Golden boy

the lion

Просыпаться в его объятиях было прекрасно. Меня не смущали ни тяжесть его крепко держащих меня рук, ни жар от тела, что, словно печка, прожигал теплом до самых костей. Лёжа к нему в полуобороте и видя на подушке умиротворённое, наконец-то расслабленное лицо, я запоминал каждую деталь. Я скользил взглядом по пушистым, обрамляющим глаза чёрным тоном ресницам. По расслабленным, не сдвинутым в привычном напряжении густым бровям. По еле заметным в их области морщинкам от вечной, будто не проходящей хмурости. По сухим, но, я точно знал, мягким, достаточно пухлым губам. Его кожа в предрассветном зареве плохо зашторенных окон казалась медовой. Небольшой шрамик на щеке, которого я ранее не замечал, под таким светом отдавал чуть розоватым оттенком, не уродуя, а, наоборот, скрашивая всеобщую картину. Я любовался им так примерно двадцать минут, внутренне радуясь, что впервые проснулся так рано. Потом прозвенел его будильник, и я испуганно закрыл глаза, прислушиваясь только к чужим быстрым копошениям. К тому, как, выключив неприятный звук, он потянулся и хрустнул позвонками. Как повернулся ко мне, касаясь волос на лбу и уже так привычно скользнув большим пальцем по моей щеке. Мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы не выдать, что уже не сплю. Смог открыть глаза только после того, как тот скрылся в ванной, и зашумела вода. Не мог ещё прийти в себя какое-то время из-за того, что сердце готово было выпрыгнуть из груди от ласкового касания. Я надеялся, правда, что он меня хотя бы поцелует в щёку или, как в сказках, попытается разбудить поцелуем в губы… Но, увы. Мы не в сказке, а мой принц, очевидно, не хотел меня будить, предполагая, что я привык дрыхнуть до позднего утра. И это правда, но… Можно было бы меня и не жалеть. Не умер бы, попробуй он разбудить. Тем более, таким способом. Однако, печалился я не долго, ибо поцелуи ждали меня уже потом. И то ли сон со мной на него так подействовал, то ли горячий душ, а может, и вовсе вчерашний грустный разговор, но Микаэль казался мне совсем другим. Я краснел, как влюблённый дурак, пока он, прижавшись ко мне со спины на кухне, касался губами моей шеи. Чуть не спалил омлет, разомлев от гуляющих на талии и тазобедренных косточках требовательных пальцев. Чуть не потерял ориентацию и не повалился на пол от ударившего жара после его тихого признания, что он меня хочет. Переволновался, не смог ничего ответить и лишь глупо замычал, когда он вжался в меня пахом, и я ощутил всем телом искренность его слов. Правда, как резко он начал со мной эти игры, так быстро их и закончил. Подошёл максимально близко к им же проведённой границе, дал знать, что я ему физически небезразличен, и, получив в подтверждение, что он мне тоже, тут же отстранился. Я ещё долго думал во время завтрака об этом. Микаэль снова выглядел так, будто ничего не произошло. Пока я краснел как рак и не мог сфокусироваться на еде, он совершенно спокойно завтракал, с кем-то без устали переписываясь в телефоне. Мне было интересно, с кем он общается, но вопросов задавать я таки постеснялся, побоявшись, что предстану перед ним ревностным дурачком. Вместо этого пытался понять, готов ли я… Взгляд то и дело цеплялся за сидящего напротив человека. За его чернильные, всё ещё влажные и оттого сильнее закручивающиеся кудри. За крупную шею и выглядывающие из-под футболки ключицы. За руки, увитые венами и длинные пальцы, что так ловко доставляют мне удовольствие. Я разглядывал его спину, пока он, сразу пресекая все мои протесты, мыл в раковине посуду. Очерчивал взглядом выделяющиеся мышцы, которые, к сожалению, я ещё ни разу не увидел собственными глазами. Трогал, да. Но не видел, ибо момент, чтобы раздеть, ещё не представился. Меня волновали мысли о сексе. Я неосознанно сжимал ноги, а сердце ускоряло бег, отчего пульс пробивал всевозможные потолки. Мне нравилось думать о первой близости и, естественно, воображать, как это будет происходить: горячие поцелуи, объятия, свечи и интимные разговоры, от которых у меня кружилась бы голова так же, как это было сегодня до завтрака. Я бы отвечал, позволил себе сказать что-то не менее горячее и, может быть, грязное, уверенный, что Микаэлю такое понравится. Однако, красивые грёзы быстро разбивались о реальность, в которой я боялся не то, что сказать что-то интимное, но и лишний раз оголяться. То, что произошло вчера, выбило меня из колеи и заставило пережить все круги адского стыда, от которого я то горел изнутри, то возбуждался, как последний извращенец. Боже, а слова, что он произнёс… Раньше я переживал, что у меня слишком крупные для парня бёдра и задница, а теперь думал, что, может, это и… хорошо? Он ведь и правда при любой возможности наминает мне всё, что только можно намять. Так какой смысл мне ему не верить? Микаэль меня ещё ни разу ни в чём не обманывал. К тому же я не изменился ни на один килограмм с тех пор, как он появился на том поле, а значит, понравился ему таким, какой есть и каким остаюсь до сих пор. Ну, хорошо. Физически я готов к сексу, а что насчёт моей бедовой головы? Воображать то легко, а вот реализовать… Даже игрушки, коих у меня в арсенале было всего две: хвост c анальной пробкой и вибратор, близко не походящий на размер обычного члена, не могли дать прочувствовать и толику того, что испытываешь во время секса. Да даже если не думать о самом половом акте, я бы хотел уметь доставлять ему удовольствие и иными способами. Боже… Я ведь мечтаю ему отсосать ещё с нашей первой встречи! А как я буду это делать, если никогда даже резинового члена во рту не держал?! Надо исправлять! Вот научусь, а потом уже и буду гадать, как справляться со смущением во время реализации! Микаэль убежал, получив от меня дополнительную связку ключей — я планировал навестить Софи, а потом заскочить в универ на зачёт, по которому у меня и так автомат, — и чмокнув в макушку на прощание. Ну, а я, стоило тому выйти за порог, сразу же полез на свой любимый сайт с секс-игрушками. Пока ковырялся в ассортименте, словил предательскую ностальгическую нотку, вспоминая, как делал то же самое, готовясь к своим первым трансляциям. Даже немного грустно повздыхал, понимая, что совесть не позволит продолжать такую деятельность, особенно у Фишера за спиной. Я ему так и не признался в столь неприличном способе заработка, уверенный, что его это взбесит. Расскажи я ему, пришлось бы ещё и признаваться, что я сам в них нуждался, и не только из-за материальной составляющей. Это сейчас у меня есть он и его искреннее желание дарить мне своё внимание и доставлять удовольствие. До него же у меня были только кажущимися бесконечными месяцы, во время которых желание заниматься сексом или хотя бы получить какую-то ласку и внимание било из меня ключом. Это был единственный способ показать себя максимально голым и телом, и душой, не боясь осуждения со стороны или оскорбления, а, наоборот, получая комплименты и чужое подбадривание. Только поэтому я им и воспользовался. Правда, как это донести до самого Фишера, при этом сгладив все углы и причину собственного молчания?.. Ладно, нет времени для грусти! Может, к члену подобрать ещё что-нибудь интересное?.. В итоге я так увлёкся, накидав в корзину кучу разных смазок со вкусами или какими-то эффектами, милыми или развратными чулками, ещё парой интересных игрушек, что даже подскочил на месте, когда на телефон пришло звуковое уведомление. Сердце ушло в пятки, а волосы встали дыбом сразу, ибо первой моей мыслью было, что это треклятый анонимный преследователь. Однако, я быстро успокоился и пришёл в норму, стоило мне увидеть, что то было всего лишь сообщение из нашего общего чата. BadArch03: К Софи кто-нибудь сегодня собирается?

goldenLeo_: Я поеду.

Enríquezzz: Я тоже хотел! Enríquezzz: Может, давайте все вместе соберёмся и её навестим?

goldenLeo_: Нет!

Enríquezzz: Почему?

goldenLeo_: Потому!

Я понимал, что злиться на Энрике за его недальновидность не было никакого смысла. Парнишка не понимал ни причин, почему Софи себя плохо чувствовала всю вечеринку, ни того, почему Хлоя вдруг начала вести себя с ним так мило. Он был влюблён и поэтому не замечал за розовыми очками ничего дальше своего объекта симпатии. Однако, сколько бы я ни пытался, раздражение само собой просыпалось, стоило мне вспомнить сначала то, как Хлоя показательно игнорировала Софи, а после и обморок последней. Lil_B: Я не смогу присоединиться, так как уже её навестил. Lil_B: Думаю, что Лео прав и сейчас не подходящий момент её тревожить.

goldenLeo_: Она в порядке?

Lil_B: Да, просто устала после процедур. На этом наш диалог завершился. Никто не стал комментировать слова Лилиана, видимо, предпочитая подумать о них самостоятельно. Я же совсем не удивился, когда в личку прилетел вопрос. BadArch03: Я правильно понимаю, что тащить шары с поздравлениями не стоит? Я тяжело вздохнул.

goldenLeo_: Правильно понимаешь.

BadArch03: Пиздец. Да, Арчи. Пиздец. Но ещё больший пиздец то, что одна из виновниц плохого настроения моей лучшей подруги в наш чат так ничего и не написала! У меня так и чесались руки расписать ей целый поток гневных комментариев, дабы дать понять, что молчание или обиды, особенно сейчас, неуместны ещё больше, чем поздравления! Как она может сидеть и молчать в тряпочку, когда такое происходит? Вот увижу и устрою ей взбучку! …Ну, а пока. Возвращаюсь на оставленный на время сайт и нажимаю кнопку «Заказать».

***

the wolf

Отношения между моей командой и командой Арчи стремительно ухудшались. Я знал об этом по слухам, я видел конфликты воочию, а также ощущал во время тренировочных игр. Напряжение, которое сквозило между нами, не заметить было сложно, а остановить, казалось, что и вовсе уже невозможно. И тем не менее, я терпел. Терпел нападки со стороны Миллера, понимая, что, вступив в открытый конфликт, не смогу миновать беды. Я не хотел этого по нескольким причинам: вред своей же команде, включая Фонд, и Лео, которого наш конфликт очевидно расстроит. Терпел, когда кто-то из первой команды не хотел подчиняться, либо относился халатно, к моей, второй команде. Мы вечно срались, а авторитетом у них оставался Арчи даже тогда, когда их пытался образумить сам тренер. Не слушали меня, когда я давал команды, а если и слушали, то выполняли их сквозь рукава. Терпел, когда унижали кого-то, кто имел такие же проблемы, как и я, со слухом, пытаясь замять конфликты на корню. Мои же парни меня слушались и обиду не держали, понимая прекрасно, что я просто не хочу усугублять ситуацию. Никому и в голову не приходило упрекнуть меня в том, что я прогибаюсь или не защищаю своих, ибо голова на плечах у всех работала правильно. Все, как и Арчи с его ребятами, понимали, что дай мы ещё одну осечку, и тогда обеим командам наступит пизда. Просто, если у первых есть влияние и, очевидно, деньги, то у нас есть только Фонд, который, не факт, что поможет. Максимум, пошлют проверку в университет, которую спокойно можно провести, навесив красивой мишуры и наговорив обвинений, явно не в сторону Миллера. Это мы тут, как выражается вечно Арчи, новенькие. Это мы не знаем местных «порядков». Класть я хотел на его порядки. Я всегда жил по принципу «Бей или беги». Только поэтому из двух зол, я всегда выбирал меньшее. …До этого самого утра. Когда тренер после тренировки собрал нас и объявил, что назначенного матча с командой из другого университета не будет, я сначала не поверил. Матч, организованный Фондом, должен был состояться уже на следующей неделе, и мы к нему усиленно готовились, не пропуская ни одного грёбанного дня. Все были расстроены, кроме меня. Все. Только я был чертовски, просто непомерно зол. Спросив же о причине и услышав её, я окончательно впал в слепую ярость. Конечно, кто же ещё мог быть в этом замешан? Только Миллер. Представляя физкультурную кафедру нашего университета, он наплёл на одном из собраний о том, что моя команда, видите ли, слишком слаба. И представлять нашу альма-матер пока не может, отчего так называемый матч надо перенести или, ещё лучше, отменить. Однако, самым худшим было даже не это. Естественно, услышав его слова, ему поступил ответный вопрос о том, что в таком случае нужно сделать. Фонд даже физически, если бы попытался, не смог бы найти нам в такой короткий срок иных соперников. Сам же матч состояться должен, ибо благотворительные деньги уже потрачены на саму организацию. Как минимум, была осуществлена покупка необходимого инвентаря, а максимум, продажа билетов извне для желающих посмотреть игру. И тогда этот малодушный идиот, наглый нарцисс, бестолковая сволочь… предложил свою кандидатуру. Мол, соревнование между командами университета пойдёт нам на пользу. Покажут нам, как работают «профессионалы». Я даже не стал дослушивать тренера, поднялся и под его громкие просьбы вернуться пошёл на поле. Злость застилала мне глаза, как и грёбанное негодование, ведь… Мы проиграем. Однозначно. Кроме того, что окончательно сформировать команду нам удалось буквально пару дней назад, когда одного из неучей, что был на грани отчисления, заставили играть с нами исключительно в воспитательных целях, мы ещё и рассчитывали на помощь именно его команды. Теперь же, когда меньше чем за неделю я должен был выдрессировать новоприбывшего, я должен был ещё и натаскать всю команду до уровня команды Миллера. Что, естественно, просто невозможно. — Микаэль, не надо! — пытался остановить меня Андреас. — Уже ничего не изменить! Даже если ты сейчас устроишь с ним драку, никому лучше от этого не будет! Не будет. Да. Поэтому, я не планировал с ним драться, а только поговорить. Правда, не верилось, что мне это удастся сделать… мирно. Арчи же, завидев меня ещё издалека, улыбался довольным котом. На его обнаглевшей морде было чёрным по белому написано, что он понимает причину моей злости и получает от этого исключительное удовольствие. — Ну и что же привело тебя, обиженного жизнью бедняка, ко мне, прекраснейшему, великолепному, настоящему красавцу и лучшему футболисту… Арчи Миллеру? — певуче, с едкими нотками пропел этот нарцисс. У меня же от его бахвальства только глаз задёргался. А оскорбления в свою сторону я, как обычно, пропустил мимо ушей. — Нахуя ты это сделал?! — сразу к сути. — У нас была договорённость, разве нет?! Мы бы прекрасно справились и даже одержали победу, если бы ты просто дал на эту игру своих парней! Миллер скрестил на груди руки и улыбнулся. Сейчас, находясь в экипировке и среди своей команды, он чувствовал себя как никогда хорошо. Это было видно по гуляющей в его глазах уверенности. — Я тебя умоляю, Фишер, — снисходительно. — Кого бы ты там победил? Таких же калек, как и ты? Обычно не поддаваясь на такие провокации, сейчас я почувствовал, как мышцы непроизвольно свело судорогой от напряжения. Пальцы сжались в кулаки, а лицо стало ощущаться восковой маской от того, насколько сильно хотелось въебать по находящейся прямо передо мной самодовольной морде. — К тому же, мои ребята тебя хорошим капитаном не считают, — продолжил он, шире улыбнувшись и задрав подбородок, — а я к их мнению прислушиваюсь. Миллеровская свита стала ехидно посмеиваться, пока Арчи, довольный, видимо, только и ждал, когда я окончательно сорвусь. Этого опасался и Андреас, что вновь подавшись ко мне, зашептал: — Ты же знаешь, что это не правда. Наши ребята слушаются тебя, а эти… Просто идиоты. Я раздражённо качнул головой. — Он вечно нас унижает и делает всё, чтобы испортить нам жизнь. Теперь, когда матча не будет, какая разница, изобью я его или нет? — отозвался я сквозь зубы. Андреас перехватил меня за локоть, видимо боясь, что я сразу же пойду воплощать свои слова в действительность. — Ты можешь его покалечить… Я резко обернулся. — И что? — сознание всё больше застилала ненависть. — Узнает, каково это… — я осёкся, резко осознав, что ляпнул. От этого только сильнее взбесился. Собственными словами только что подтвердил свою к калекам причастность. — О чём вы там шепчетесь, принцессы? — снова подал голос Миллер. Перед глазами стояла пелена. Та самая, когда преобладающие внутри эмоции, загораживая обзор, затуманивали разум и размывали реальность. Я держался на одном добром слове. В голове всё ещё набатом стучало, как неопровержимая аксиома, напоминание, что Лео такое не понравится. — Ты не калека, — тем временем, уверенно произнёс Андреас, — и сам это прекрасно знаешь. Арчи пытается тебе вдолбить это в голову только потому, что знает, что ты его лучше. А он, на минуточку, в отличие от тебя, полностью здоров. Я понимал это. С самых первых дней, как вернулся в университет и мне представился шанс сформировать свою команду. Мне пришлось приложить максимум своих усилий, чтобы зацепиться за эту мысль и успокоиться ровно настолько, чтобы отвернуться от Миллера. Тело всё ещё плохо меня слушалось. Демоны рвали и метали, желая порвать эту выскочку в клочья. И, тем не менее, слова друга хотя бы немного, но возымели свой эффект, отрезвив. — Что такое? — снова прилетело колкое в спину. — Уже даёшь заднюю? — засмеялся Миллер, пока друг, крепче обхватив меня за плечи, пытался увести подальше. — Я так и думал, что ты ни на что не способен! Правильно сделал, что отвадил от тебя Лео… В голове моментально перещёлкнуло. Я даже понять этого не успел, когда, расслышав такое важное из мерзких уст имя, сначала намертво застыл, не поддаваясь больше ни в какую Андреасу, а после обернулся с полным ледяной ярости взглядом. — Что? — иронично прокричал Арчи. — Удивлён? — Господи, да что ты несёшь?! — вклинился теперь и мой друг. — При чём здесь Лео?! Внезапная вспышка злости Андреаса, тем не менее, никак во мне не отразилась. Единственная мысль, которая пронеслась в моей голове по этому поводу, касалась только того, что он ценит дружбу с моим львёнком. Ни больше, ни меньше. Однако, Миллер никак на чужие слова не отреагировал. Он продолжал пытливо смотреть только на меня, отчего и Андреас, может, не сразу, но перевёл в мою сторону взгляд. Да, он был иногда глуп, не видя дальше своего носа, но… Когда тебя практически тычут во что-то этим самым носом, не заметить просто невозможно. Не будь я зол настолько, что ещё немного, и мне сорвёт чеку, я бы об этом подумал и этого опасался. Голдберг же наши отношения всё ещё хочет держать в секрете, и я это помнил. Но сейчас я был не только глух к рациональности, но и слеп. — Ты думал, я не замечаю, как ты на него поглядываешь? — склонив немного голову набок, будто по слогам пропела змеюка. — Как слюньки пускаешь, стоит ему мимо тебя в этих своих узких штанишках пройти? Я не знал, что должен ответить. Или что делать. Я не мог более нормально думать, мысленно крича себе только одно и тоже: «Лео не понравится… Лео не понравится! Лео не понравится!». Держи себя, мать твою, в руках! — Арчи, у тебя совсем что ли кукуха поехала? — с сомнением в тоне, усмехнулся Андреас, продолжая перескакивать глазами с Миллера на меня и обратно. — Сдался ему твой Лео. Мой. Он. Мой. — Так ведь? — уже тише обратился ко мне друг. Перед глазами рябило. Пульс стучал в висках с болезненной яростью, заставляя сердце качать кровь с усиленной, нездоровой для него скоростью. Я сжал кулаки и приготовился говорить сквозь зубы, что… Да, ха-ха, так и есть. Кто такой вообще этот ваш Лео? Но я не успел и рта открыть, когда Миллер бросил, словно себе приговор подписывая: — Он, конечно, шлюховат. — Я почувствовал, как та самая чека, со скрипом, сорвалась… — Но это всё равно не меняет того факта, что ты ему точно не пара. — …и в голове стало предательски пусто. Последнее, что я видел перед в конец ослепляющей яростью, — это окровавленное лицо Миллера. Последнее, что слышал, — это голоса пытающегося остановить меня Андреаса, повисшего у меня на спине и держащих за руки членов команды Арчи. И то, что чувствовал, — боль от сорванного в попытке защититься Миллером слухового аппарата и стойкое ощущение, что меня… вновь не простят.

***

the lion

Я не любил больницы. Они всегда навевали на меня тоску. Серые стены, завешанные какими-то медицинскими плакатами; унылые растения в горшках; хмурые врачи и не самые дружелюбные пациенты. Наверное, одним из плюсов богатой жизни, который я действительно ценил, как раз заключался в том, что я мог получить любую медицинскую помощь в любое время на дому. У нас всегда был свой лечащий врач, который приезжал раз в один-два месяца и проводил инструктаж. Мы могли посещать частные клиники только в тех случаях, когда планировали пройти полноценный осмотр и сдать анализы, при этом не отсиживаясь в очередях. Такими же привилегиями, естественно, пользовалась и семья Ладзари. Приехав в довольно дорогую клинику и получив инструкции, как добраться до дородового — даже одно это слово меня пугает — отделения, я первым делом отметил, что всё не так плохо, как я себе изначально представлял. Не было нигде ни орущих, бегающих туда-сюда детей и их матерей, — что логично, ведь здесь мамашки ходят ещё с детьми в пузе, — ни озлобленных врачей-хирургов, с окровавленными скальпелями. Тем более не было того, чего я опасался больше всего, — криков рожающих женщин. Всё было даже… мило. С плакатов на меня смотрели очаровательные карапузы, рядом с которыми находились облачка с надписями, гласящими, что деткам полезно, а что опасно. Овощи, фрукты, витамины сопровождались изображениями милых, улыбающихся малышей, а алкоголь, сигареты и фастфуд, наоборот, и плачущими, будто их режут, младенцами. Была какая-то важная информация для будущих мам и инструктаж, если те попали в ту или иную экстренную ситуацию. Увидел даже расписание разных занятий по правильному дыханию и физ. тренировок для укрепления и расслабления мышц. Назначение каких-то анализов, узи и прочих важных моментов, напротив которых стояли разные фамилии, среди коих была, естественно, и Ладзари. Когда же я наконец дошёл до необходимой вип-палаты, то был предельно взволнован от всего увиденного. Будто не Софи будет рожать, — ну или не будет, пока не понятно, — а я сам. Однако, не мог и не отметить то, что чувствовал некое… приятное волнение тоже. Это же, как-никак, ребёнок моей лучшей подруги, с которой я знаком практически с самого детства. Тяжело относиться ко всему этому с напускной холодностью или просто нейтрально. Постучавшись и расслышав еле-уловимое «Войдите», я зашёл внутрь и сразу же наткнулся на поникший взгляд и синие круги под золотистыми глазами. Лёжа на широкой электронной кровати, окружённая подушками, цветами, видимо, от родственников и Джонатана, она совершенно не походила на прежнюю себя. С растрёпанными волосами, с покусанными бледными губами и красными глазами, она первым делом, увидев меня, ударилась в слёзы. — Лео! — она начала подниматься, протягивая ко мне руки. — Это просто невыносимо! Отложив взятый с собой пакет с разными вкусностями, что любит подруга, я сразу присел рядом с ней на кровать, прижимая ту к себе. — Мало того, что они не отпускают меня домой, — она уткнулась мне мокрым носом в шею, — так ещё вот это… — и махнула рукой на гору сложенных, не сразу замеченных мной подарков, — таскаются сюда, дарят всё это барахло! Я даже слово вставить не успел, а она уже вновь подорвалась и, схватив первый попавшийся ей под руку пакет, вытащила оттуда милый костюмчик голубого цвета. — Смотри, что притащила мне мама! — вслед за костюмчиком, она вытащила свитер, испещрённый знаменитой эмблемой бренда Гуччи. — Это всё для мальчика! Мальчика! — Швырнув пакет с вещами в стену и кинув туда же то, что из него доставала, она резко ко мне обернулась, закричав ещё громче: — А если будет девочка?! Хотя… Стоп! Какая вообще разница, кто там, если я не хочу рожать! Я поднялся с кровати и попытался помочь Софи вернуться в постель, но та вдруг агрессивно сжала мои плечи. Честно говоря… Её состояние и то, как она себя вела, меня до усрачки напугало. — София, успокойся, — попросил успокаивающим тоном, — давай поговорим без криков, хорошо? Однако, та не успела мне ничего ответить, так как в помещение вошла взволнованная медсестра. В её руке я заметил шприц, отчего не только сильнее испугался, но и напрягся. — Нет! — вдруг завопила прячущаяся за мной подруга. — Опять это чёртово успокоительное! Я не хочу! Медсестра же выглядела так, будто удручена не меньше моего. Сделав пару шагов в нашу сторону, она произнесла ровным, спокойным тоном: — Это не успокоительное, а обыкновенное снотворное, чтобы вы отдохнули и ваше эмоциональное состояние нормализовалось, — она замерла, стоило мне преградить той дорогу, и перевела взгляд на меня: — Нервные срывы вредят ребёнку. Я чувствовал, как Софи, прижавшаяся к моей спине, крупно вздрагивает и плачет, отчего я, даже если бы очень хотел, не смог бы не вмешаться. Я знал подругу и её эмоциональный диапазон, что скакал с чрезвычайной интенсивностью. Она легко впадала в горячку, как и успокаивалась, стоило ей выпустить пар. Только поэтому я взял ситуацию под свой контроль: — Она сейчас поплачет и успокоится, — девушка была ниже меня на полголовы, но, со шприцом в руках, всё равно выглядела даже для меня угрожающе, — не нужно её пичкать лекарствами. — Оно безопасно, — не сдавалась медсестра, — отойдите или я вызову охрану. А вот это ты, голубушка, зря. Я моментально поменялся в лице, выпрямившись и заговорив тем самым тоном, которым обычно разговаривал мой отец со своими провинившимися подчинёнными. — Если хотите, чтобы уже завтра у вас не было работы, вызывайте, — поймав удивлённо вскинутые брови, я иронично улыбнулся, — мне достаточно сделать один звонок, чтобы двери в медицину для вас были закрыты навсегда. Выбор за вами. Я видел, как медсестра оценивающе осмотрела меня и моё лицо, будто пытаясь сопоставить такую власть со мной и не до конца веря, что я на такое способен. Она простояла так с мгновение, вслед за чем всё же тяжело вздохнула и, опустив шприц, сделала шаг назад, предупредив строго: — Мне придётся предупредить Госпожу Ладзари. Я закатил глаза, махнув ей рукой небрежно на дверь, показывая, что хочу, чтобы она скорее ушла. — Идите, предупреждайте, — я усмехнулся, обнимая Софи за плечи, что расслабленно выдохнула, осознав, что опасность ей больше не грозит. — Вайнона во мне души не чает. Думаю, что, узнав, кто был против снотворного, она скорее встанет на мою сторону, чем на вашу. Проявив всё своё недовольство одним только взглядом, она таки осуждающе покачала головой и всё же послушалась, выйдя за дверь. Как только мы с Софи снова остались наедине, она вновь упала на кровать, заговорив: — Спасибо большое, — смахнув с лица слёзы, подруга потянулась за лежащими на прикроватной тумбочке салфетками. — Ты же знаешь, как у меня это бывает… покричу, поплачу и успокоюсь. А эти, — она кивнула на дверь, — на любые мои недовольства и причитания скорее бегут усыплять. Снова присев рядом, я стал успокаивающе поглаживать Софи по коленке, тем самым дав понять, что та может продолжать жаловаться мне столько, сколько влезет. Как только она вылила весь свой поток недовольств, касающихся медицинского персонала и их «лечения», она перешла на свою семью. Рассказала, что родители новость о беременности восприняли с невероятной радостью и, не спрашивая мнения дочери, стали планировать очередной праздничный ужин с родственниками. Заранее стали обговаривать и искать организации, занимающиеся предоставлением праздничных услуг по объявлению пола ребёнка. Затронули тему со свадьбой, рассуждая, стоит ли приглашать СМИ заранее или сделать празднество закрытым, позже предоставив им всю информацию. — Ну, а ты… пыталась или планируешь им сказать, что ничего этого не хочешь? — стоило подруге умолкнуть, решил я поинтересоваться. Софи горько усмехнулась, вслед за чем шумно высморкалась и ответила в нос: — Как ты себе это представляешь? — кинув использованный платок в корзину, она потянулась за свежим. — Они обожают Джонатана и в восторге от того, что он сделал мне предложение так торжественно. — Меня от этих слов аж перекосило. Так торжественно, что их родная дочь грохнулась в обморок. — Для них всё складывается идеально. Не пошла по их стопам, но зато выхожу замуж за того, кто им нравится, и уже ношу от него ребёнка, то есть их будущего внука, — она тут же осеклась, шлёпнув гневно руками по кровати, — или внучку! Ускорив поглаживания, дабы та снова не кипятилась, я со вздохом задал новый, не менее болезненный вопрос: — Ну, а Хлоя тебе хотя бы писала? Видимо утомившись, София опустилась окончательно полностью на подушки и, не без моей помощи, укрылась одеялом. Устремив взгляд в потолок, она ответила спустя недолгую паузу: — Нет, — лёжа пожав плечами, подруга скромно улыбнулась, — столько лет дружили, а одна ошибка, — с намёком на ситуацию, в которой Софи на Хлою накричала, — и всё кануло в лету. Скинув с себя пальто, в котором всё это время находился, я аккуратно примостился рядом с несчастной подругой. Сейчас даже требования Микаэля казались не столь важными, как необходимость побыть с ней рядом и оказать полноценную поддержку. — Я не думаю, что дело в этом, — произнёс я, уткнувшись носом в спутанные каштановые волосы, — мне кажется, она отстранилась от тебя намеренно. — Почему? — Потому что ты ей нравишься. Софи, снова вздохнув, повернула ко мне своё лицо. — Даже если так… И что? Я усмехнулся чужой наивности. — Тебе нравятся мужчины, Софи, и ты несчастна с одним из представителей этого пола. Хлоя это знает, и, скорее всего, ей от этого неприятно. Между нами повисла очередная пауза. Несмотря на то, что в палате веяло чистящими средствами, медикаментами и благоухающими цветами, я всё равно чувствовал привычный, сладковатый запах, исходящий от лучшей подруги. От неё вечно веяло чем-то домашним, похожим на сладкую выпечку, и мёдом. Этот аромат всегда ассоциировался у меня с уютом и безопасностью, ведь именно его я вдыхал каждый раз, когда, наслушавшись оскорблений от матери или узнав, что объект симпатии меня не любит, а пользуется из-за имеющихся у меня денег, приходил за помощью к ней в дом. Мне казалось просто необходимым помочь ей хоть как-то взамен… Вот только как? На ум пришла гениальная идея: — Хочешь я во всеуслышанье заявлю, что люблю тебя и сам сделаю тебе предложение? — подруга, расслышав мой саркастичный вопрос, засмеялась. — Ты же гей! — сквозь смех ответила та. — Скажу, что притворялся им, чтобы быть к тебе ближе, — играючи сжав щёки Софи, я повернул её лицо к себе и сделав губки бантиком, добавил: — Иди ко мне, любовь моя! Впечатав мне в лицо свою ладонь, отчего смех уже не сдержал и я, она, хихикая, буркнула: — Придурок! — Вот же ты! — возмутился я. — Я, между прочим, нашёл отличный план по твоему спасению, а ты меня ещё и оскорбляешь! Убрав руку с моего лица, София приподнялась и, сев в позу лотоса, качнула укоризненно головой. — А Микаэль тебя за это по головке не «погладит», как думаешь? В её голосе промелькнула неприятная, намекающая на что-то явно плохое интонация, которую я постарался задавить на корню, усмехнувшись: — А я ему не скажу. Прикрыв рот рукой, она сделала вид, что шокирована моими словами. Я был рад, что смог хотя бы немного развеять её настроение глупыми шутками и поведением, хотя и на время. Было видно, что Софи всё ещё что-то гложет, и посему, не став оттягивать неизбежное, задал вопрос, который уже задавал ранее: — Софи, ответь теперь честно: тебе нравится Хлоя? Та в ответ же даже не дрогнула. Видимо чувствовала, что я снова подниму эту тему, и была к этому заранее готова. — Не могу понять, — наконец-то ответила честно, — я вроде и чувствую к ней… что-то. Но боюсь, что ошибаюсь. Вдруг дело в том, что мне просто нравится сам факт того, что она может быть в меня влюблена? Вопрос интересный… но сложный. Я понимал, к чему она клонит. Иногда бывает такое, что, зная, что ты кому-то нравишься, начинаешь сам неосознанно к этому кому-то приглядываться. Проблемой здесь было то, что временами ты можешь ошибаться в собственных чувствах, надевая на глаза розовые очки и желая попробовать ответить взаимностью. Конец обычно у таких отношений один: быстрое осознание ошибки, разрыв и разбитое у влюблённого сердце. — Я никогда тебе не рассказывала, — вдруг неожиданно продолжила Софи, отчего мне пришлось отложить свои внутренние рассуждения на потом, — но мне как-то нравилась одна девочка… в школе. Вскинув удивлённо брови, я резко выпрямился, снова оказавшись в сидячем положении на кровати. — Но это быстро прошло, — тут же заверила меня подруга, — она занималась танцами в танцевальном кружке, и мне нравилось за ней наблюдать. Я тогда решила, что меня просто восхищает её талант и поэтому быстро забила. Прекратив ковырять и без того многострадальные ногти, она обхватила руками скрещённые щиколотки, подняв на меня снова свой взгляд. — Ну ты даёшь, — я усмехнулся, — было бы понятней, что это было, расскажи ты мне тогда об этом. Сейчас, когда столько лет прошло… А тебе что-нибудь ещё нравилось в ней, кроме танцев? — задал логичный вопрос. Софи пожала плечами, вскинув подбородок и посмотрев на потолок, раздумывая. — Да не особо. Я помню только, что смотрела, как она танцует, и, ну… — смутившись, она умолкла. Я же, не сдержав смешка, уточнил: — Тебе нравилось, как она двигается именно… в сексуальном плане? Резко зардевшись, Софи закусила губу и снова опустила голову вниз. Тяжело вздохнув, она таки согласно, молча кивнула. Я даже рот открыл от изумления. Тогда всё предельно понятно! И именно в этот момент, когда я только было хотел уже запищать от столь невероятного открытия и начать жаловаться на то, что она не рассказала мне это раньше, в палату постучались. Одновременно обернувшись, мы посмотрели на дверь, а Софи тихо разрешила войти. Увидев ярко-красную макушку, а следом тёмно-карий взгляд нашей общей знакомой, я тут же перестал улыбаться. Понимая, что Хлоя — наконец-то! — решилась на примирение, я тут же засобирался уходить. — Я тут принёс тебе твою любимую клубнику в шоколаде, — произнёс я нервно, отдавая пакет не менее взволнованной Софи, — много сразу только не лопай, а то вредно. — Нагнувшись и чмокнув её в щёку, я тихо прошептал той на ухо: — Потом напиши, как прошло, — и отстранился, махнув ладошкой, и, уже выходя из палаты, бросил негромкое на прощание: «Пока-пока!» С Хлоей же я как не поздоровался, так и не удостоил даже взглядом. Всё же злость до конца не отпустила, как и обида за то, что та устроила с Энрике на дне рождения Софи. Однако, я довольно быстро успокоился, окрылённый неожиданно раскрытой тайной подруги. Идя на выход из больницы, я как дурачок улыбался. Ну Софи… Во даёт! Правда, вся моя радость улетучилась в одночасье, стоило мне, усевшись в такси, достать телефон для того, чтобы написать Микаэлю, что еду домой, и увидеть оживший университетский чат. Мне достаточно было прочитать лишь пару тройку сообщений сокурсников, чтобы понять, что именно они активно обсуждают. В следующее же мгновение сердце моё предательски дрогнуло, а дышать стало тяжелее. Набирая номер Арчи и услышав в ответ не его, а хорошо знакомый голос его отца, я лишь горестно подавил вздох, уточняя адрес больницы. Из одной прямиком в другую… Микаэлю же я так и не написал.

***

the wolf

Понимание совершённого мной поступка обрушилось на меня сразу же в виде проснувшейся внутри безысходности. Сорвался, не смог сдержать гнев, который огненной лавой растёкся по венам раньше, чем я успел взять себя в руки. Глаза застилала пелена ярости, а все силы хотелось бросить только на уничтожение своего обидчика. Прикрыв глаза, я тяжело вздохнул. Такого не случалось уже очень давно… Настолько, что казалось, будто произошедшее когда-то было обыкновенным плохим сном. Теперь же я понимал, что то было реально, как никогда. Я пытался понять, что помешало сдержаться? Со времён, ещё когда был маленьким, я знал, что являюсь темпераментным ребёнком. Я мог ни с того ни с сего разозлиться и ударить сверстника или, отобрав чью-то игрушку, её сломать. Мог, недовольный, если заставляли есть что-то невкусное, опрокинуть пищу на пол. Проблемы же со слухом ситуацию только усложняли. Вечные попытки меня этим задеть со стороны других детей воспринимались мной хуже всего. В такие моменты я не видел перед собой ничего и никого, а только ребятишек, что позволили меня оскорбить. Не слышал ни их криков, ни криков родной матери, что чуть ли на руках меня не уносила подальше. Вред же, который я наносил, имел, естественно, двусторонний характер. Только когда я приходил в себя, начинал понимать, что тоже пострадал. В попытках защититься, мне ломали рёбра, оставляли огромные гематомы, выбивали зубы и даже оставляли шрамы. Один, как минимум, на лице я получил в подростковом возрасте, когда под влиянием гормонов, что в тот период бушевали с особой силой, влез в драку с потенциальным соперником за сердце понравившегося парня. Мальчишка, который мне тогда нравился, моими же вспышками ярости и, естественно, ревности, лишь наивно наслаждался. Ему казалось, что это круто, когда за тебя готовы биться не на жизнь, а на смерть. В тот день я чудом не лишился глаза, когда этот самый соперник, достав нож, полоснул меня по лицу. Не сиди я уже тогда на терапии и не занимайся активно спортом, помогающим выливать злобу, может, я бы и получил ножевое. Злость контролировать было всё ещё сложно, но уже не невозможно, и посему я довольно легко возвращал себе контроль. Он успел порезать меня по лицу и оставить небольшой след на рёбрах, когда я наконец-то более-менее смог взять себя в руки. Когда ярость не застилала глаза и я не кидался на всех, как на амбразуру, я довольно легко справлялся с противниками. С тем парнем я так же разобрался быстро, скрутив ему руки и выбив оружие. С нравящимся мне мальчишкой, к слову, у меня в итоге не срослось именно поэтому. Его игры на моих нервах показали, к чему это может привести и, по этой причине, он оборвал со мной любое общение. Но я не расстраивался… Ведь в последствии у меня появились первые, настоящие отношения. И не с кем-то простым, а именно с парнем, который и оставил мне те самые шрамы. Не прошло и недели, когда он сам заявился ко мне домой, предложив спарринг. Мама тогда посчитала это отличной идеей. Мол, чем плохо иногда не взаправду кулаками помахать? Это же спорт. Главное, контролируй себя и не воспринимай происходящее всерьёз. Плюсом к тому же шла отличная тренировка по сдерживанию внутренней злобы. Знала бы она, что именно сподвигло нас тогда друг с другом сцепиться… Она бы, наверное, так быстро подобное развлечение не одобрила. Я был молод и ещё слишком эмоционален, поэтому согласился не задумываясь. Мне казалось, что это классно: доказывать из раза в раз, что я сильнее и ловчее. Побеждая, я только ухмылялся, смотря на парня, который то и дело оказывался подо мной… Правда, ровно до момента, пока он не оказался подо мной на моей постели. Я до сих пор не мог понять, как это произошло. К тому моменту мы уже не кидались язвительными комментариями друг в друга, а я не смеялся над чужими проигрышами. Наоборот, как-то само собой наш практически каждодневный спарринг превратился в своеобразные уроки, во время которых я пытался этого дурака чему-то научить. Но и влечения к нему я не испытывал, не видя также ничего подобного и с его стороны. А потом между нами что-то будто щёлкнуло, и, вместо желания драться, вспыхнуло желание сексуальное. Я помню, как мы оказались у меня в комнате по какой-то причине, как в воздухе будто повисло напряжение, а дальше… Поцелуи, отброшенная на пол одежда, неумелые ласки и первый секс. Я даже не сразу понял, что произошло. Придя в себя после, слыша его рядом учащённое дыхание и вопрос «Повторим?», я пытался не словить какую-то совершенно неуместную панику. Еле-еле успокоился. Посмотрел на него и… Согласился. К слову, позже я об этом больше не переживал. Перестал загоняться, спихнув всё на всплеск гормонов и свою чрезмерную эмоциональность. Я решил попробовать, предполагая, что если тело так на него отреагировало, значит что-то меня в нём всё же да привлекает. И не ошибся. Действительно, я стал замечать, что мне приятно, как минимум, на него смотреть. Меня привлекали его местами светло-рыжеватые, медные волосы и смугловатое лицо. Родинки, шрамы, пылающие жизнью глаза. Мне нравилось его вытянутое тело, хотя временами тот и казался мне слишком худощавым. Мы повстречались с ним два месяца, когда я окончательно понял, что влюбился. Да настолько, что голову кружило от всего, что было с ним связано. Тогда-то и начались проявляться первые, не самые здоровые звоночки. Те чувства и эмоции, что сейчас я мог разграничивать и делить на плохо, хорошо или терпимо, ранее обрушивались на меня в виде хаоса. Я ревновал его к каждому столбу. Не давал продохнуть, запрещая общаться со всеми, кто нёс для меня хотя бы мнимую угрозу. А несли её, казалось, все. Прохожие, одноклассники, коллеги по работе. Даже друзья. Я до сих пор помню, как разбил Андреасу нос только потому, что мне показалось, будто он посмотрел на моего Матео как-то не так. И это при том, что, хоть мой друг и был частично бисексуальным, чаще всего предпочитал женщин. Его парней можно было по пальцам пересчитать. Но даже зная это, я всё равно не смог себя сдержать, отстранив от себя Андреаса в тот период на долгое время. Оборвал с лучшим другом, которого знал с самого детства и который продолжал со мной дружить даже несмотря на мои вспышки агрессии, все связи из-за парня. Ключевым же моментом стало то, что в очередную такую вспышку ревности, когда Матео уже даже слово лишнее боялся мне сказать, дабы не взбесить, я покалечил его родственника. Пришёл к нему домой, увидел издалека ещё, как он обнимается с каким-то другим парнем, и всё, в голове перемкнуло. Очнулся только тогда, когда задетый мной, в попытке оттащить, Матео, с разбитой губой, кричал на меня, прогоняя из своего дома. Окончательно же понять, что натворил, я смог на следующий день, когда он написал мне, что это был его двоюродный брат. Когда пришёл иск в суд, я наконец осознал, что проблема не просто серьёзная, а колоссальная. От наказания я не бегал. Отработал нужные часы исправительных работ и выплатил штраф. Ещё полгода работал не покладая рук, чтобы вернуть выплаченные деньги матери. Позор, который я тогда испытал, был неизмерим ни с чем. Даже с той любовью, которую я испытывал к Матео. Она, естественно, мучала меня ещё долгое время, не давая нормально ни жить, ни спать. Однако, знание, что от отсидки меня спасла именно мама, которая на коленях умоляла его семейство надо мной сжалиться, было хуже любого другого обуреваемого во мне чувства. Благо, Матео тоже ко мне что-то да испытывал, поэтому также пожалел мою мать и встал на мою сторону. Отношения наши, конечно, было уже не спасти. Хотя я этого и наивно желал. Мысленно понимал, что это теперь невозможно, но внутренне… Продолжал хотеть его контролировать, знать, где и с кем он. Хотел, чтобы он был со мной и зависел только от меня. Это пугало. Я знал, что если не сделаю хоть что-то, то просто… сорвусь. Снова приду к нему домой и потребую, чтобы он ко мне вернулся. Это было отвратительное чувство, которое, впоследствии и погнало меня из Мексики в Америку. Всё сложилось идеально: Фонд, помогший поступить; простивший меня Андреас, что жопу рвал, чтобы поступить в тот же университет, что и я; хорошие перспективы в спорте и… приличное расстояние, чтобы окончательно забыть Матео. Единственным минусом тогда было то, что по заключению суда я ещё некоторое время должен был принимать успокоительные. Они не сильно, конечно, влияли, но всё же подкашивали, мешая нормально учиться и в целом функционировать. Сил всегда было меньше, как и желания что-то делать, но… Зато мне не хотелось никого тогда от отчаяния убить. Хоть какой-то плюс. И вот, казалось, что всё снова повторяется… Миллер лишь позволил себе сказать что-то нелестное в сторону Лео, и я сорвался. С трудом себя сдерживал, терпя оскорбления в свою и своей команды сторону, но стоило услышать лишь это имя, и все старания пошли под откос. Внутри огнём горит желание, как увидеть мальчишку, так и не видеть его вовсе, ибо… страшно. Я прекрасно знал, что факт избиения мной, может, не самого хорошего, но друга его разочарует. А я не хотел это разочарование видеть. Не хотел снова проходить через свой личный ад. Не хотел слышать просьбы уйти, оставить в покое или, того хуже, окончательно исчезнуть из жизни. Я так старался… быть с Лео иным. Ведь он мне правда нравился. По-настоящему. Не потому, что мы оказались друг с другом в постели по причине взбушевавшихся гормонов. Не потому, что он был для меня исключительно удобен. Я ведь действительно к нему прикипел. Хотя и не хотел этого изначально, ибо… чувствовал. Чувствовал, что странным образом притягивает к себе взгляд, завлекает своей многогранностью. Несмотря на сплетни и смешки в его сторону, странную витающую в нём неловкость, он меня привлекал. Его же неопытность и детская наивность были для меня исключительно приятным бонусом. Глупо было надеяться, что я смогу держать в наших с ним отношениях дистанцию. До сих пор старался не выдавать чувств больше положенного, хотя и становилось это всё сложней, ибо иногда ласковое слово срывается раньше, чем я об этом подумаю. Или же… действие. Как это было сегодня. В голове ничего не успело сформироваться, а я уже летел на Арчи с кулаками. Когда же я всё-таки увидел Лео, я находился в коридоре больницы вместе с Андреасом недалеко от палаты, в которой находился Миллер. Сидел с перебинтованным ухом, со сломанным, окровавленным слуховым аппаратом в руке и слегка поцарапанным лицом. Друг сидел с той стороны, где я мог его слышать и пытался меня взбодрить, говоря, что отец Миллера не выглядел слишком угрожающим. А то, что он был зол, когда спрашивал, кто виновник в избиении его сына, так это нормально, ибо он взволнованный родитель. Успокаивал меня, что, мол, не так уж Арчи и пострадал. Якобы, я успел только нос ему разбить, когда на меня налетели остальные, желая остановить. Я мало в это верил и думал лишь о том, что виноват. И не только перед Арчи, его семьёй и Лео, но и перед всей командой, включая Фонд. Правда, об остальной вине я позабыл сразу же, стоило мне увидеть застывшего передо мной львёнка. Его мокрые глаза, в которых читалось искреннее беспокойство, грусть и обвинение, принесли мне самую настоящую боль. Я ненавидел, когда плачут. Тем более ненавидел, когда плачут из-за меня. Андреас поздоровался с Лео с типичной ему дурашливостью, хотя в нём самом и сквозила лёгкая утомлённость. Голдберг же никак не отреагировал, прожигая меня укоризненным взглядом ещё какое-то время, вслед за чем, развернувшись, ушёл в палату к пострадавшему. Проследив за захлопнутой дверью и не слыша ничего, что снова говорил мне друг, я лишь чувствовал себя последним ничтожеством и побитой, предназначенной для усыпления… но всё же преданной, собакой.