой и властью, коими он обладал, но и влиянием, которое тот на меня оказывал. Я чувствовал, как сам, без чьей-либо помощи себя к нему привязывал. Самолично вешал на себя ошейник и отдавал ему в руки шнурок. Вновь закрывал глаза и пытался действовать на ощупь; подчиняясь исключительно инстинктам и сигналам тела напротив. Забывал только, что подобное не всегда несёт хорошие последствия. Кроме всепоглощающей любви и желания быть кому-то нужным, в душе рождается и ужас; боль потери и беспочвенное беспокойство. Сейчас же, кроме проблем с собственным позором, охватившим весь интернет, причина для беспокойства за него всё же была. Именно она придала мне сил и позволила наконец поднять взгляд. Столкнуться с удивительно побитым взглядом в ответ и ощутить повторную волну жара в груди от желания прикоснуться. К его рукам, шее. Почувствовать, насколько запутаны его волосы на затылке, есть ли в его локонах хоть капля мягкости. Но вместо этого… Я насильно разбудил в себе гнев. — Ты хоть представляешь, что натворил? — мне хотелось кричать, но я лишь вымученно бросался словами. — Понимаешь, что самолично подписал себе приговор? Микаэль неприятно поморщился. Его вид и то, как он горбил плечи, стоя передо мной неожиданно ранимой скалой, заставляли меня захлёбываться собственными чувствами. Понимания, что с ним происходит, не было никакого, ведь я не видел его таким ни разу. Оттого и удивился, когда вместо хоть какого-то объяснения собственному поступку он вдруг спросил: — Ладони сильно болят? Я растерянно заморгал. — Микаэль, ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Вразумительного ответа вновь не поступило. Продолжая прожигать мои руки взглядом, он возвышался в дверном проёме, ведущем в мужской туалет, сплошной горой мышц. Будто боясь лишний раз сократить между нами дистанцию, он даже выглядел скованно и устало. Словно огромный и мешающий ему выпрямиться груз тяжестью давил на его плечи. — Ты понимаешь, что Арчи… Договорить, однако, я не успел, тут же почувствовав накатившую на меня волну чужой раздражительности. — Да плевать я на него хотел! — и, вдруг сорвавшись с места, отчего я инстинктивно вжался поясницей в раковину, подошёл ко мне и схватил за ладони. Весь сжавшись от испуга, я не сразу сообразил, что происходит, пока в конце концов не увидел, с каким неудовольствием Микаэль смотрел на мои ранения. Даже, казалось, с сожалением. — Мало промыть водой, их надо обработать антисептиком, — заключил он, вновь поднимая на меня глаза. В этот момент я и не сдержался, резко вырывая ладони из его рук. — Ты издеваешься?! — попытавшись того оттолкнуть от себя, я отчаянно прокричал: — К чёрту мои руки! Ты понимаешь, что ему достаточно позвонить отцу, а тому позвонить ректору университета — и тебя выпрут отсюда как миленького?! Под накатившими эмоциями отчаяния, безысходности и злости от обиды я продолжал пытаться сдвинуть Фишера с места, совершенно не замечая на себе его взгляда. Удивлённого, впервые настолько открытого и… чувственного. — Господи, ты что, из камня сделан?! — взбешённо. — Да отойди ты от меня! Микаэль сделал шаг назад настолько резко, что я чуть не впечатался носом ему в грудь. Сердце вновь забилось в ускоренном ритме, пульс пробивал всевозможные потолки, а адреналин будил и приумножал все плещущиеся сейчас в не самом приятном коктейле чувства. — Лео, — на этот раз голос Микаэля был строгим, — тебе надо успокоиться. Я возвёл очи к нему. — А тебе начать проявлять хоть какие-то эмоции! — Заметив скептично вскинутую бровь, я страдальчески простонал. — Неужели ты правда не понимаешь, насколько серьёзно влип?! Зачем ты вообще вмешался?! — А что, я должен был смотреть, как он над тобой издевается?! — внезапно резко, даже слишком, отчего я моментально пришёл в себя, прикрикнул Микаэль. — Или позволяет остальным над тобой смеяться?! Может, стоило вообще к нему присоединиться и дать добавки?! От каждого резкого слова, его повышенного тона, меня всё сильнее и сильнее придавливало к земле. От того Микаэля, коим он был буквально пару минут назад, не осталось и следа. Вот тебе, Лео, и эмоции. Получите, распишитесь… — Если возражений больше нет, — уже чуть спокойнее, но всё ещё достаточно строго, — то быстро развернулся и умылся холодной водой! Я смотрел на него ещё буквально мгновение, прежде чем всё же повернуться к раковине и в прострации начать умывать своё лицо. Сделав это ровно три раза, я вновь развернулся и взглянул в чужие глаза более осознанно, без налёта той вспыхнувшей злости. Микаэль удовлетворительно спросил: — Успокоился? Вязко сглотнув, я кивнул. — Вот и умница. Наступила короткая пауза, тишину которой разбавлял только монотонный стук капель из подтекающего крана. Адреналин всё ещё бил по крови, пуская вскачь пульс и ускоряя сердечный ритм. Волнение за Микаэля никуда не исчезало, а скорее, наоборот, подливало масла в огонь, усугубляя и без того моё моральное состояние. Именно поэтому его неожиданная после всего пережитого похвала оказала на меня совершенно противоположный от радости эффект. Тяжело задышав, вспомнив все гадости, что услышал и прочитал меньше чем за сутки; ругань с отцом с утра и матерью, которая нашла очередную причину поддеть меня за мою гомосексуальность; неожиданный отъезд Софи, что смогла только написать пару слов в поддержку и пообещать устроить посиделки по своему возвращению и, естественно, совершенно отвратительное поведение Арчи, я не заметил, как выпятив губы, а-ля малыш, глупо заплакал. Микаэль продолжал стоять передо мной истуканом, действительно не предпринимая больше никаких действий. Хотя именно сейчас они были бы мне, как никогда, кстати. От мысли же, что я сам виноват в том, что его оттолкнул, я не смог сдержать совершенно нелепого, детского всхлипа. — Это ты так успокоился? — без обвинений, скорее с иронией поинтересовался он. — Как малое дитя. Микаэль молча наблюдал за тем, как я пускаю сопли ещё пару секунд, вслед за чем всё же аккуратно ко мне подошёл. Будто бы почувствовав, что на этот раз я его не оттолкну, а, наоборот, приму помощь с радостью, он предпринял попытку меня приобнять. Я не стал сопротивляться, стоило ему аккуратно положить мне ладонь на спину и начать поглаживать. Даже, наоборот, почувствовав наконец-то такую нужную мне сейчас поддержку, уткнулся ему лбом в плечо и разрыдался уже в полную силу. Не будь я сейчас так расстроен всеми навалившимися на меня проблемами, то, скорее всего, уже визжал бы как девчонка от счастья. Не впервой оказываясь к нему так близко, я, как обычно, не испытывал дискомфорта или страха. Наоборот, я чувствовал, как желанный покой и тепло окутывают тело, позволяя напряжению отступить, а расслаблению растечься по конечностям. Простояв с ним так порядка пяти минут, я не заметил, как убаюканный чужим некрепким объятием, успел успокоиться. Пришёл в себя только тогда, когда Микаэль отстранился и, неожиданно увеличив расстояние, произнёс: — Извини, — я поднял на него затуманенный взгляд, — не стоило мне давать слабину. Непонимающе нахмурившись, я молчанием дал понять, что жду объяснений. Всё это время сам не справлявшийся, как следует, с эмоциями парень прямо на моих глазах возвращал себе контроль, натягивая на лицо непроницаемую маску. В его кристально чистых серых глазах отразилось разочарование, что так же быстро скрылось за уже привычным мне нейтральным холодом. И вот так, в одночасье, человек, что дарил тепло, превратился в источающий прохладу ледяной монумент. — Мне жаль, что я напугал тебя на поле, — его голос был механическим, режущим слух, — за это я тоже прошу у тебя прощения. Не зная, что ответить, я продолжал на него смотреть совершенно растерянным взглядом. Его неожиданная и достаточно резкая перемена показалась мне настолько неестественной, что я просто молча открывал и закрывал рот, не найдясь с ответом. И чувствовал, что сейчас он скажет что-то ещё. Что-то, что мне однозначно не понравится. — Это не всё, — я задержал дыхание, — ещё я хочу попросить прощения, что не сказал этого сразу и, возможно, дал тебе повод… — Он на мгновение замолчал, а на его лице отразилась мимолётная судорога. Такая, когда собственные слова доставляют тебе дискомфорт. — В общем, между нами ничего не может быть. Застывший, будто меня столкнули в ледяную воду, я смог только шокировано распахнуть шире глаза. Сердце моментально прекратило бежать, как сумасшедшее, так же замирая, а руки, безвольные, упали по швам. — Что бы ты там себе ни надумал, выбрось это из головы. Не пытайся искать со мной встреч или завязать разговор. Микаэль отвёл взгляд и отстранился. Он сделал какой-то жалкий шаг, а показалось, что между нами разверзлась невероятных размеров пропасть. — Мы друг другу не подходим. Захотелось рассмеяться. Истерично и громко. Наступившее вслед за его словами негодование тотчас всколыхнуло внутри меня пламя от горькой несправедливости. Прожигая отступившего Фишера взглядом, я не сдержал сорвавшейся с губ едкой усмешки. Этот явно неожиданный смешок и привлёк внимание Микаэля. Он вновь посмотрел на меня, не сумев скрыть удивления, что плескалось где-то на дне радужки вместе с не нужным мне сожалением. — За дурака меня держишь? — вопрос слетел с губ сам собой, пробив всевозможные в голове фильтры. — Здорово, наверное, притворяться таким крутым, когда на деле ты обыкновенный трус? Последние слова я выплюнул ему в лицо, прежде чем сорваться, и, достаточно сильно пихнув того в плечо, вылететь в коридор. Уже там, оставшись один на один с собой и накатившими чувствами, я еле подавил вырывающийся из меня стон от разочарования и разбившихся надежд. Вот тебе и храбрый защитник. Лучше бы, действительно, не вмешивался. Тогда, возможно, не было бы так больно.

***

Первое время мне казалось, что я совершенно не в себе. Несколько дней после случившегося прошли для меня как в тумане. Испытывая на себе целый спектр негативных эмоций, я не то, что не обращал внимание на продолжающих раздувать из моей фотографии новость желтушников, я о них просто-напросто позабыл. Сидел двое суток дома и пил. Время от времени запускал трансляции. Потом, получив желаемого внимания, снова злился. Ибо оно не давало того полноценного удовлетворения, коего я хотел. В итоге это приводило меня в уныние, и я плакал, слюнявя пытавшегося выбраться из моих объятий бедного кота. Я чувствовал, что нравлюсь Микаэлю. Хотя бы на какую-то долю, но всё же нравлюсь. Я не ошибался, когда ощущал напряжение между нами и то, как воздух вокруг нас электризуется, а тучи сгущаются. Даже в наш последний разговор, хоть и закончившийся так плохо, всё равно ощущалось, как нас друг к другу тянет. От того и было так обидно, когда вместо жарких признаний я услышал то, чего боялся больше всего. Такой, как я, ему не нужен. Меня отвергли даже раньше, чем я набрался храбрости и признался ему в своей симпатии. Дали понять, что чужую отверженность и попытки мне помочь я воспринял не так, как должен был. И, действительно, что такого в том, что он мне помогал? Первый раз, когда он спас меня от потенциального насильника, был лишь случайностью. Не реши он идти дорогой, где находился тот ужасный переулок, и мне вряд ли бы кто-то помог. Куртку мне отдал просто из вежливости и не стал отбирать, видимо, посчитав, что это будет по-джентельменски. Второй раз, когда я убегал от Миллера, был очередным совпадением. Не окажись Микаэль в том коридоре — и, скорее всего, я бы просто спрятался в том узком проёме один. Дождался, когда Арчи уйдёт, и только тогда вышел бы и спокойно пошёл домой. Даже третий раз был никем не спланирован. Я был зол, ужасно расстроен и желал только одного: высказать всё Арчи в лицо. Надеялся достучаться до его умирающей совести и дать понять, что такие поступки просто так не прощаются. Разве я предполагал, что Микаэль окажется свидетелем этой позорной сцены? В тот момент он был последним, о ком бы я подумал, ведь был на пике собственных эмоций. Наверное, именно эти выводы позволили мне посмотреть на ситуацию более рационально. Как бы я ни пытался себя убедить в том, что Фишер — настоящий мудак, таковым он всё же не являлся. Ну, не хочет он отношений. Разве я имею право его заставлять? У него может быть миллион причин мне отказать. В конце концов, он производил впечатление человека серьёзного, умного и целеустремлённого. Вдруг, даже если я ему и нравлюсь, он не хочет углубляться в отношения, так как они начнут отбирать у него всё свободное время? Внимание партнёру же нужно оказывать. А что, если времени на это у него просто-напросто нет? И даже если я во всё это не верил… Хотя и пытался. Кому какая разница? Будь даже основной причиной моя репутация, никто в этом не виноват. Кроме, разве что, меня. Когда наступил день с важным ужином, на котором я должен был присутствовать, злость поутихла, как и выровнялось настроение. Засунув глубоко внутрь свои переживания и вину перед самим собой, я первым делом решил поговорить с Арчи. Упустив столько дней, во время которых он с горячей головы мог сделать что-то непоправимое, я внутренне надеялся, что он хотя бы не поспособствовал чужому отчислению. Заручившись поддержкой Софи: в случае неблагоприятного исхода она попробует на Миллера надавить, я направился в сторону поля, зная, что именно сейчас там идёт тренировка первой команды. Правда, дойти туда мне так и не удалось… Так как совершенно неожиданно, не объясняя причин, меня вызвали на ковёр. Пытаясь судорожно сообразить, за что меня планируют отчитывать, я ещё больше запаниковал, когда прочитал в пришедшем уведомлении на телефон, что вызывают меня не к декану, а… к ректору. Боже. Боже. Боже. Неужели слухи обо мне расползлись настолько сильно, что даже сам ректор сейчас начнёт меня отчитывать за то, чего я не делал?! Ну не за пропуски же ему меня ругать! Тем более не за успеваемость. Я, может, и не отличник, но твёрдый хорошист! В панике забежав в первый попавшийся мне по пути туалет, я подскочил к зеркалу, дабы убедиться, что выгляжу приемлемо для встречи с таким важным человеком. Так как сразу после разговора с Миллером я планировал поехать в ресторан, где будет проводиться встреча с важными отцовскими партнёрами, я оделся более презентабельно и классически. На мне был обычный костюм. Широкие чёрные брюки на высокой посадке, одна из моих стандартных белых шёлковых рубашек и идущий с брюками широкий чёрный пиджак. Единственным, наверное, выделяющимся из всего образа моментом был объёмный, перламутровый бант с золотым кроем на шее, что привлекал внимание даже больше, чем брендовая на пиджаке брошь. Убрав с плечиков несуществующие пылинки, поправив бант и волосы, которые и так выглядели неплохо, я обновил на губах гигиеничку и только тогда, набравшись смелости, направился в нужный мне корпус. В волнительную дрожь меня бросило только единожды, когда я, оповестив секретаря о своём приходе, уже стоял перед нужной дверью. Окончательно убедив себя в том, что, даже если меня начнут отчитывать за неприемлемое поведение в учебном заведении, я смогу отстоять свою честь любым путём, я медленно выдохнул и нажал на дверную ручку, входя в кабинет. Оказавшись внутри и уже приготовившись к худшему, я тотчас вскинул гордо подбородок и… поражённо застыл. Сразу три пары глаз смотрели на меня, каждый со своим собственным выражением: удивление, раздражение и играющее на самом дне, пытающееся не выдать себя восхищение. Взгляд на последнем я задержал дольше положенного, испытывая на себе его тяжесть. Наблюдая, как Микаэль, держа на лице нейтральность, никак не может до конца спрятать при мне настоящие эмоции, я почувствовал дурацкое удовлетворение. Хоть он и не хочет быть со мной, но взор стыдливо не прячет… Спасибо и на этом. Я отвернулся, мельком окинув стоящего с другой стороны Арчи, что выглядел скорее удивлённо, чем недовольно. Красующийся на его глазу и скуле синяк заставил меня подавить чуть не вырвавшийся смешок. Не хватало ещё над ним злорадствовать… Хоть и очень хотелось. Сделав шаг вперёд под раздражённый взгляд ректора, я уже догадался, что ничего страшного меня не ждёт. Это придало мне уверенности. — Он-то что тут делает? — поинтересовался Миллер, стоило нам всем присесть напротив ректорского стола. — Его не касаются наши с ним, — он кивнул в сторону Микаэля, — разборки. Я злобно зыркнул на Арчи. Не касаются, как же. Ректор, выдержав паузу и просканировав каждого взглядом, обратился ко мне: — Один из студентов сообщил, что вы пострадавшее лицо, — я еле сдержался, чтобы не выдать собственное удивление. — Это правда? Повисла очередная, давящая тишина. Сидеть меж двух огней, ещё и под тяжёлым взглядом ректора мне удовольствия не приносило. Хотелось просто отбрехаться, чтобы меня оставили в покое и выпустили на воздух. Кроме того, видя, как над головой мужчины тикают подгоняющие меня часы, ибо время, когда за мной должна была подъехать машина, уже наступило, я ещё больше испытал желание скорее сбежать. Однако… Несмотря на обиду, которую я, к слову, испытывал по отношению к обоим, я не хотел, чтобы мои тёрки с Миллером затронули Фишера. Мне не хотелось, чтобы жизнь того пошла под откос исключительного из-за того, что он решил защитить меня перед Арчи. Зная же моего «друга», сладкая жизнь Микаэлю была бы обеспечена, поэтому… — Да, — я сделал максимально опечаленный вид, — на самом деле, мы немного повздорили с Арчи, и он во время конфликта меня толкнул. Но, — я кинул беглый взгляд на Миллера, что, вскинув бровь, недовольно за мной наблюдал, — я тоже виноват. До толчка я его ударил несколько раз в грудь. Стоило мне закончить, слева сидящий от меня Микаэль издал ироничный смешок. Ректор тут же стрельнул в его сторону раздражённым взглядом. Арчи же проигнорировал. — Послушайте, — вставил своё слово Миллер, — до того, как пришёл Голдберг, у нас уже случился конфликт с Фишером. Я озадаченно на него посмотрел. — Он мне угрожал, — серьёзно добавил Арчи, кинув озлобленный взгляд на Микаэля. Теперь, не сдержав удивления, я кинул взгляд в противоположную от Миллера сторону. — Он назвал меня инвалидом, — не остался в долгу Фишер, — и я потребовал от него извинений. Арчи моментально взбеленился, желая сказать что-то ещё, но резкий, напугавший меня удар кулака по столу тут же заставил всех замолчать. Откинувшись на спинку своего кресла, мужчина устало потёр пальцами переносицу и, издав тяжёлый выдох, произнёс: — Выговор каждому, без исключений, — я разочарованно поник плечами, — за то, что позволили себе устроить разборки в стенах альма-матер. — Подождите… — начал было снова Миллер, явно поражённый, что с ним не стали сюсюкаться, как обычно, но тут же умолк, стоило ректору вскинуть перед ним руку. — Меня не волнуют ваши межличностные отношения. За нарушение правил, которые действуют для всех без исключений, — он демонстративно зыркнул на Арчи, — я занесу выговор каждому в дело, — на этот раз напряжение сковало и Микаэля, что недовольно скрестил руки на груди. — Однако, — тем временем продолжил ректор, — если до конца семестра вы покажете себя добропорядочными студентами и за вами не будет наблюдаться повторных нарушений, выговор попадёт напрямик в помойку. Я подавил облегчённый вздох. Меньшее, чего бы я хотел, — это чтобы за какой-то выговор в университете меня начал отчитывать отец. Тому ведь наверняка бы донесли причину, по которой этот выговор был сделан, и мне бы пришлось оправдываться. Как всегда. Именно это я ненавидел больше всего. Оправдываться. Особенно за то, в чём был не виноват. — Но не думайте расслабляться. За любой косяк снова попадёте сюда и никакой выговор вас уже не спасёт, — закончил свою мысль ректор и, снова вздохнув, устало махнул рукой нам на выход. Я тут же сорвался с места, кинув беглое прощание в сторону уже забывшего о нашем существовании мужчины. Внутри меня было только одно желание — скорее сбежать. Теперь же осознав, что никакое отчисление Микаэлю не грозит, по крайней мере первое время, я должен был сосредоточиться на том, что мне предстоит: создание образа идеального сына, которого любит вся семья и который любит свою семью в ответ. Цирк с конями. А я в нём главный клоун. Однако голоса, раздавшиеся за моей спиной всё же заставили меня притормозить. Обернувшись, я окинул распушивших хвосты Арчи и Микаэля взглядом, внутренне начиная молиться, чтобы те не начали драку прямо рядом с ректоратом. — Я это просто так не оставлю, — шипел Миллер, тыкая в Фишера угрожающе пальцем. Ну, конечно, не оставишь. Куда уж тебе, чью гордость так нагло задели и растоптали. Я закатил глаза. — Прекратите, — вклинился я, на всякий случай возвратившись и встав между парнями. — Вы и двух шагов от ректората ещё не сделали, а уже пытаетесь нарваться на неприятности. Правда, что есть я, что нет меня. Никто на мою просьбу не обратил даже внимание. — Иди пожалуйся папочке, — сквозь зубы ответил на чужой выпад Микаэль, прожигая Арчи не самым спокойным взглядом. Что, к слову, удивляло. Обычно он свои эмоции держит под контролем. — У меня он хотя бы есть, — с полуулыбкой ехидно бросил Фишеру Миллер, и, явно тем самым поставив точку, развернулся, и ушёл, не удостоив меня даже взглядом. Только теперь до меня неожиданно дошло… В кабинете один раз на меня посмотрел. Ни слова в мою сторону не сказал, хотя в любой другой момент уже нашёл бы кучу причин до меня докопаться и вывести из себя. В конце концов, мог бы сейчас какую-то реакцию выдать, но… Ничего. Только не говорите мне… Господи. Он что… Обиделся?! Правда, думал об этом я не долго, осознав, какую именно последнюю фразу кинул Арчи Микаэлю. Медленно к нему повернувшись, я увидел, как в его глазах, вместо какой-либо обиды или разочарования, плескалась самая настоящая ярость. Сжимая и разжимая кулаки, он смотрел Миллеру в спину ещё примерно пару секунд, пока тот не скрылся за поворотом. Стоило же ему окончательно исчезнуть из поля зрения, и Фишер перевёл свой взгляд на меня. Я тотчас ощутил болезненный внутренний укол. На меня он так, как на Арчи, не смотрел. И вот опять… Внутри защекотало, словно где-то под рёбрами захлопали своими крыльями бабочки. Приятный, опаляющий их сгусток, пульсацией пускал по всему телу мягкое, согревающее каждый участок тепло. На затылке пробежались мурашки, пустившись в танец по позвонкам, оставляя томное, тянущееся до самых пальцев ног чувство. Серые глаза скользнули с моих собственных чуть ниже, отчего я моментально сглотнул. Увидел, как на самом дне практически прозрачной радужки вспыхнуло сильное, уже знакомое мне пламя. Буквально на коже ощутив прилив чужих чувств, которые, казалось, увидеть будет больше не дано, я неосознанно потянулся пальцами к банту. Стало душно. Настолько, что захотелось его с себя сорвать. Однако магия, к моему сожалению, продлилась недолго. Поймав взглядом мою руку и перескочив с неё на мои глаза, Микаэль задержался на них лишь на секунду, прежде чем отвернуться и, резко сорвавшись с места, уйти. Я посмотрел ему в след. Бабочки горели. Как и мои, теперь уже казалось, так и оставшиеся навеки без ответа чувства.

***

Передо мной расстилался роскошный зал. Большое количество света придавало сияния не только богато одетым присутствующим, но и дорого обставленной мебели. Белоснежные скатерти испускали свой собственный, шёлковый блеск. Обставленные же столы ломились от блюд и деликатесов наивысшего качества, создавая целый праздник типичного гурмана. Мелькающие то и дело перед глазами бокалы с шампанским, придерживаемые официантами и гостями, неприятно резали глаза. Я потёр пальцем висок и из-под ресниц посмотрел наверх. Под высокими потолками висели кажущиеся ужасно тяжёлыми хрустальные люстры, что отражали свет мириадами звёзд. Безбожно болела голова и всё, что я хотел — так это оказаться скорее дома. Ужин прошёл в своём привычном стиле. Лица присутствующих людей украшали максимально наигранные, лицемерные улыбки. В разного оттенка глазах плескалась жажда наживы, а лукавство, плохо скрываемое, перекрывало все остальные эмоции. Искусственное дружелюбие и такой же интерес к собственной персоне казался настолько типичным, что уже выработалась привычка отвечать на стандартную любезность однотипными, ничего не значащими фразами. Но так даже было лучше. Так казалось честнее. Ведь были люди, которые старались показать свою открытость и дружелюбие искренне. Чтобы ты почувствовал себя не одиноким и мелким зверьком среди царей хищников; чтобы доверился и, не дай Боже, захотел открыться в ответ. Тогда-то и случалось самое страшное. Мгновение — и тебя, как загнанного в угол беззащитного хорька, сжирали живьём. Такие люди были опасны, и именно таких я старался избегать. По крайней мере, ровно настолько, насколько мне это позволяли возможности. Правда, избежать одного из них мне всегда было тяжелее всего. Ведь именно таким человеком была моя родная мать. — Лео, сладкий, почему ты один? Она появилась внезапно. Выскользнув из-за спины одного из снующих туда-сюда официантов, с бокалом в руке, мама плавной походкой двигалась в мою сторону. На ней было дорогое, выделяющее её стройный силуэт чёрное платье. Без массивных побрякушек, с тонкой золотой цепочкой на шее и браслетом от «Cartie» на свободной руке, она как никогда выглядела утончённо и невероятно женственно. Высокая, с миловидным, не подчиняющимся возрасту лицом, с уложенными волнами золотистыми волосами, чей оттенок достался и мне, она производила впечатление приятной женщины. Правда, ровно до того момента, пока не проявляла свою истинную сущность. — Неужели тебе не с кем здесь пообщаться? — её тон казался искренне заинтересованным. — Смотри, — она чуть наклонила бокал в сторону одного из уже знакомых мне юношей, — вы же вроде общались в прошлом году. Как же его звали… — она сделала вид, что не может вспомнить его имени. Но я-то знал, что это лишь притворство. — Нилл, — спокойно продолжил за неё я, уже догадываясь, что последует за этим. — Ах, точно! Нилл, — она кивнула сама себе и посмотрела на меня с нежной улыбкой. — Тебе же нравятся мальчики. Он вроде ничего. Я почувствовал, как собственные челюсти свело от боли. Держать в себе потоки гневных комментариев оказывалось очень тяжело. — Он не в моём вкусе, — спустя небольшую паузу, насильно подавив в себе гнев, я постарался ответить в максимально нейтральной манере. Мать закатила глаза. — Кто же в твоём вкусе? — язвительно, а следом, будто потеряв ко мне интерес, добавила уже более холодным тоном: — Здесь столько прекрасных девушек… Как жаль, что они тебе не нравятся. Было бы намного проще найти тебе хорошую партию. Я скосил на неё взгляд. В голове всплыл образ того, кто мне действительно нравился, следом за чем возник и вопрос: «Как ему удаётся всегда держать лицо? Я пробыл здесь от силы пару часов, а уже чувствую, что готов взорваться». — Хотя, какая тебе девушка? — всё меньше стараясь быть «любящей» матерью, продолжила она. — Любая девушка хочет себе в пару мужчину, а не подружку. Кстати! — Она резко, словно по щелчку пальцев, переменилась. — Что за мерзость выложил твой Арчи? В голове набатом стало повторяться это слово. Мерзость. — Зачем ты кидаешь ему эти фотографии? Только не говори, что он тоже гей, — конец фразы она договорила с отвращением. Я постарался максимально абстрагироваться от её тона. Понимая, что в том, чтобы как-то попытаться защититься или переубедить её в отношении гомосексуальности, нет никакого смысла, я просто перестал серьёзно воспринимать её слова. — Я ему ничего не кидал. Мать вскинула бровь. — Тогда откуда у него такая фотография? Я пожал плечами и, ощутив неожиданный порыв вызвать в ней ещё больше отвращения, ибо материнской любви, очевидно, в ней уже не осталось, посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Заметив, как в её каре-зелёных глазах стал просыпаться гнев вместе с осуждением, она лишь покачала головой и, буркнув что-то наподобие «Ты неисправим», наконец-то ушла. Я тотчас с облегчением выдохнул. Хотелось верить, что это последний из неприятных моментов, который ждал меня этим вечером, но, как всегда, ожидания не оправдались. Стоящая рядом с тем самым Ниллом девушка, так же хорошо мне знакомая, как и первый, ибо оба являются лучшими друзьями моего бывшего, двинулась в мою сторону. В отличие от моей матери, она даже не скрывала своего недружелюбия. — Как поживаешь, Голдберг? — встав напротив меня, она натянула на лицо язвительную улыбку. — Надеюсь так же плохо, как и в последний месяц нашего обучения? Я еле сдержался, чтобы не скривиться. Истинный удар ниже пояса. Ведь именно в тот месяц, когда их свита во главе с моим бывшим заканчивали обучение, наши отношения и пошли под откос. — У меня всё хорошо, спасибо, что поинтересовалась, — мне не хватало сил даже отразить её улыбку своей. — Не хочешь поинтересоваться, как дела у Дэмиена? Молниеносный, точно знающий куда метить укол, пронзил моё сердце. Имя, что раньше я так любил перекатывать на собственном языке, сейчас причинило мне очередную, острую боль. — Или человек, которому ты разбил сердце, тебя больше не интересует? — с укором. — Хотя, ничего удивительного. Ведь у тебя этот орган отсутствует. Мне не удалось подавить тяжёлый вздох. Всё это время покоившийся в одной из моих рук бокал привлёк моё внимание, и я, неосознанно желая расслабить уже кипящий мозг, потянулся к нему губами. Послышался громкий звон. Только что холодившее пальцы, благодаря находящемуся внутри бокала напитку, стекло разбилось на моих глазах вдребезги. Девушка, что смахнула его из моей руки, стояла с гневным выражением лица и выглядела так, будто ещё немного — и та кинется в драку. — Рэйчел, — а вот и Нилл, — что ты делаешь? Держи себя в руках! Парень на меня даже не посмотрел. Всё его внимание занимала подруга и переглядывающиеся люди, что, как коршуны, стали жадно наблюдать за развивающимся перед ними спектаклем. — Ты ещё за это заплатишь! — сквозь зубы прошипела некогда и моя подруга тоже. — Он не единственный, кто должен страдать! Девушка извернулась и, оттолкнув от себя пытающегося успокоить её парня, громко цокая каблуками, направилась к выходу. Оставшийся на мгновение стоять на месте Нилл, лишь коротко кинул в мою сторону взгляд и, поджав губы, направился вслед за ней. Стоило им обоим скрыться за поворотом, ведущим к лифту, ко мне подоспел напряжённый отец. — Почему именно вокруг тебя вечно вьются какие-то скандалы и плетутся интриги? — в отличие от материнского, его голос хоть немного, но сквозил родительской тревогой. Возможно, именно поэтому, я ещё хоть как-то, но пытался поддерживать с ним связь. — Что им было от тебя нужно? Сделав в сторону шаг от подбежавшего убрать стекло официанта, я отвернулся к панорамному окну, у которого всё это время стоял, и тихо произнёс: — Хотели напомнить, какой я ужасный человек. Иногда мне и правда так казалось. Иначе, почему именно я попадаю всегда в неприятности? — Не зацикливайся на этом, — строго произнёс отец, а я поднял на него взгляд. — Люди всегда найдут за что тебя обвинить. Не давай им повода думать, что тебя это беспокоит. Я снова тяжело вздохнул. Отец всегда придерживался мнения, что никто, кроме нас самих, не имеет права нас осуждать. Неважно, какие поступки ты бы ни совершил или совершаешь до сих пор, только ты в праве давать оценку своим действиям. Людей же он воспринимал скорее как ресурс, но точно не как судей. — Я стараюсь. Между нами снова повисла тишина. Но она не была неприятной, а даже наоборот. Мне нравилось находиться рядом с отцом, ведь, хоть у нас и были сложные и временами натянутые отношения, он был единственным, с кем я чувствовал себя защищённым. Только благодаря ему и его влиянию, большинство статей, которые активно распространяли мою фотографию, были уже удалены. Конечно, все мы понимали, что то, что уже попало в интернет, останется там навсегда. Но это ещё не значило, что нельзя минимизировать ущерб. — Ты неплохо держишься, — на моё плечо легла крепкая рука, — молодец. Я снова поднял взгляд и посмотрел на отца. На лицо напрашивалась дурацкая улыбка от похвалы, которой мне так не хватало в жизни. Однако, зная, как он любит сдержанность, я лишь легонько кивнул, показывая ему свою благодарность. — Как там Эллиот? — поинтересовался я с нежностью. — Он недавно звонил. Рассказывал, что у него наконец-то появился друг. В голубых глазах напротив мелькнула еле уловимая, редко встречающаяся там радость. Отец так же не улыбался, но появившиеся чуть заметные морщинки вокруг глаз дали понять, что ему, как минимум, приятна задетая тема разговора. — Да. Уже всем уши прожужжал об этом, — однако сдержать смешка ему всё же не удалось. — Психолог говорит, что он начал делать успехи. Хоть ему и всё ещё трудно. Я кивнул, не скрыв промелькнувшей на моём лице тёплой печали. Эллиота любили все. Мальчишка, умный не по годам, покорял своей ангельской внешностью и поистине искренней добротой. Даже мать, хоть и не была идеальным родителем, но всё же не скрывая любила младшего сына всей своей тёмной душой. До сих пор в голове не укладывалось, что в нашей семье мог появиться такой человек. Никто из нас не был безгрешен, но именно Эллиот, будто не замечая или намеренно игнорируя существующее вокруг него зло, продолжал оставаться хорошим и добрым ребёнком. Хотя бы поэтому каждый из нас стремился его защитить и сделать всё возможное, чтобы никто этой добротой не воспользовался. Хотя и полностью уберечь его нам было, к сожалению, не под силу. — Он очень скучает по тебе, — неожиданно серьёзно продолжил отец. — Тебе стоит чаще его навещать. Ты же знаешь, как он к тебе привязан. В чужих словах не ощущалось осуждения, и, тем не менее, я всё равно испытал внутри укол вины. Отец был прав. Из-за окутавших меня за последнее время проблем, я совершенно перестал появляться в отчем доме. Ещё и мыслями погряз в новом объекте симпатии, коему мои чувства были ни к чему. Действительно, пора было взять себя в руки и перестать зацикливать внимание на том, что пользы мне никакой не несёт. Мы ещё постояли так какое-то время, вместе наблюдая через окно за погружающимся в поздний час городом. Улицы всё так же освещали фонарные столбы и множественные украшающие здания билборды. Люди, с такой высоты кажущиеся крохотными, словно муравьи, сновали туда-сюда, занимаясь своими житейскими делами. Никому не было дела до чьих-то интриг и сословных распрей. Их мало волновали дела политические, по крайней мере те, что не касались их самих. Совершенно было плевать, кто с кем пытается делить богатство или многомиллионные акции. Возможно, им было интересно обсудить какой-нибудь сериал или глупую, не несущую в себе глубокого смысла книгу. Может, направляясь куда-то, они делились по телефону впечатлениями после свидания. Как хорошими, так и плохими. Может, даже спорили, какая музыкальная группа круче и интересней; возможно, обсуждали даже меня. Я не заметил, как поник, а отец, этого не почувствовавший, взглянул на часы и, перед тем как со мной попрощаться, сообщил, что меня подвезут. Он ушёл. А я так и продолжил смотреть вниз и совершенно по-глупому и дурацки завидовать.

***

Целый месяц я потратил на то, чтобы хотя бы перестать искать его в толпе. Из раза в раз, сталкиваясь с ним в университетских коридорах, я пытался делать всё, чтобы не метнуть в его сторону взгляд. Не обернуться и не посмотреть ему в след. Не принюхиваться к такому уже полюбившемуся запаху, что горчинкой оседал на языке и будил моих только-только заснувших бабочек. Было трудно, но со временем я всё же привык. Мог продолжать улыбаться, когда, обсуждая что-то с друзьями, проходил мимо него и неосознанно касался плечом. Перестал посещать кофейню, намеренно дожидаясь, когда из неё вернутся подруги и принесут мой любимый, обычный американо. На парах по живописи, даже если случалось, что нам приходилось вместе работать над каким-нибудь групповым проектом, я делал всё, чтобы минимизировать общение. В общем и целом, я справлялся. И даже если в какой-то момент мне очень сильно хотелось дать слабину, я успевал убедить себя в том, что это сделает мне лишь хуже. Зачем бередить опалённых бабочек? Одного взгляда на него было бы достаточно, чтобы они вновь проснулись и понеслись по пищеводу. Я этого не хотел. Я лишь надеялся, что они, как можно скорее, обратятся в пепел. И я бы снова зажил своей скучной, привычной жизнью, без тяги в сердце. — Как думаешь, это не слишком? Время до Хэллоуина пролетело очень быстро. Все дни до нужной даты пашущей на кафедру Софи приходилось из раза в раз покидать меня, чтобы поучаствовать в планировании праздника. Я наблюдал за тем, как она вдохновлённо составляла списки того, чего стоит закупить для украшения спортивного зала. Выслушивал в свободное для неё время возможные варианты костюмов и причитания о том, что, несмотря на то что она планирует стать дизайнером, у неё совершенно нет фантазии. Потом ещё был одарён благодарственными поцелуями, когда предложил ей нарядиться мрачной девчонкой из популярного на данный момент сериала. Сейчас же, выучив вместе с ней замучивший меня, гуляющий по всему интернету танец, состоящий из совершенно неадекватных движений, я помогал той закрепить на голове косу. — Не слишком, — утвердил я, глянув мельком в зеркало. — Ты будешь самой лучшей Уэнсдей из всех Уэнсдей, которые сегодня будут присутствовать. — Правда? — засияла Софи. — Я не слишком для неё смуглая? Я усмехнулся. В отличие от тех Уэнсдей, которых я успел увидеть в коридорах, кожа Софи была самой приближённой к тому оттенку, который есть у актрисы. — Однозначно нет. Оставив спереди её лица несколько выбившихся прядок и убедившись, что причёска готова и ничего в ответственный момент не вывалится, я отстранился. Подруга встала со стула и, обернувшись, посмотрела на меня с лучезарной, предельно довольной улыбкой. — У тебя золотые руки, — она хотела было меня чмокнуть, но я вовремя её остановил. — Ах, да. Помада, — вспомнила она и снова посмотрела на себя в зеркало, любуясь. Я же выглядел не так помпезно, как она. Но и не совсем обычно. Понимая, что наряжаться в образ моей излюбленной Сабрины будет достаточно опасно, ибо кто-то, да мог узнать, я выбрал другого, не менее прекрасного персонажа. И может, не такого популярного, как у Софи, но такого же всем известного и отлично узнаваемого. Правда, пришлось слишком запариться с нарядом, ибо то, что выдавал интернет в поисковиках, было предназначено скорее для сексуальных утех, чем для обычного праздника. Покопавшись в специализированных магазинах, я довольно быстро нашёл стандартное пастельно-голубое платье из мягкой ткани со шнуровкой на груди. Прикупив к нему из настоящей кожи небольшой коричневый корсет, я не забыл и о сапогах, что отлично гармонировали с остальным образом. Подогнав платье под себя и намеренно укоротив юбку, чтобы было видно обувь и выглядывающие из неё чуть выше колена носки, я завершил наряд вязаным, со шлейфом и широким капюшоном, ярко красным плащом. Нацепив на бёдра небольшой поясок и прицепив к нему маленький, бутафорский кинжал, я не забыл и о среднего размера корзинке, в которой лежали… нет, не угощения. Один из немногих, что я мог пить не кривившись, яблочных сидров. Лишь для вида накидав поверх пары бутылок настоящих яблок, я надеялся, что именно меня сегодня обыскивать не будут. Всё же попасться на таком и получить стопроцентный выговор или, ещё хуже, отчисление, я не хотел. К счастью, для таких проблем у меня всегда была Софи. Зря что ли она занималась организацией праздника? Наверное, да сможет повлиять, если что-то пойдёт не так. — И всё же главной звездой этого вечера однозначно будешь ты, — неожиданно выдала подруга, вырывая меня из моих размышлений. Я удивлённо вскинул брови. — Это ещё почему? — и следом нахмурился. — Если ты намекаешь, что я снова, как в прошлом году, напьюсь, то… Софи рассмеялась и отрицательно замахала руками, обрывая мою обиженную речь. — Да я не об этом! Я о том, что ты, наверное, будешь единственной Красной Шапочкой из всех присутствующих. Хмыкнув, я пожал плечами и, заметив в зеркале один выбившийся из накрученных лёгкой волной волос локон, стал его поправлять. Не особо задумываясь о том, придёт ли кому-то так же, как мне, в голову нарядиться в этого персонажа, я понимал, что мне от этого скорее ни горячо, ни холодно. В конце концов, претендовать на роль самого необычного образа у меня в планах не было. — Смотри, не нарвись на волка, — нагнувшись ко мне и прижавшись щекой, добавила подруга, — а то один у нас точно имеется. Я стиснул зубы. Посмотрев в зеркало напротив, я взглянул в игривые светло-карие глаза Софи и нахмурился. Она прекрасно знала моё положение и то, каких трудов мне стоит игнорировать существование Микаэля. Потому и слова, слетевшие с её губ, звучали больше как издёвка. — Не дуйся, — обняв меня за плечи, она всё же оставила на моей щеке лёгкий чмок, — ты сегодня такой красавчик. Уверена, что он не сможет отказаться от такого лакомого кусочка. Я отвернулся и тяжело вздохнул. Аккуратно смахнув с себя руки подруги, я встал со стула и перехватил поудобнее корзинку. Обсуждать парня, чувства к которому пытался похоронить на корню, я всё ещё был не готов. И Софи, наконец это почувствовав, отступила. — Нас уже ждут, — сказал я, прочитав на дисплее телефона несколько уведомлений из нашего общего чата. — Энрике пишет, что Хлоя ушла в отрыв ещё раньше, чем они пришли на вечеринку, и просит нас поторопиться. Софи на мои слова лишь закатила глаза и, дабы убедиться, что мы ничего не забыли, быстро осмотрела небольшую гримёрную. В последний момент вспомнив о своей сумочке, она повесила её на плечо, и мы вместе вышли в просторный коридор, что находился за занавесом сцены актового зала. Не забыв закрыть дверь на ключ, Софи тихо буркнула себе под нос, что занесёт его на кафедру позже, и направилась в сторону выхода из предназначенного для выступлений помещения. Я же последовал за ней, параллельно сетуя на тяжесть собственной корзинки, что находилась в изгибе моего локтя. Коридоры были совершенно пусты ровно до момента, пока мы не дошли до спортивного крыла. Вампиры, демоны, герои различных игр, сериалов и кино тут же окружили нас со всех сторон, больше веселя, чем пугая своими разукрашенными лицами и бутафорскими клыками. Бывшие только сегодня днём обычными студентами, ребята натянули на себя лики различных несуществующих существ и персонажей, что позволило мне наконец-то расслабиться и перестать бояться быть за что-то осужденным. Мне улыбались. Меня хватали за волосы в игривой, а не пошлой манере. Мне делали комплименты и даже угощали сладостями. Звуки музыки и чужой непрекращающийся смех создавали неповторимую атмосферу. Зал, украшенный ненастоящей паутиной, освещённый подсветкой в виде призраков и разных чудищ, был наполнен весельем и радостью. Длинные, специально принесённые из столовой столы были уставлены конфетами, разными вкусностями и безалкогольным пуншем, который, я был уверен, все разбавляли принесёнными с собой горячительными напитками. Казалось, что проблемы наконец отступили. Сдавливающее огорчение от прямого отказа ослабило свои тиски. Было достаточно душно, но дышать всё равно стало будто бы легче. Я крепко держал Софи за руку, когда мы наконец оказались в эпицентре всего празднества. Появившийся непонятно откуда Лилиан в образе Тейта из «Американской истории ужасов» перехватил мою корзинку и, сказав, что отнесёт её в укромное место, так же быстро ретировался. Вслед за ним к нам подошла одетая в костюм самой развратной монашки, которую я когда-либо мог лицезреть, Хлоя, держащая, по её же словам, уже пятый стаканчик с пуншем, разбавленным водкой. Примерно через пять с лишним минут вернулся и Лилиан в компании Энрике, который явно не парился с идеей костюма, нацепив на себя самый банальный образ — Человека паука. — Здесь твой сидр, — протянув мне стаканчик, произнёс громко Лилиан, пытавшийся перекричать музыку и толпу. Я с благодарностью взял напиток и, посмотрев на его количество, задумался лишь на мгновение, прежде чем выпить всё залпом. Играть в святую простоту сегодня было ни к чему. И держать лицо было не перед кем. Посему, зачем прятать в себе демонов, когда сам день располагал к их высвобождению? Лилиан на моё действие улыбнулся, а Хлоя весело заулюлюкала, тем самым поддерживая мой настрой расслабиться. Единственной, кто посмотрел на меня осуждающе, была Софи, но и она не стала ничего говорить против. В конце концов, я не был маленьким мальчиком и, помня опыт прошлогоднего Хэллоуина, мог сам нести ответственность за свои поступки. Ну, как нести… Скорее волочить её обглоданный труп. Однако, это было последнее, о чём я хотел думать сегодня. Алкоголь достаточно быстро всосался в кровь, учащая сердцебиение и пуская приятное, расслабляющее тепло по организму. Голова становилась легче с каждой пройденной минутой, а границы, которые я соблюдал в повседневной жизни, постепенно размывались, выпуская на волю вечно сдерживаемые мной порывы. Страх и стыд умолкли первыми. Желание тактильности стало набирать обороты, а волнение за собственный вид прекратило посещать мою голову. Я ощущал себя красивым и безупречным. Собственные в танце движения представлялись правильными и эротичными, отчего вечно сидящая на дне самооценка стала пробивать всевозможные потолки. Я касался себя так, как позволял себе лишь дома. Не сопротивлялся обвивающим меня в танце чужим рукам, особо не заморачиваясь над тем, кому они принадлежат. Мне нашёптывали комплименты в волосы, и я был не против. Сладко улыбнулся, когда понял, что это не кто-то из рандомных присутствующих, а вновь принёсший напитки Лилиан. Повторно выпил содержимое залпом, тотчас скомкав пластик и, не задумываясь о порядке, откинул его куда-то в сторону. Перед глазами мелькали чужие лица, всё стало смазываться, как и ощущения. Захотелось отстраниться от продолжающих меня касаться рук, что я и сделал, не получив сопротивления в ответ. Я вновь танцевал в одиночестве, когда впервые за весь вечер совершенно случайно увидел его. Увидел и даже сбился с ритма, когда понял, что взгляд знакомых глаз направлен прямо на меня. Из-за приглушённого света его радужка казалась полностью чёрной, а томящееся на их дне привычное пламя обжигало даже на расстоянии. И оно снесло меня своей силой тотчас. Я не успел ничего осознать, а дыхание уже участилось, как и безбожно быстро забежавшее сердце. Кожа моментально покрылась колючими мурашками, а внутренности скрутило в тугой, пускающий приливы сладкой неги узел. Я позволил себе лишь секундную заминку, когда снова стал двигаться в правильном, ровном ритме. Музыка, перебиваемая громко стучащим в висках пульсом, будто приглушённо звучала где-то вдали. Танец, хоть и казался мне всё ещё достаточно сексуальным, на самом деле уже не так волновал, как человек, чей образ оказался ещё более неожиданным, чем я мог себе представить. На нём была обыкновенная хлопковая рубашка чёрного цвета. С такой же шнуровкой на груди, как и на моём платье, она была сексуально развязана сверху, давая вволю насладиться выглядывающими очертаниями грудных мышц. Ниже, на его талии, так эротично подчёркивая изгибы, красовался кожаный пояс с закреплённым на нём бутафорским топором. Моей же личной слабостью оказались туго обтянувшие его крепкие бёдра чёрные джинсы, которые, как и в нашу первую встречу, привлекли моё пристальное внимание. Не сдержав тяжёлого вздоха, я еле поднял взгляд, отрываясь от лицезрения предельно притягательного для меня образа. В голове была настоящая каша: до боли в пальцах я хотел сжать на затылке его чернильные волосы; губы чесались коснуться выпирающей на крепкой шее, пульсирующей венки; внутри всё тянуло от желания оказаться в этих крепких руках, позволить трогать себя так, как не позволял ещё никому. Я так долго сдерживался. Старался терпеть, не кидая в его сторону даже мимолётного взгляда. И так глупо проиграл. Что даже стало смешно. Правда, как бы мне этого ни хотелось, в гляделки играть долго у нас не вышло. Отвлечённый чужим неожиданным присутствием, я был моментально приведён в чувство, ощутив, как по сознанию стала набатом бить опасность. Одетый в ярко красный костюм, с уложенными назад волосами и нарисованным лицом клоуна, совсем недалеко от Микаэля стоял Арчи. Прожигая первого взглядом, он выглядел так, словно собирался сделать что-то серьёзное и, возможно, непоправимое. Отстранившись от нашей компании после случившегося, ибо не получил ни одного слова поддержки, он явно был этим недоволен. Виновным же, конечно, он считал не себя, а Фишера, что, в отличие от него, чувствовал себя прекрасно. Мне стало не по себе. Боясь, что тот захочет повторно учинить драку и отомстить, ибо в такой большой толпе понять, кто начал конфликт первым, просто-напросто невозможно, я решил действовать на свой страх и риск. Я прекрасно понимал, что Арчи может меня оттолкнуть. Знал, каким он бывает в гневе и не раз сталкивался с его несправедливыми, по истине детскими обидами. Однако… Я так же знал, какое могу оказать влияние на человека, стоит мне включить свою кокетливую, тёмную сторону. Мне не нужно было делать многое, чтобы заполучить внимание. Посему и предполагал, что даже такой, как Арчи, просто не сможет устоять. Я подошёл к нему незаметно. Ласково огладил предплечье, тотчас поймав на себе его удивлённый взгляд. Секундная заминка, заставившая меня внутренне замереть от страха, решала мою участь. Зная, насколько Миллер непредсказуем, я готовился к любому развитию событий, вплоть до того, что он может выместить свою злость на мне. На его лице появилась еле заметная, несмотря на устрашающий грим, улыбка. Я тут же облегчённо выдохнул и, переплетя с ним пальцы, потащил к остальным танцующим ребятам. И хоть мне не нравилось, как тот, вновь проявляя свою надо мной власть, обнимал меня за талию, я всё же был доволен. Не пришлось прибегать к более серьёзным, не приносящим мне никакого удовольствия методам. Жаль только, что именно на этом мои страдания не закончились. Продолжая танцевать и ни на секунду не забывая о нём, я ещё не догадывался, как мне отплатила жизнь за мою жертвенность. Откинув голову Миллеру на плечо и позволяя тому вести, я снова нашёл взглядом Микаэля, вслед за чем ощутил, как мои конечности сводит болезненная судорога. Я лишь хотел удостовериться, что он понял или хотя бы догадался, зачем я сделал то, что сделал. Однако, в ответ получил лишь боль расплаты за собственную безрассудную выходку. Обнимая за талию какого-то размалёванного и одетого в персонажа достаточно популярной игры мальчишку, он смотрел на него сверху вниз и… улыбался. Парень что-то ему активно вещал, прижимаясь в ответ, явно довольствуясь таким вниманием, и, будто бы ненароком, касался своим коленом внутренней стороны его бедра. Фишер же был очевидно не против. Я замер, а Арчи, что до этого не отрывался от меня ни на секунду, так кстати отвлёкся на подошедших парней из его футбольной команды. Воспользовавшись его заминкой, я легко вырвался из его рук и, не заметив вновь направленного на меня режущего взгляда, стал убегать из зала. Задыхаясь, давясь так невовремя подступившими слезами, я не услышал и того, как меня звала взволнованная моим поведением Софи. Алкоголь тут же выветрился. Стыд и страх вернулись ко мне в двойном размере, а собственный вид стал казаться до безобразия отвратительным и пошлым. Хотелось спрятаться и снова выпить. Правда, на этот раз, не сидра, а сразу яду.

***

the wolf

И зачем я только это сделал? Что за чёрт на меня нашёл, когда я перехватил этого мальца и стал с ним знакомиться? Одетый в персонажа, по его же словам, из какой-то знаменитой игры, он представился как Тони, начав при этом, не скрывая, со мной флиртовать. Я отвечал, слушал его бредни о том, что с ним давно никто вот так не пытался нагло познакомиться, и улыбался, создавая видимость заинтересованности. Но мне не нравилось. Ни его пытающаяся меня соблазнить улыбка. Ни глаза с лукавым прищуром. Ни тем более касания и запах, который казался слишком приторным, вызывающим больше тошноту, чем желание вдыхать глубже. Когда же настоящая причина моего поведения, так очевидно задетая, стала, цепляясь за собственные плечи, убегать, я и вовсе потерял интерес общаться с человеком напротив. Кого я вообще обманывал весь этот месяц? Думал, что если оттолкну, то станет легче. Получится держать не только себя в руках, но и окончательно заткнуть бушующих в хаосе демонов, что так рьяно желали его себе. Ага. Как же. Вместо того, чтобы вернуть мне тишину, они, словно назло, стали только громче. Теперь не он, а я пытался поймать его взгляд. С ума сходил, когда вместо нормального контакта на совместных парах он отмалчивался, либо отрезал любой диалог на корню парой скупых фраз. Жадно впитывал улыбки, подаренные им своим подругам, когда тот проходил мимо. Намеренно касался его плеча своим, желая получить хотя бы мимолётное, но внимание в свою сторону. И стискивал зубы, когда тот ускользал, даже не удостаивая своим взглядом. Ощущение, что я для него перестал существовать, бросало в бешенство моих внутренних зверей. Они истекали слюнями, выгрызали прутья клетки зубами, срывая цепи, в надежде наконец выбраться и заполучить желаемого. Хотелось подчинить, показать кто главный. До боли в груди хотелось, чтобы всё внимание он давал только мне. Не позволял так себя касаться другим и тем более не пытался защитить меня от легко способных обглодать его до костей врагов. Я не знал, что у него происходит с Миллером. Не понимал, общаются те и есть ли в их дружбе какая-то загвоздка с интимным, более тесным характером. Мне было всё равно, что говорят другие или Андреас. Я хотел получить ответы из первых уст, а не прислушиваться к тому, о чём шепчутся сплетники. Правда, спрашивать Арчи было себе дороже. И без того ощутив, как тот, после произошедшего, из раза в раз пытается перейти мне дорогу: то вновь оскорбление кинет, провоцируя; то пригрозит не дать ребят из своей команды, если наш набор до организованного фондом матча так и не закроется; то и вовсе грубо толкнёт посреди коридора, будто тому места мало. Я терпел, хотя и не наслаждался этим. Выбора не было и приходилось выживать так, как того требовали условия. Потерять место в университете было равно оказаться бомжом на улице. Поэтому, гадать, как выкрутиться из такой ситуации мне не приходилось. Уж лучше пусть пострадает моя гордость, чем зависящие от меня люди. Да и я сам. Но Лео… Его я, к собственному сожалению, отпустить так и не смог. Поэтому и сейчас, понимая, что главная причина его такого шустрого побега заключается во мне, я не стал медлить, последовав за ним. Внутри горели лёгкие от сдерживаемой злости. Хотелось рвать и метать. Обвинить его в безответственном поведении и в том, что зацепил. Показать ему его место. Схватить наконец и, придавив к первой попавшейся стене, дать волю своим демонам. Найти же его не составило труда. Не став долго блуждать, он забежал в первую попавшуюся, не запертую аудиторию. Спрятавшись в прилегающей к ней лабораторной, он забился в дальний угол и плакал, даже не пытаясь сдерживать голос. Одной этой картины мне было достаточно, чтобы только что желавшие жестокости демоны, беззлобно заскулив, сложили лапы. Ещё больше разволновавшись и испытав вину, они спрятали клыки и когти, когда он, услышав постороннего, подскочил и опасливо прижался спиной к находящемуся позади книжному шкафу. Секунда, две… и он начал что-то кричать. Начал жаловаться, ругаться, размахивать руками, указывая на дверь. Его лицо искажалось в отчаянной злобе, тонкие брови взметались вверх, хмуря лицо. Губы, ярко красные от нервных покусываний, сияли от оставшегося там ещё частично бальзама. Лео был зол и расстроен. Ну, а я… А я был очарован. В этом платье, с такими нежно уложенными волнами волосами, с минимумом макияжа и мокрыми щеками, он казался мне невообразимо красивым. В его ярких после слёз глазах было так много всего. Подчинением там и не пахло. Но для меня и моих демонов это не было проблемой. Главное, чтобы простил и подпустил немного ближе. — Чем он лучше, чем я? — неожиданно настолько громко и обиженно слетело с его уст, что я даже смог прийти в себя. — Совершенно обычный, непримечательный… А я! Я ведь намного красивее, ухоженнее и оделся… — Лео, — попытался прервать его речь я, сдерживая дурацкую, лезущую на лицо усмешку. Но я терпел, не желая открываться ему раньше того, как пойму, что можно. — …так необычно! Ты хоть ещё одну Красную шапочку видел?! Нет! А этого алкаша из игры кто только ни напялил на себя! И парни, и девушки! А я такой… — Лео, — предпринял я ещё одну попытку, усиленно сдерживаясь, чтобы уже сейчас не сократить расстояние и не прижать его к чёртовым книжным полкам. — …один. Выдохся. Наконец-то. — Зачем ты вообще сюда пришёл? — вдруг сипло, опустив взгляд вниз, бросил он. — Мне жалости не надо. Мне пришлось сжать кулаки. В голову лезли разного рода мысли, а взгляд разбегался, пытаясь выцепить всё, что только было можно. Так старался отгонять от себя его образ. И не сказочный, а реальный, что сам не понял, как проиграл. Чем сильнее отталкивал, боясь сделать больно, тем сильнее тянулся к нему сам, в итоге делая больнее нам обоим. — Что это было за представление с Миллером? — стоило вспомнить, как этот придурок нагло лапал его, разделяющие нас сейчас пара шагов стали ощущаться острее. Окончательно скуксившись, Лео хотел было отвернуться, но, заметив каким взглядом я на него смотрю, всё же не стал этого делать. Уже не так зло, а скорее смиренно, он посмотрел на меня в ответ и, шмыгнув носом, произнёс: — Я испугался, что он учинит драку, — вытерев тыльной стороной руки мокрый след со щеки, он тише добавил: — И подставит тебя, сказав, что ты начал первый. Так и думал. Вот только единственный, кому тут требуется настоящая защита, точно был не я. — Вы встречаетесь? Я обязан был спросить. — Что? — обиженно. — Нет! Не придав значения очередному скачку в его настроении, я облегчённо выдохнул, однако не расслабляясь до конца. — Вы спите друг с другом? Стоило следующему вопросу с моих губ слететь, как в голубых глазах напротив тотчас проснулся испуг и… снова разбуженное раздражение. Открывая и закрывая рот, он, будто не найдясь с ответом, начал вскидывать и опускать руки, при этом ходя из стороны в сторону. Правда, и то продолжалось недолго. Резко остановившись, он бросил в меня режущий по живому взгляд. Разозлился. — Ты совсем офигел?! — тыкнув в мою сторону пальцем, он ещё более гневно продолжил: — Какое ты имеешь право задавать мне такие вопросы?! Тебя вообще не касается подобное! А вот это он, конечно, зря. Злость, мимолётно разбуженная, не успевшая подавиться холодным рассудком, тут же завладела моим настроением. Желая получить ответ прямо здесь и сейчас, я уже грознее рявкнул: — Отвечай! Прекратив мельтешить, мальчишка вздрогнул и притих, следом вскинув на меня поражённый взгляд. Смотря исподлобья, предельно обиженно и всё ещё с играющей на дне зрачка злостью, он начал вновь отпираться, бурча что-то о том, что не будет отвечать на такие провокационные вопросы. Я же, понимая, что его молчание только усугубит положение, уже без грубости, но строго попросил: — Лео, я жду. Сжав в тонкую полоску губы, он стал перебирать пальцами подол своей юбки, тем самым выражая протест. Всё ещё упираясь в книжные полки спиной, он вжался в них ещё сильней стоило мне предпринять попытку приблизиться. Я лишь сделал шаг, а он тут же дёрнулся, отчего стопка из сложенных позади него тетрадей посыпались на пол. Отвлечённый шумом, он совершенно инстинктивно отвёл взгляд вниз, благодаря чему я смог сделать ещё один, не замеченный им шаг. Правда, стоило тому вернуть своё внимание моим глазам, как он моментально вздёрнул подбородок, озадаченно посмотрев на меня снизу вверх. — Будешь играть в молчанку? — я наклонил голову в сторону. — Хочешь, чтобы я заставил тебя говорить? Я лишь понизил голос на несколько тонов, а в нежно-голубой радужке сразу к озадаченности добавилась и растерянность. Он следил за тем, как я, медленно подняв руку, — не хотел лишний раз пугать, — коснулся кончиками пальцев его щеки и, очертив линию челюсти, опустил те ему на шею. Мелкая дрожь его отразилась и на моём предплечье, пустив россыпь приятных мурашек от предвкушения. Небольшое, нежное касание, и он, сам не замечая, поддавался. Тело передо мной расслаблялось, доверяя, а в глазах стали просыпаться иные, отличительные от негативных чувства. Я видел, как он борется с ними. Будто хочет отогнать и отрезвить собственный мозг, но делал это с трудом и безуспешно. — Ну? — я всё ещё ждал ответа. Ещё чуть-чуть, совсем немного, и он сдастся. Я ощущал это по опустившемуся под моей ладонью плечу. По тому, как он инстинктивно желал сильнее оголить ранимый участок, к которому позволял прикасаться. Я принял это за зелёный свет и, лишь слегка сжимая, обхватил пальцами нежную кожу шеи, получая в ответ самую из лучших благодарственных эмоций — удовольствие. Больше не боится. Чудесно. — Нет, — губы сладко распахнулись, скорее выдыхая, чем произнося ответ, — он просто… друг. На этот раз улыбку я сдерживать не стал. Продолжая аккурат сжимать его шею, я скользнул большим пальцем ему под подбородок, тем самым подавая сигнал, чтобы он поднял голову выше. Расстояние больше не имело значения, поэтому и его я окончательно сократил. Мне нравилось растягивать удовольствие, параллельно наблюдая за тем, как реагирует на мои действия окончательно сдавшийся под моим давлением мальчишка. Как несдержанно дрожит, стоит мне медленно наклониться и вдохнуть такой приятный аромат трав с нотками цитруса. Как не выдерживает и цепляется за мои плечи, стоит почувствовать мой горячий выдох за собственным ушком. Попался. Рычали демоны. Можно не терпеть. Думал с наслаждением я. Я отстранился, желая всмотреться в уже окончательно поплывшие глаза, но был одёрнут чужим несмелым прикосновением к собственной шее. Поведя плечами, я ловко смахнул его ладони с себя и сделал то, о чём грезил уже давно: перехватив одной рукой его хрупкие кисти, прижал те над его головой. — Не трогай шею и волосы, — проговорил прямо в губы, — я этого не люблю. Слишком близко к ушам. Выдержав лишь пару секунд, чтобы понять, есть ли во взгляде напротив хоть крупица понимания, я всё же поймал чуть заметный кивок головы в ответ. Убедившись, что тот не станет делать то, что запрещено, я дождался, пока он снова неуверенно положит ладони мне на плечи, и только после этого, наклонившись, прижался к его губам своими. Я сделал это максимально аккуратно, без грубости, но тот всё равно настороженно втянул воздух, зажимаясь. Не расслабился и тогда, когда я попытался приоткрыть его рот губами, дабы углубить поцелуй. Получив в ответ на свой поцелуй лишь одно смазанное, неловкое движение, я непонимающе отстранился, заторможенно спросив: — Ты что, не умеешь?.. — оборвал сам же себя, отстраняясь сильнее и вглядываясь в лиловое лицо напротив. — Постой… — мне казалось, что я брежу, — это твой первый поцелуй? Лео повёл плечами, будто испытав дискомфорт, и, выдержав короткую паузу, наконец-то дал ответ: кивнул, опустив глаза. На этот раз теряться была моя очередь. Я не мог понять, как это возможно. Думал, что мне показалось. Присмотрелся сильнее, тем не менее, не уловив и намёка на ложь. Даже, наоборот, увидел что-то близкое к налёту стыда, будто тот факт, что он не умеет делать такое простое действие, портит его в моих глазах. Но он и не подозревал… Что мне это, наоборот, нравится. Демоны ликовали, желая получить нетронутое сполна. Я же еле подавил в себе целый поток дурацкий вопросов о том… Как, чёрт возьми, ни разу не целованный смог стать объектом столь мерзких слухов? По какой такой причине настолько закрытый, вечно прячущийся в мешковатых свитерах и широких рубашках парнишка заполучил славу легкомысленного и ветренного гуляки? Всплеск моего гнева стал неожиданным для нас обоих. Моя хватка на чужой шее стала лишь на толику крепче, но Лео, всё равно это прочувствовав, неосознанно дёрнулся. Шире распахнув глаза, он стал испуганно всматриваться в мои собственные, ища в них ответ. Мне это не понравилось. Не желая пугать его ещё больше, я временно подавил гнев, переключаясь на тактильные ощущения. Ловко скользнув ладонью снова к его щеке, я сначала провёл пальцем по чужой нижней губе, после надавив на подбородок. — Приоткрой рот, — попросил я, вслед за чем, пронаблюдав выполнение требования, добавил: — Забудь о моих запретах. Раз это у тебя впервые, то можешь трогать, как хочешь. Взгляд напротив вспыхнул, и я, не желая больше терять время, наконец углубил поцелуй, задействуя язык. Вздрогнул лишь раз, когда почувствовал тут же запутавшиеся в волосах на затылке пальцы, но быстро от этого отмахнулся, сконцентрировавшись на поцелуе. На этот раз быть аккуратным не получилось. И без того потратив на прелюдии больше положенного, я достаточно быстро потерял контроль, вжимая хрупкого парня под собой в стеллажи. Его неумелые действия, то, как неуверенно он сталкивался со мной своим языком, срывали мне крышу похлеще любого алкоголя. Я наслаждался его передо мной слабостью. Тем, как он, уже крупно дрожа, задыхался прямо в поцелуй, обессиленно вцепляясь пальцами мне то в затылок, то в плечи. Когда же, окончательно потерявшись в незнакомых ощущениях, он не сдержал своего первого стона, я, и вовсе отпустив последние сдерживающие меня цепи, ловко приподнял того над полом, позволив сцепить ноги у себя за спиной. Он доверительно обнял меня за шею, вновь запуская пальцы в волосы. На губах почувствовалась довольная улыбка, быстро смазанная моим, боле не контролируемым напором. Я целовал, прикусывал, выпивал его невинность до дна. Топил в кувшине чувств самое из них притягательное — знание, что я первый. Что, возможно, единственный. И жалел лишь об одном. О том, что по собственной дурости потерял целый месяц.