Golden boy

the lion

Если первое время я думал, что будет несложно переступать через ступени на лестнице, состоящей из висящих надо мной, как дамоклов меч, проблем, то я сильно ошибался. Невозможно избегать вечно навязчивость преследующих тебя по пятам испытаний. Именно поэтому, из раза в раз, пытаясь перескочить через них как лань, вместо грациозного, присущего этому животному прыжка, я лишь нелепо спотыкался. Спотыкался, падал и, раздирая ногти в кровь, карабкался дальше наверх. Мне хотелось закрывать глаза на глушащие иные чувства безысходность и отчаяние. Я продолжал вести с ними борьбу просто делая вид, что тех не существует. Казалось, что это лучший из вариантов. Забывал, правда, что подобный способ борьбы приведёт не иначе как к пропасти. Той самой, что возникнет, стоит мне добраться до самого верха. Я даже не знал, что хуже: прыжок в бездну с такой высоты или же вариант, что лестница окажется бесконечной. Ведь так и виделось моё несладкое будущее: не закрывая один гештальт, я плодил ещё несколько, отчего список того, что следовало исправить, копился, как снежный ком. Когда я увидел сообщение от отца, то первым делом подумал, что ждёт меня не веселье и предрождественская суета; не поздравления и подарки; не танцы и, тем более, не обсуждение планов на будущий год. Меня ждало кое-что иное. Даже близко не похожее на счастье перед тем, как ты переступаешь очередной рубеж, вступая в новый, дарящий надежду год. Меня ждала самая настоящая битва. И не классная вечеринка в честь наступающего Рождества, а бал Сатаны. Пиршество низших желаний и бури страстей; разгул обывательских «идеалов» и воображаемой «красивой жизни», состоящей исключительно из материальных ценностей и пороков. Хищные взгляды будут повсюду. Они будут прямыми и брошенными исподтишка. Они будут цепляющими или проникающими в самую глубь. Руки будут в желании тянуться. Касаться слегка, пробуя тебя наощупь, или же хватать, дабы притянуть к себе и познать твоей плоти. И если не дашь им бой. Не попробуешь отбиться хотя бы словом, то… Тебя разорвут на куски. Так было всегда. Так будет и в этот раз. С одним лишь исключением… Защищать мне придётся не только себя, но и Фишера. Он же воспринял новость спокойно. На его лице не дрогнул ни один мускул, а брошенное в ответ «Хорошо» звучало нейтрально. Я не понимал, что у него в голове. Был уверен, что, услышав, как тому придётся вливаться в высшее общество, он сразу же даст мне отказ. Если быть честным, я на это даже надеялся. Мне не хотелось вести его туда, хотя я и знал, что мероприятие будет закрытым. Никакого СМИ, а лишь хищные звери, жаждущие твоей крови и плоти; твоих несчастий. Микаэль был слишком лёгкой для них добычей. Слишком открытый, несмотря даже на характер и стойкость в теле. Не знающий, как себя с ними вести, он сможет получить множество неожиданных им увечий. А это последнее, чего бы я для него хотел. И тем не менее, просить или даже намекать на то, что не хочу, чтобы он со мной шёл, я не стал. Несмотря на незнание чужих мыслей, я смог понять только одно: он хочет быть рядом. Быть моей опорой и поддержкой даже независимо от страха быть покалеченным. Иногда, смотря ему в глаза, я даже думал, что видел там искреннее желание. Желание получить удары, которые должны были достаться мне. Это было приятно, но… и больно одновременно. Бабочки уже не просто бились в лёгких. Они разрывали плоть и рвались прямиком из глотки, к объекту света. Света, который излучал Микаэль и который побуждал меня чувствовать так много. От них же в голове возникали неустанно вопросы: неужели я уже настолько в нём? Когда успел так сильно раствориться? Откуда столько чувств?.. Именно поэтому, несмотря на мучающие меня испытания и страхи, я всё же заставил себя собраться. Надо было хорошо подготовиться и напастись брони для того, чтобы ни одно злостное слово или тычок не смогли пробиться ни только ко мне, но и к нему. Первое, с чем мы решили разобраться, — это одежда. Микаэль ни в какую не хотел, чтобы я купил ему дорогой костюм, и посему взял тот в аренду, не приняв моих денег. Это упрямство выводило меня из себя, но и в то же время слегка заводило. Я не боялся потратить на него крупную сумму и даже был бы рад. Но видеть, как тот и слышать об этом не хочет, практически дуя губы от оскорблённого эго, было забавно и волнующе. Внутри приятно растекалось тепло от понимания, насколько Микаэлю важно показать не только свою самостоятельность, но и убеждённость, что пользоваться моими богатствами элементарно неприлично. Вспоминая свои неудачные попытки построить отношения ещё в школьные годы и то, как часто мне прилетало в спину, а иногда даже в лицо, что от меня хотят только денег, я не мог не радоваться такому к себе сейчас отношению. Фишера же интересую в первую очередь я сам, а не мои деньги. Даже поход на этот чёртов праздник для него лишь возможность показать, что он является моей парой и способен защитить. Это не могло не трогать. Дальше же мне пришлось провести ему целый инструктаж по поводу рамок общения. Без прикрас рассказал ему, что в действительности происходит на таких вечерах: никакой дружбы, только расчёт и попытка насытить своё эго за счёт сплетен и неудач остальных. Попросил не верить в красивые речи и милые улыбки, но предупредил, что стоит на подобное отвечать тем же, не показывая ни пренебрежения, ни особой учтивости. Добавил, что это просто такие правила. Нельзя было быть грубым, ибо то может являться причиной для нападок и претензий, к которым, унюхав возможность, потянутся остальные. Нельзя было быть чрезмерно добрым и открытым: почуют в этом слабость и тут же воспользуются. Загрызут — и оглянуться не успеешь. Говорить следовало только чётко и по делу. Лишний раз не стоило затрагивать темы, которые не хотел бы, чтобы после обратили против тебя. Однако… Говоря всё это, я всё равно волновался. Видел, каким внимательным был Микаэль и старающимся всё усвоить. Тем не менее, удрученность, которая проявилась неожиданным образом, дала понять, что тот не до конца был готов к реальности его ждущей. Он просто задал вопрос, что выбил меня из колеи: «Неужели никому нельзя доверять?». На него я ответил однозначно и просто: «Только тем, что в ответ доверяют тебе». Таких людей для Микаэля на вечере не будет по очевидным причинам. Но… Таковые есть у меня и моей семьи. Их немного, но они всё же есть: какие-то старые знакомые моего отца или те, которые уже показали ему же свою преданность, тем самым заполучив доверие в ответ. Они Фишеру угрожать не будут, посему и волноваться за них я не планировал. То же я объяснил и ему. В конце концов я попросил Микаэля просто от меня далеко никуда не отходить. Ну, а если же нас по какой-то причине разделят, стараться отвечать так, как я уже сказал: мало и по делу. Честно признаться, мне было искренне страшно. Зная, какими лицемерами являются те люди, я уже готовился морально, что они начнут завуалированно проявлять расизм. Точно будут спрашивать о семье и откуда он родом. Позже как-нибудь попытаются поддеть за ориентацию, при этом утверждая, что сами толерантны. Знаем, проходили. Накладывалось ещё и то, что никак не хотело вылетать из головы. Слова Арчи. Понимая, что сейчас не подходящее время, я не стал спрашивать об этом напрямую у Микаэля. К тому же, поразмыслив, я всё же пришёл к выводу, что, возможно, Фишер сам захочет мне об этом факте из своей жизни когда-нибудь рассказать. Мне было неприятно осознавать, что тот может элементарно мне пока недостаточно доверять, дабы хотеть посвящать в известность. Тем более было неприятно думать, что он мог нести для меня опасность и намеренно об этом умолчать. И всё же… Я не мог и не хотел так о нём думать. Было страшно. До ужаса. Ведь я столько раз уже оступался на этом: доверял и обжигался. Но всё равно не мог иначе. Микаэль ещё ни разу меня не обманывал. Доверием моим же не пренебрегал. Я чувствовал себя рядом с ним в безопасности, хоть ту и пошатнула информация, кинутая мне Миллером. Я просто хотел ему верить. Поэтому затаился и где-то глубоко внутри запрятал мысль о возможности самого предательства. Так было даже лучше. Ведь это не говорило о том, что я не доверяю Микаэлю. Просто, как и любой другой разумный человек, предполагаю, что могу в нём ошибаться. С такими выводами мне было просто-напросто легче. Когда мы приехали на место встречи, я уже успел более-менее собраться с духом. Я всё ещё нервничал, но смог хотя бы привычно скрыть это за маской нейтральности и равнодушия. Чувствовал, как подрагивают пальцы и потеют руки, что, тем не менее, были холодны как лёд. Тремор я старался прятать в пышных, волнообразных рукавах своей рубашки, что была сделана на манер жакета. Такой же волнистый воротник неприятно впивался в горло из-за твёрдых, словно жемчуг, круглых золотистых пуговиц. Это мешало делать глубокие вдохи, но зато подчёркивало тонкость шеи и не требовало дополнительных украшений. Для поддержания образа я вдел лишь в уши такие же, как пуговицы, жемчужные серёжки и надел на указательный палец крупное кольцо с белым камнем. Оно находилось на другой руке, где не красовалось моё с Микаэлем парное кольцо. Он же не был против, сам давая мне на такой эксперимент добро. Внизу же я надел необычные чёрные брюки с дополнительной тканью спереди, цеплявшейся на пуговку-невидимку, создавая обманку в виде юбки. Меня такой внешний вид не смутил, ибо я знал, что лёгкая провокация необходима для поддержания образа. Одна из любимейших сплетен обо мне на таких вечерах обычно всегда касалась внешнего вида, что я старался и сохранить. Уж лучше пусть язвят на тему, что я «Парень в юбке», чем будут откровенно пытаться самоутвердиться за счёт Фишера. Сам Микаэль о моих помыслах даже не догадывался, предпочитая наблюдать за мной и, вместо демонстрации волнения от предстоящего вечера, вбрасывать ревностные фразы. Одну из таких я застал уже в лифте, когда решил подчеркнуть блеск на губах взятой с собой гигиеничкой: — Ты и без этого отлично выглядишь, — косо поглядывая на моё отражение в зеркале, тот скрестил на груди руки. — Тебя там и так все глазами сожрут, — добавил, а я вздохнул. Уж лучше бы глазами… — А ты совсем не волнуешься? — спросил я с улыбкой, поворачиваясь к нему и убирая помаду в карман брюк. Там же покоилась и припрятанная на случай нервных срывов пачка сигарет. Серебристый взгляд стал острее. Потому что теперь смотрел на меня не через зеркало, а в упор. Вместо ответа он отрицательно мотнул головой. — Мне бы твоё спокойствие, — сказал я удручённо. — Помнишь всё, что я тебе сказал? — чуть приподнимая голову от того, что Фишер сделал ко мне шаг. Привычное трепыхание бабочек участилось лишь на короткий миг и в одночасье замерло, стоило ему коснуться моего подбородка пальцами. Глаза, лаская, скользили по только что увлажнённым губам, которые я неминуемо закусил, потеряв концентрацию. Почувствовал вслед за действием привкус вишни, который так хорошо сочетался с не до конца растворившимся на языке вкусом сигарет с ментолом. Я успел лишь сделать короткий вдох, когда его губы накрыли мои. Он поцеловал меня властно, с напором, но без грубости. Без особых усилий открыл мой рот, надавив на подбородок, тем самым углубляя поцелуй. Стоило мне ощутить, как на поясницу легла и надавила чужая рука, как весь оставшийся, сохранявшийся в лёгких воздух иссяк. Вместе с появившейся лёгкой дымкой перед глазами в низ живота ударила и горячая волна от скручивающегося там удовольствия. Микаэль не сделал ровным счётом ничего, но я всё равно неосознанно поплыл. Когда он снова отстранился, то я почувствовал оставшуюся на губах влагу. Тот заметил её и сам, отчего потянулся и легко смахнул большим пальцем, параллельно довольно ухмыляясь. Я закатил глаза. От блеска на губах не осталось и следа. — Собственник, — с наигранной укоризной в голосе. Микаэль в ответ только улыбнулся, лишь в самый последний момент, перед тем как двери лифта открылись, окинув меня каким-то поистине животным взглядом. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не показать, как сильно волнует меня заискрившееся между нами напряжение. Дурацкие, совершенно неуместные сейчас мурашки пробежались по позвонкам до самого загривка, отчего захотелось неосознанно пригладить там волосы. Именно это я и сделал, неловко огладив после чуть вспотевшую, спрятанную за воротником шею. Вот только сексуального напряжения мне и не хватало до кучи. Страх вкупе с беспокойством, которые и без того мучили меня всё это время, так легко вплели в себя возбуждение, что я даже захотел усмехнуться. Не знал, что хуже: что я окончательно принял в себе такую сторону или то, что о ней так хорошо осведомлён он. Даже не удивился, когда, стоило нам подойти к стойке с принимающей гостей девушкой, почувствовал скользнувшую под рубашку руку. Он лишь невесомо коснулся кончиками пальцев талии, очертив ими изгиб, а я вновь ощутил, как спёрло дыхание. От того и не сразу сообразил, что, прежде чем отвести нас к остальным гостям, работница ждала, когда мы отдадим ей нашу верхнюю одежду. Стоило мне прийти в себя и протянуть той заранее снятое пальто, а Микаэлю куртку, как я тотчас кинул на него недовольный взгляд. Одёрнул и наглую руку, про себя же подумав, что если так пойдёт и дальше, то я точно затащу его в первое попавшееся свободное помещение. Что на меня так влияло? Многочисленный стресс? Неотпускающий страх? Куда ещё мне драйва? Ответ был прост: я устал. Бояться, волноваться. Поэтому так легко и поддался его настроению, неосознанно подстраиваясь. Тем более, он так умело перенял моё внимание, пользуясь моими слабостями и оборачивая те во благо, что, даже если бы я захотел, равнодушным всё равно бы не остался. — Ты мне так и не ответил, — идя за девушкой, снова напомнил о последнем вопросе. Микаэль, так же следуя за мной, тяжело вздохнул. Вот что ему точно не нравилось, — так это отсутствие контроля над ситуацией, который был сейчас в моих руках. Но он был вынужден, посему и не подчиняться мне не мог. Хотя и делал то с натугой. Может, поэтому он меня дразнит? Проверяет на прочность. — Далеко от тебя не отходить, на провокации не вестись. Если разделимся, то отвечать коротко и по делу. Хмыкнув, я слегка обернулся, встречаясь с холодным взглядом и отвечая на его манер: — Умница. Заметив, как взгляд потемнел, моя улыбка стала шире. Фишер же моего настроения явно не разделял, что подтвердил и словами: — Вернёмся домой с этого балагана, и я тебя высеку. Гулко сглотнув, я отвернулся и, не сдержавшись, практически неуловимо, больше для себя, произнёс: — Очень на это надеюсь. Подойдя к широким, занавешенным золотистыми шторами, стеклянным дверям, мы задержались лишь на секунду, предъявляя девушке пропуска. Давно забытое мной действие, ибо мою личность знал здешний персонал уже очень и очень давно. Гости моего типа были кто-то наподобие как у Софи — членами клуба, посему и вопросов никаких не возникало. Меня пропускали молча. Видимо, наличие со мной иного, впервые появившегося здесь гостя в лице Фишера повлияло на возвращение подобной формальности. Я не возмущался, как и оскорблённым не был. Наоборот, радовала такая внимательность и подстраховка персонала. Никогда же не знаешь, кто в действительности может сюда пробраться. Когда-то очень давно подобное уже случалось. Слухи и непрекращающиеся, накладывающиеся одна на другую сплетни ещё очень долгое время будоражили СМИ. В телевидении и интернете долгое время происходили скандалы, плелись интриги и велись расследования… Кто с кем спит; кто сколько ест; кто сколько пьёт. Считали даже размеры возможных счетов, отталкиваясь от дороговизны того или иного на человеке украшения. Мне повезло, что я тогда на мероприятии не был. Находился с семьёй в Таиланде, потягивая напиток прямо из кокоса и наслаждаясь ещё беззаботной, только вступающей в подростковый этап, жизнью. Лишь забавлялся, укачивая в своих ручках ещё совсем маленького, убаюканного звуками волн Эллиота, читая в сети новостную ленту. Сейчас же меня такое однозначно бы не позабавило. Я был бы в самом настоящем ужасе от одной мысли, как наши с Микаэлем фотографии обсуждает весь интернет, а в университете того уже нарекают альфонсом. Иначе зачем тому со мной на такое мероприятие идти? Никому бы и в голову не пришло, что мы делаем это вынужденно. Тем более, никто бы не задавался вопросом по поводу использования Фишером моих денег. Всем было бы проще и легче посчитать его моей ради денег подстилкой, а меня, как и ранее, богатеньким и безответственным мальчишкой, что с лёгкостью смог купить подающего надежды спортсмена. Я даже представить не мог, как в подобной ситуации отмыть его от такого позора. Ибо доказывать кому-то что-то было просто бессмысленно. — Проходите, — удостоверившись в наших пропусках, произнесла девушка. Оттолкнув ладонью дверь, она учтиво поклонилась, открывая нам вид на простор основного зала. Нас сразу оглушили голоса, которые до этого момента мы лишь отдалённо слышали через стеклянную дверь. Музыка с рождественскими мотивами была живой, которую исполнял на фортепьяно заранее нанятый музыкант. Висящие на высоких панорамных окнах гирлянды добавляли помещению сияния, а огромная, почти под потолок, украшенная ёлка прекрасно навевала дух рождества. Персонал сновал с подносами, предлагая гостям обновить шампанское, либо же попробовать что-то новое, чего в подобном заведении было в избытке. Я не стал препираться, когда один из бокалов предложили и мне, прекрасно понимая, что лучше согласиться, чем после отвечать на логично возникающие у всех вопросы: «Ты что, бросил пить?!» или «Как долго ты в завязке?». Это я заранее объяснил и Микаэлю, что принял мою позицию спокойно. В любом случае, я не планировал пить больше одного бокала, посему и волноваться было не о чем. Когда мы прошли немного вглубь, то первым делом натолкнулись на болтающего с одним из своих коллег отца. Стоило ему нас увидеть, как тот попросил прощения у своего собеседника и сразу же двинулся к нам. Улыбка на его лице, что до этого была стандартно дружелюбной, тотчас потускнела, возвращая выражению привычной мне строгости. Однако, всё же мельком, но мне удалось уловить в его глазах толику радости. — Я рад, что вы всё-таки пришли, — произнёс он, чуть приобняв меня за плечи. Я еле удержался, чтобы не съязвить. Будто у нас был выбор. — Добрый вечер, — поздоровался Микаэль, в тот же миг отвечая на протянутую для рукопожатия руку. Стоило им это сделать, как я тотчас стал замечать заинтересованные, брошенные в нашу сторону, взгляды. — Начну, пожалуй, сразу с того, что я хотел бы принести извинения за свою жену, — почувствовав укол удивления, я вскинул на отца взгляд, но тот его проигнорировал, продолжив разговор, смотря прямо в глаза Фишера: — К сожалению, она не смогла сама прийти. Поэтому попросила меня, чтобы я передал тебе просьбу простить её за неприемлемое поведение. Первое, что я почувствовал, услышав его слова, — это удар под дых. Очевидное мной пренебрежение невозможно было просто не заметить. Будто не мне высказывали за извращение. Не мой авторитет пытались пошатнуть перед братом, вселяя в него неправильные обо мне мысли. Вторым же была тотчас проснувшаяся ярость. Очередная мимолётная вспышка, один-в-один как в баре Софи, моментально завладела мной, но так же быстро и угасла. Осознание, что я ничего не могу сделать, тем более сейчас, вызвала горечь и отчаяние. Но хуже всего было даже не то, как я себя чувствовал, а то, что такое отношение было элементарно унизительным. Словно не я пострадавшее здесь лицо, и тот факт, что я член семьи, тоже особой роли не играет. Мои руки задрожали, а в висках застучал пульс. Желая спрятать возникший тремор, я пригубил находящееся в руке шампанское. — Мне кажется, что в первую очередь следует извиниться перед Лео, — не ожидав подобное услышать, я теперь шокировано смотрел в сторону своего парня. — Он очень испугался за брата. Повисла тяжёлая пауза. Я перевёл взгляд на своего отца, готовясь уже сейчас заступаться и давать отпор. В голове проносились целым роем мысли о том, как стоит сгладить углы и не усугублять ситуацию, ведь, я знал точно, отец столь дерзкий ответ не оценит. Я даже видел, как помрачнели его глаза, а губы сжались в тонкую полоску от неприятия оскорблённого эго. И я уже было открыл рот, когда он вдруг сам обратился ко мне: — Он прав, — я застыл. — Я очень надеюсь, что мы обговорим этот вопрос у нас дома в Рождество. Ты же приедешь? — даже ответить не успел, как он продолжил: — Эллиот тоже очень переживает и хочет, чтобы ты был в этот день с нами. Я несколько раз хлопнул глупо глазами. — Х-хорошо… — так и не сумев собраться, неловко протянул в ответ. Отец же неожиданно улыбнулся, отчего по моей спине побежали мурашки. Я не понял… Это была улыбка от радости или с намёком, что в Рождество меня принесут в жертву Крампусу? Почему-то больше верилось во второе. — Ах да, пока не забыл, — щёлкнул отец пальцами, — Эллиот без продыху рассказывал о твоих сестрёнках. Очевидно, они ему очень понравились, — обратился он вновь к Фишеру. — Поэтому приглашаю вас к нам в гости. В январе у нас будет не такой загруженный рабочий график, поэтому, как появится время, договоримся через Лео, — и, вновь натянув улыбку, добавил: — Приглашены все, в том числе и твоя мама. Я думаю, нам стоит всем поближе познакомиться, — он опасливо сверкнул глазами, отчего я моментально сделал вывод, что всё это неспроста. Неожиданно возникшая за этим в голове догадка заставила посмотреть на отца более внимательно. Неужели то, что сказал мне Арчи о Фишере… Он тоже уже знает? — Без проблем, — тем временем, не меняя тона, ответил Микаэль. — Я думаю, моя мама и сёстры будут только рады. Я же помрачнел. Не уверен. Учитывая, что близняшки не знают об ориентации своего брата, вряд ли они обрадуются, узнав об этом от незнакомых лиц. — Значит, договорились, — согласился с ним отец. — Я попозже ещё подойду. Хочу кое с кем тебя познакомить, — напряжение, которое моментально меня сковало, невозможно было не заметить, отчего тот уже обратился лично ко мне: — Не беспокойся. Всего лишь мой хороший друг, вертящийся в спортивных кругах. Кто знает? — он пожал плечами. — Вдруг он кому-то приглянется, и ему предложат контракт, — указал он кивком головы на Микаэля. Закончив на этом разговор, он ещё раз, прежде чем пожелать хорошего вечера и уйти, пожал Фишеру руку, а меня похлопал по плечу. Стоило нам остаться один на один, как я медленно выдохнул, обрадовавшись, что первый раунд этого ада мы прошли без серьёзных потерь. Хотя и сказать, что осадка не осталось, я не мог. — Ты как? — почувствовал я шёпот позади. — Мне, наверное, не стоило ему говорить такие слова, да? — с лёгким волнением. — Прости, если у тебя будут из-за этого проблемы. Я обернулся, поймав действительно кающийся взгляд, внутри которого, вместе с волнением, проскальзывала и злость. Видимо, его так же, как и меня, задело такое показательное игнорирование. Словно я не являюсь частью проблемы, которую стоило бы тоже решить. Не выдавив из себя ничего, кроме удручённого вздоха, я перехватил чужой локоть и успокаивающе произнёс: — Я больше за тебя испугался, — сделав ещё один, для успокоения, маленький глоток шампанского, я договорил: — Подумал, что сейчас отец на тебе отыграется. Хотя… — я задумался. — Может, приглашение в гости тоже своего рода возможность проверить тебя на прочность, — и снова тяжёлый вздох, — да и меня в том числе. Микаэль опустил мне на поясницу руку, отчего я неосознанно, но прильнул к нему ближе. Близость с ним всегда меня успокаивала, а исходящий и сейчас от него аромат морских волн с горькой солью расслаблял, даря некое облегчение. — Мы можем устроить им подлянку, — поймав в мыслях задорную идею, тише произнёс я. Вскинув взгляд наверх, я столкнулся с внимательным, ожидающим продолжения взглядом в ответ. — Можем со всем твоим семейством завалиться к ним прямо в Рождество, — цокнув языком, договорил, усмехаясь: — Без предупреждения. Фишер улыбнулся, тем не менее, не выглядя так, будто моя идея пришлась ему по душе. И он достаточно быстро дал мне об этом знать, признаваясь: — Я не думаю, что мои это оценят, — он вздохнул. — Да и сёстры не простят, что я нарушаю традиции. Посчитав, что тот имеет в виду что-то связанное с традициями их страны, я вопросительно промычал. — Когда они появились на свет, я уже был достаточно взрослым, чтобы работать, — задумчиво, будто издалека начал объяснять он. — Однако, так как я был ещё мал, мама не позволяла мне трудиться в рождество и посему заставляла сидеть с близняшками все новогодние праздники. Я не сдержал улыбки. — Это очень мило. — Да, но… — чуть нахмурившись. — У этого была ещё одна причина. Вскинув брови, я спросил: — Какая? Микаэль нахмурился сильнее и, будто на что-то решаясь, таки ответил, вздыхая: — У меня день рождения в новогоднюю ночь. Мои брови полезли на лоб. А в голове, стоило мне услышать его слова, тут же всплыл уже позабытый из-за его давности диалог с Софи. «Miсha_el31 — Интересно, что значат эти цифры? — задумчиво проговорил я. — Точно не год рождения. Софи на мой вопрос пожала плечами. — Может, просто дата или рандом». Теперь понятно, почему он не хотел признаваться. Потому что новогодняя ночь уже не просто скоро… Она катастрофически близко! Еле удержавшись от упрёков, ибо им сейчас не самое место, я медленно перевёл дух, спрашивая, тем не менее не сумев скрыть в голосе нотки обиды: — И когда ты собирался мне об этом рассказать? — Фишер отвёл взгляд, всем видом дав понять, что именно такой реакции и боялся. — После Нового года? Помявшись немного, он таки пожал плечами, признавшись: — Я думал, что это необязательно, — поймав мои полные недоумения глаза, он попытался объясниться: — Лео, это же Новый год… Ты должен быть с семьёй и праздновать, а не переживать за то, как проводить со мной мой день рождения. Да и… — он замялся лишь на мгновение, — я уже привык об этом никому не сообщать. Так уж вышло, что, на фоне такого масштабного события, он просто забывается. Поэтому мне и было проще о нём никому не говорить. Фишер не выглядел расстроенным или раздражённым сим фактом, но какая-то неприятная тяжесть на душе у меня от его слов всё равно появилась. Я не думал, что Микаэль врёт и на самом деле глубоко внутри сильно переживает, что его день рождения почти никто не отмечает, однако… Я почувствовал, как сама собой внутри меня от его слов образовалась грусть. Это заметил и сам Мика, поймав мой опечаленный взгляд. — Ну вот поэтому я и не хотел говорить, — он невесомо коснулся тыльной стороной руки моей щеки. — Мне лично всё равно на свой день рождения, но я знал, что тебя подобная правда может расстроить. В моей же голове не укладывалась такая логика. Как же так? Это ведь не Рождественская ночь, чтобы забывать о таком дне или тем более на него забивать. Почему с ним так поступали? Хотя и других понять можно… Вряд ли кто-то смог бы вырваться к нему на празднование в последний день года, ибо почти все проводят его с самыми близкими. Я снова неосознанно всмотрелся в переживающие глаза напротив. Интересно… В детстве он думал, что это круто? Родиться в такой день. Или он достаточно быстро разочаровался, когда в очередной год, вместо вечеринки с друзьями, он снова сидел исключительно в кругу своей семьи, не слыша заветных слов? Звучит даже не так плохо, если не знать, что так происходило всегда. — И что… Вы вообще не устраивали праздник в честь твоего дня рождения? — не смог не уточнить. Микаэль снова тяжело вздохнул. Но всё же ответил: — Мама пыталась первое время, но потом перестала. Многие просто элементарно не могли прийти в гости, так как либо были уже в гостях у кого-то из близких, либо же принимали кого-то у себя, — вскинув брови, он, словно задумавшись, всмотрелся в потолок. — В раннем детстве мне звонили какие-то родственники с Турции, пока наша связь окончательно не оборвалась. Ещё к нам всегда заглядывала наша соседка — тётушка Консуэлла, которая угощала своей выпечкой. Ну и Андреас с утра прибегал с подарком… — он снова посмотрел мне в глаза, прежде чем закончить: — Ну и, в общем-то, всё. Я хотел было снова опечалиться, как тот неожиданно перехватил мой подбородок, заставив на себя внимательно посмотреть, и строго заговорил: — Лео, правда, это вообще не причина для грусти. Меня такое положение дел никогда не задевало потому, что я никогда особо и общительным не был. Мне не нужны были вечеринки или посиделки с друзьями. В раннем детстве мне было достаточно и семьи, а когда подрос, то это вообще было последнее о чём я мог переживать. Всё, что меня волновало, — это зарабатывание денег и благополучие матери с сёстрами. Его резкость и тон голоса, тем не менее, не возымели нужного эффекта. Я прекрасно слышал всё, что он сказал, и всё равно… чувствовал, как внутри что-то неприятное, да колет. Не то, чтобы я не мог его понять… Меня, к слову, поздравляли каждый год и устраивали вечеринки в честь моего дня рождения. И первое время, когда я был ещё мал и недостаточно разбирался в реалиях своей жизни, я действительно веселился, не замечая многих вещей. Это только с возрастом я стал видеть, что приходящие на праздник были далеко не моими друзьями. Какие-то взрослые дядьки и тётки, что, подходя, дразнили за щёки, вызывая скорее отторжение, чем радость. Украшенные заранее арендованные залы, мельтешащие официанты, гора выпивки и еды, далеко не подходящих для детского питания, с годами начали навевать на меня тоску. Когда мне стукнуло десять и на мой день рождения впервые не пригласили даже аниматоров, я понял, что детство кончилось. Как и окончательно осознал, что моё рождение не повод для праздника, а причина услужить и потешить эго важным шишкам. Позже, конечно, я перестал так сильно об этом переживать, ибо у меня всегда была Софи. Она выбирала свободный день и приглашала меня к себе, дабы устроить в мою честь вечеринку. И даже если это было не прямо день в день, я всё равно не мог не радоваться и был ей, как и её семье, ужасно благодарен. Но… Когда нет даже этого. Это невероятно грустно. — И всё равно мне обидно, что ты хотел это событие от меня утаить, — попытался звучать грозно. — Даже если для тебя такой день неважен, то для меня всё обстоит по-другому, — перехватив его ладонь под удручённый взгляд серых глаз, я, задумавшись лишь на мгновение, спросил: — Раз уж подлянка с Рождеством для моей семьи неисполнима, то… может ты нарушишь частично ваши традиции и отметишь свой день рождения со мной? Было немного странно и нервно предлагать такое, ещё и в тех обстоятельствах, в которых мы оба находились. Среди диких зверей, что готовы тебя разорвать, и коршунов, желающих доесть объедки, столь интимный и личный вопрос звучал как-то неестественно. Но сейчас меня мало это волновало. Я хотел услышать заветное «да», ведь это касалось исключительно моего человека. Микаэль же ожидаемо стушевался, будто не понимая, как я могу ему такое предлагать. И это немудрено. Ведь это с ним, скорее всего, впервые. — Если ты переживаешь за мою семью, то не стоит, — я пожал плечами. — Я редко провожу этот день вместе с ними. Чаще с друзьями, — видя, как тот всё ещё сомневается, я решился на последний, но однозначно действенный шаг. Приподнявшись чуть на носочки, дабы быть максимально к нему ближе, я уверенно зашептал: — Если согласишься, то я сделаю для тебя всё, что ты попросишь. Его глаза потемнели, что я сразу заметил, стоило мне слегка отстраниться. За прозрачным светлым стеклом заплясали уже хорошо знакомые мне черти, а на самой глубине проступили животное желание и азарт. Я же прекрасно знал, что это значило. Меня ожидало то же самое, что было и в день матча. Правда, с одним отличием: я не предлагал за себя бороться. Я отдавался ему просто так. — Не страшно? — даже тон его голоса упал на несколько уровней вниз. Я отрицательно мотнул головой. — Нет. В этот самый момент к нам снова подлетел мой отец. Кинув только, что это ненадолго, он увёл Фишера в сторону что-то шумно обсуждающих мужчин, один из которых, как я догадался, и был той самой важной в спорте шишкой. Мне его лицо было незнакомо. Как и незнакомы были остальные в его окружении, что, будто жадные до любопытства сороки, наблюдали за разворачивающимся перед ними знакомством. Микаэль был сдержан и спокоен. Пожал руку уверенно и представился, на что получил вполне себе дружелюбное представление в ответ. Я нервничал лишь пару минут, пока окончательно не понял, что всё в порядке и моего парня никто там обижать не собирается. Смог даже выдохнуть, когда вдруг почувствовал аромат донельзя приторных, но знакомых женских духов. Понял, что происходит только тогда, когда меня затащили за какую-то ширму и припечатали к стенке. — Ну привет, — донеслось до меня ядовитое, — давно не виделись и, сказать честно, хотелось бы, чтобы так было и дальше. Но… — послышалась усмешка, — ты решил выползти из своей ямы в свет. Прижимающая меня крепкая, но по женскому тонкая рука, медленно ослабила хватку. Выпрямившись и сделав шаг назад, на меня смотрела своими светло-карими глазами Рэйчел. Усиленно сжимая свои пухлые, очаровательные, как бантик, губки, она кидала в меня молнии взглядом, ожесточая миловидное лицо неподходящим ей выражением гнева. С пышными кудрями, что по цвету напоминали молочный шоколад, и в своём коротеньком коктейльном платье, она походила на куколку. Жаль только, что характер у этой, ранее казавшейся мне слегка глуповатой, но милой девушки, оказался не как запах её духов — сахарным, а самым что ни на есть отвратительным, как стухшие яблоки. — А ты, я смотрю, совсем забыла, что такое манеры, — съязвил я, отряхнув жакет в том месте, где она меня касалась. Девушка же среагировала молниеносно, вновь приблизившись, дабы прошипеть мне в лицо: — Это ты, — с акцентом, — мне будешь говорить о манерах?! — Она неприятно улыбнулась одним уголком губ. — Припёрся сюда, зная, что он, — я застыл, — увидит тебя и твою, — она скривилась, выплёвывая: — Пассию! В горле встал ком. Что… Он не мог… — О каких манерах, — не замечая сковавшего меня ужаса, продолжила девушка, — ты ещё смеешь мне говорить?! Когда сам… Она продолжала что-то возмущённо бросать мне в лицо, но я её уже не слышал. Внутренности мои сковал холод, а по венам потёк густой, как смоль, страх. Дыхание, сперев, замерло в тот же миг, как в лёгкие перестал поступать необходимый для жизни кислород. От ударившей под дых паники сковало мышцы, пока кости, наоборот, словно в ломке, стало выкручивать. Звуки, как и чужие голоса, перестали доходить до меня. Всё покрылось невидимой коркой, будто я в одночасье попал на северный полюс. Воздух схлопнулся, как и стали стираться перед глазами картинки. Лишь единственный абсолют, что являлся эпицентром моего животного ужаса, появившись, смог, как и раньше, помочь очнуться. Как и раньше, я оказался во власти чужой, подчиняющей своей жестокостью клетки. Совсем уж отличимой от той, в которую я самовольно вступал, принимая приглашение протянутых ко мне крупных, но тёплых рук. — Рэйчел, — голос, который я так старательно желал позабыть, заставил обернуться и девушку, — я просил тебя привести его, чтобы я смог поговорить с ним с глазу на глаз, а не для того, чтобы ты с ним скандалила. — Дэмиен… — протянула она, а я сильнее вжался спиной в стену, инстинктивно желая увеличить неминуемо сокращающееся между мной и ним расстояние. — Ты меня услышала, — сказал он строже, и та, судорожно втянув воздух, нехотя, но кивнула. Мне хотелось кинуться вслед за ней. Ухватиться за только что желающую сделать мне больно руку, дабы она осталась. Хотелось умолять человека, что меня ненавидел, не уходить, лишь бы не оставаться с ним наедине. Любая гордость и уважение к себе растворялись под давлением паники и животного ужаса, что, будто в противовес моим желаниям, не дали мне сделать и шагу. Словно попавший в ловушку птенец, я не мог выдавить из себя даже звука, хотя горло спирало от рвущегося из него: «Помогите!». — Ну что ты? — послышалось донельзя ласковое. — Неужто так не рад меня видеть? Я продолжал стоять примёрзшей к стене статуей, вперив взгляд в пол. Не мог ни ответить, ни сдвинуться от страха с места. Его же такая проблема не достигла. Да и не могла. Я последний человек, которого он стал бы бояться. Ведь я не то, что себя защитить… Я даже ему отпор никогда толком дать не мог. Так некстати вспомнилась ужасающая, не дающая до сих пор временами нормально спать сцена. Сцена, в которой, когда я в очередной раз произнёс отказ, меня чуть не взяли насильно. — Я скучал по тебе, — он приблизился, а я втянул с хрипом воздух. Перед глазами мелькали картинки с летающими по спальне предметами мебели. Перекорёженная дверца шкафа и искрящееся мириадами звёзд на полу разбитое зеркало. — А ты по мне, как я понял, совсем не скучал… — прозвучало опечаленное. А следом моей щеки коснулись костяшки его холодной руки. Я непроизвольно вздрогнул. В ушах стоял гул и уничижительные крики: «Ты либо сейчас же раздвинешь передо мной покорно ноги, либо я применю силу и раздвину их тебе сам!». — И на кого же ты меня променял? — наигранно осуждающе. — Безродный, почти бездомный. Ещё и больной… Я медленно поднял на него взгляд. Столкнулся с плескающейся нечистью на дне синих глаз. Глаз, что когда-то смотрели на меня с яростью и мерзкой похотью, от которой хотелось вывернуть желудок наизнанку. Глаз, что с удовольствием следили за моим искажающимся от боли лицом, когда их владелец, сдёрнув с меня одежду, нависал и придавливал своим весом сверху. — Н-не трогай меня, — дрожащим голосом. Знал, что не послушают… Но всё равно должен был попытаться. Дэмиен же улыбнулся. Послышался короткий смешок. А следом он сжал мои щёки с такой силой, что мне захотелось кричать. — Ты совсем не изменился, — будто и не применяя силу секунду назад, не сменившимся тоном продолжил говорить мой мучитель. — Что почти год назад, что сейчас: просишь не трогать, — он усмехнулся, а я всё же не сдержал стона, когда он впился в кожу ногтями. — А перед ним ноги уже успел раздвинуть? М? Из глаз непроизвольно брызнули слёзы, а руки, что не слушались, наконец получилось сдвинуть с места, чем я и воспользовался, пытаясь отодрать его собственные от своего лица. В ушах же раздался собственный крик из прошлого, когда эти же делающие мне сейчас больно руки, развернув тело, вжали голову лицом в подушку. «Чтобы не портил мне настроение криками», — раздалось в воспоминаниях следом. — Отвечай, — убрав ухмылку, грозно потребовал он, вжав мой затылок в стену. А следом… Как и в прошлом, послышалась вопросительная с нотками волнения интонация. Сердце ухнуло в пятки, а пульс, отбивая неровный, но быстрый ритм, несмотря на свою громкость, не смог перебить вопрос: — Лео? Разница была только в одном. Если почти годом ранее он принадлежал заставшей столь омерзительную сцену Софи, то сейчас он имел нотки взволнованного, но мужского голоса. Его голоса. — Явился, — только и успел произнести Дэмиен, когда того грубо оторвали от меня. Послышался громкий удар, сопровождаемый смехом. Следом звук рвущейся ткани, привлёкший и моё внимание. Несмотря на замерзший мозг, я всё же понимал, что действовать надо незамедлительно. Всё ещё сковывающий страх и паника перед человеком, что некогда оставил во мне неизгладимый, с трудом заживший след, необратимо мешали. И, тем не менее, я сам не понял, как оказался между ними. Ноги, заплетающиеся, будто в последний раз заставили меня сделать быстрый, но решающий шаг и преградить дорогу человеку, чей взгляд был совершенно пуст. Массивный кулак остановился прямо перед моим лицом. В глаза же смотрела оглушающая своей звенящей тишиной, серая, непроглядная мгла. Стекло билось наружу, желая изничтожить моего обидчика. Но тут же стало вонзаться внутрь, стоило желающим крови демонам осознать, кто перед ними стоит. — Отойди, — полным ярости, низким голосом. — Не смей его защищать. Я мотнул головой. — Это не исправит ситуацию, — произнёс успокаивающе, совсем же грубого тона не испугавшись, — а только усугубит. Послышался ещё один смешок позади, привлёкший внимание демонов обратно к себе. Те и исказились в адской муке, желая мести, но не в силах сдвинуться с места. Это подтвердил и в намерении напугать вновь вскинутый кулак, но так же замерший перед моим лицом. Странно… Дэмиен уступал по силе и мощи тела Микаэлю, но я всё равно его боялся. Но самого Фишера, угрожающе нависавшего надо мной и выглядящего так, будто одним ударом размозжит мою голову, я не боялся от слова совсем. Ещё и знал, что стоит сделать, чтобы усмирить. Я медленно поднял руки и также медленно обхватил ими, дрожащими, чужой кулак. Втянул судорожно в лёгкие воздух, когда, под оглушающее, отражающееся в глазах напротив недоумение, прикрыл свои собственные и коснулся губами крепко сжатых костяшек. Те ожидаемо дрогнули, чуть ослабив напор. Ну а я же, вновь поднимая веки, решил показать, как именно и по-настоящему можно сделать больно находящемуся позади меня человеку: — Тебя интересует, спал ли я с ним? — Ужас от взгляда в синие глаза ударил по новой, но уже не так интенсивно, как в первый раз. Ведь теперь я не один и под защитой. — Я тебе отвечу: «Да», — с улыбкой. Ухмылка же напротив стала жёстче. — Врёшь, — уверенно, но с проскальзывающей толикой сомнения. Я пожал плечами. А следом вновь обернулся, посмотрев на опустившего наконец кулаки Микаэля. Он же смотрел на меня в ответ, явно не понимающий, что я делаю, и одними глазами задавая вопрос: «Что за игру ты затеял?». В них уже не было желания убивать, хотя злость ещё и плескалась. Это было именно то, что нужно. Я лишь протянул к нему руку, на что получил тут же желаемое: меня подхватили и притянули к себе, спасая от близости с ненавистным нам обоим человеком. Меня успокаивающе обдало ароматом морской соли, который я жадно втянул, а следом, перехватив чужой подбородок, притянул к себе. Оставил на его губах быстрый, но ощутимый поцелуй, тем самым подтверждая отсутствие страха от близости с ним. А потом я снова встретился с глазами цвета стекла и понял, что не прогадал. Что может быть лучше, чем показательное подчинение ему перед своим бывшим? Это однозначно то, что должно было принести Фишеру удовольствие. Тот и сжал мою талию властно, следом кинув последний взгляд в застывшие, но полные гневных мук синие глаза и сказал: — В следующий раз он меня не остановит, и я, — он понизил тон, договаривая будто смакуя слова: — Переломаю тебе не только руки, чтобы больше их не распускал, но и ноги, чтобы забыл к нему, — с кивком на меня, — навсегда дорогу. То, как мы покинули ресторан, — в спешке и не оглядываясь, я совершенно не запомнил. Не запомнил и чужие, цепляющиеся в желании перемыть наши кости, взгляды. Не запомнил и попытку остановить нас моего отца, который явно догадался, что что-то не так. Зато запомнил, как меня крепко держали в своих объятиях руки, и собственное нескончаемое желание, что я пытался утолить через страстный поцелуй в чёртовом, зеркальном лифте.

***

the wolf

День за днём пролетали, словно тех и не было. Всё растворялось, превращаясь в непонятную серую массу, неспособную тронуть ни мою душу, ни застывшее в ожидании сердце. Падающий снег, мелькающий перед глазами, навевал исключительно тоску, а играющие на каждом шагу огни в честь рождества вызывали раздражение. Хаотичные будни сливались в одно надоедливое пятно. Я принимал во всём участие как на автомате. Веселил сестёр, играя в их игры. Общался с матерью как ни в чём не бывало, старательно пряча все свои тревоги за нейтральным выражением глаз. Рождество для меня прошло как в тумане. Без каких-либо эмоций радости и счастья. Привычные семейные посиделки ощущались как кость, вставшая поперёк горла. Всеобщее веселье и смех будили во мне только злость и неуместное раздражение. Это было настолько до отвратительного смешно, что даже грустно. Но самое страшное было то, что такому моему состоянию было объяснение. Я не хотел думать о Лео. Не хотел вспоминать его опечаленное лицо. Не хотел видеть то и дело всплывающую перед глазами картинку с его полными ужаса, отражающими слёзы глазами; его искажённые в отвращении губы; панику и животный, ни с чем не сравнимый, страх перед настоящей опасностью. Не хотел, но был вынужден. Ведь и иначе не мог, ибо сердце щемило нещадно, а дурацкая неописуемая словами тяга заставляла ощущать время как чёртовую бесконечность. Мне приходилось замирать в моменты, когда желание сорваться с места и уехать к нему становилось просто невыносимым. Я одёргивал себя и успокаивал. Писал ему, дабы убедиться, что с ним всё в порядке, а сам ждал, практически не моргая, молниеносного ответа. Мой главный страх осуществился: ненормальная от него зависимость уже не просто распускалась, как зацветший цветок по весне, а пускала свои корни в самые глубокие части моего нутра. Я ощущал, как чувства, словно яд, пропитывают каждую клеточку моего тела, отравляя кровь и кожу. Как в душе, помимо привычного собственничества, стало неумолимо ныть желание обезопасить и помочь. Знание, что дни нашей разлуки для него проходят в муке, тем более после встречи со своим бывшим, не давало мне покоя. Я старался отгонять от себя воспоминания с тем человеком, чью смерть я желал и представлял с неадекватным удовольствием. Хотелось размозжить его голову, изувечить лицо, дабы мать родная не узнала и перекорёжить все его конечности. И тем не менее, я пытался приземляться. Напоминать, насколько это ненормально. Я должен был помнить о Лео и о том, что он сделал. Как раздавил его и растоптал гордость, что я видел прекрасно, стоило губам Голдберга коснуться моих. Взгляд ублюдка из не верящего превратился просто в пустой. Ну, а следом в полный необъяснимой мне яростной решимости. На что он там решался, я не знал, но точно чувствовал, что ни на что хорошее. Это понимал и Лео, что хоть и старался не выдавать своего страха, всё равно просыпался посреди ночи с криками от кошмаров и просил оставаться с ним запертыми в квартире вплоть до праздников. Дней было таких немного, но даже их хватило, чтобы понять, что Голдберг ситуацию всё ещё не отпустил. Его ломало изнутри, отчего ломало меня за ним следом, ведь я не хотел видеть его страданий. Не знал, как помочь, думая только о том, что должен оставаться с ним рядом, что я и делал. Боялся предложить даже поговорить с его отцом, ведь после того, как тот, будто показательно, не стесняясь меня, указывал своему сыну его место, я понял, что Лео такое предложение не оценит. Возможность облегчённо выдохнуть появилась же у меня только в день нашей встречи. Мать и даже сёстры, как бы странно это ни звучало, восприняли мои слова о том, что я хочу провести свой день рождения с Лео, совершенно спокойно. Не было ни обид, ни криков, а подозрительно странные переглядки сестёр и вовсе заставили меня ощутить странные сомнения. Однако, думать о том, что они могли о чём-то догадаться, я решил позже, предпочтя отдавать все свои мысли и время только Голдбергу. Ведь тот не просто подорвался решимостью устроить мне полноценный праздник, но и всецело дал понять, что меня ждёт после осуществления всего его задуманного плана. В груди рокотало нетерпение, когда я подъехал к необходимой локации. Заранее предупреждённый, что следовало принарядиться, но не ярко, а в более сдержанный дресс-код, я оделся максимально просто. Найдя в своём гардеробе одну единственную водолазку белого цвета с высоким горлом, я, хоть и не сильно был доволен выбором, но всё же, не имея альтернатив, надел её. Снизу были обычные брюки, а сверху привычная чёрная парка с пушистым капюшоном. Окинув раскинувшееся передо мной здание, я сразу понял по вывескам и играющим на широких, как и в большинстве культурных мест Нью-Йорка, билбордах картинам, что это какая-то галерея. Заинтересованно оглядевшись, я мысленно уже оценил размах и целенаправленность Голдберга показать и, возможно, открыть что-то для себя и меня новое. Это было приятно и ценно. Ведь несмотря на то, что я такие места посещал из-за занятости редко, я всё же был вовлечён в творчество. Рисовал я в основном планировки зданий, ибо такова была моя будущая профессия, но сказать, что совсем не разбирался в искусстве, я не мог. Когда же в моём кармане завибрировал телефон, оповещая о прибытии к месту встречи самого Лео, я лишь мельком глянул на экран, после чего стал осматриваться по сторонам. Найти его мне труда не составило: он был, как и всегда, одет невероятно стильно и уже издалека, но смог привлечь моё и не только — что я отметил с ревностью — внимание. Одетый в почти не отличающийся от моей водолазки белоснежный пушистый свитер и узкие чёрные брюки, с накинутым на плечи чёрным пальто, он излучал утончённость и красоту. На холодном ветру его золотистые волосы переливались ярким сиянием, а щёки, румяные, придавали лицу и без того очаровательной нежности. Только глаза его были с поволокой усталости, что было объяснимым, учитывая, с кем и каким образом он проводил время последние несколько дней. Когда расстояние между нами сохраняло лишь пару шагов, Лео неожиданно сорвался с места и резко, отчего я даже удивлённо пошатнулся, сгрёб меня в объятия. Следом же прозвучало счастливое, почти что оглушительное: — С днём рождения! Он отстранился, а я, не сдержавшись, прыснул. — Если учитывать время, то я ещё не родился, но… — обхватив пальцами чужой подбородок, я наклонился, договорив уже в губы: — Спасибо. Поцелуй был принят с горячим рвением, хотя я и старался вложить в него больше нежности, чем жадности. Но и расстроенным я не был. Только сделал вывод, что кое-кто оголодал по моей ласке и уже плохо скрывает своё нетерпение. — Я не знал, что тебе может понравиться, и сначала даже думал просто сходить с тобой на свидание в какой-нибудь крутой ресторан, — тараторил он всё то время, что мы заходили в необходимое здание. — Но потом подумал, что это как-то бездушно и банально, и потому решил выбрать что-то особенное. От слова «свидание» я почувствовал, как уголки губ неосознанно дёрнулись в улыбке, но я достаточно быстро пресёк это действие, всё ещё по привычке боясь показать лишние эмоции. Взгляд упал на наши сцепленные руки, отчего в груди снова что-то зашевелилось, пуская по венам тепло. — Пришлось спросить Лилиана, — как ни в чём ни бывало продолжил он, а я нахмурился, — знает ли он о каких-нибудь крутых выставках, и он посоветовал мне эту. Он обернулся, успев поймать мою эмоцию недовольства, на что тут же с улыбкой отреагировал, заговорив успокаивающе: — Не ревнуй. Он просто хорошо разбирается в искусстве и мне было проще спросить его, чем искать информацию в интернете. Я не стал ничего ему на это отвечать, ибо ревность, что вспышками возникала в моей душе, невозможно было контролировать. Мозгом-то я понимал, что та необоснованна и в целом не имеет смысла. Но сердцу не прикажешь. Как и внутренним демонам, что не хотели делить Лео с кем-то даже в вопросах, никак не влияющих на нас и наши отношения. Всё последующее время мы тратили на хождение по залам и разглядывание различных картин, что, как я понял позже, к основной выставке не относились. Сами помещения были просторными и очень светлыми за счёт висящих прямо под потолками люстр. Такое интересное сочетание современности, которое было прекрасно видно снаружи самого здания, и классики, находящейся внутри, невозможно было не оценить. Мы много обсуждали с Лео то, что видим. Делились впечатлениями от картин и художников, которых не знали по причине их нового в мире искусства имени. Из того, что говорил мне мой львёнок, я смог сделать вывод, что, хоть тот и не разбирается в подобном творчестве, но точно знает, что любит больше реализм. Его мало привлекали абстрактные картины или банальные изображения каких-то фигур, но точно завлекали сюжеты из буйных или же пастельных красок. Когда же мы дошли до основного зала с выставкой некоего, по тем же словам Голдберга, нашумевшего художника, то мы оба достаточно быстро ощутили сменившееся настроение. Не поддаться ему было невозможно и мне. Словно лавина, на нас обрушился сначала самый настоящий сад. Цветы, что переливались различными красками, украшали стены и каким-то невообразимым образом переливались сиянием. Именно игра света и теней придавала расцветшим, а местами и завядшим цветам живости, создавая для зрителя ощущение их реальности. В зале было чертовски тихо, но отбивающийся шорох травы в ушах и, будто в танце соприкасающиеся, в поле цветов шелестящие лепестки, бросали меня в странную иллюзию. Настолько живыми и чувственными были картины, что странные эмоции, вложенные автором, невозможно было не перенять. Мне стало не по себе. Когда же мы зашли в последующий зал, то не по себе, как я понял, стало и моему львёнку. Он осматривал в сером зале с заведомо приглушённым для атмосферы светом картины с ощутимым состраданием, будто ощущал играющую в изображениях чужую боль. Испещрённые чёрными и серыми оттенками, с редко проявляющимися в том или ином месте синим цветом, они действительно были угнетающими и временами даже вызывающими чувство отчаяния. Я не сразу, но понял, что то была боль от утраты. Я прочувствовал её так хорошо, что ближе к концу зала я неосознанно заторопился, не желая больше тонуть в ощущении чужой агонии. Потянул даже слегка опешившего Лео за собой, мысленно надеясь, что следующий зал окажется более приятным, чем предыдущий. И с облегчением понял, что не прогадал. Помещение оказалось последним. Последним и самым светлым. Будто намеренно демонстрируя этот самый свет, выбранный зал располагался на самом последнем этаже со стеклянным, пропускающим его, потолком. Как и во всех последующих помещениях, здесь стояла тишина. Даже людей было меньше всего, хотя, казалось бы, именно это место дарило странный, душевный покой. Это было необычно и в то же время волнующе, ибо мне всегда казалось, что я и покой — вещи несовместимые. По венам же всё равно странным образом растеклась приносящая облегчение прохлада, а в голове неожиданно стало предательски тихо. Мысли, как и смотрящие на меня с картин морские волны, прекратив хаотичным потоком путаться, превратились в штиль. Изображения скал и бушующих океанов почему-то не будили во мне тревогу, а, наоборот, придавали ощущение необъятной силы и уверенности. Белые, пенистые, бьющиеся друг о друга волны, благодаря естественному освещению, оказывали на меня странный, даже ослепляющий эффект. А потом из-за туч, впервые за всё утро, вышло солнце. Упав своими лучами на эту самую игру красок, оно обласкало белые линии, и те, пускаясь в танец, стали отражать самое настоящее золотое свечение. Тишину неожиданно разорвал вздох восхищения, на который я отреагировал незамедлительно. Кинув на Голдберга взгляд, я проследил за тем, как тот с улыбкой осматривается, вслед за чем сам волей-неволей понял причину его реакции. Такое свечение источали все картины. Именно благодаря ему и редкому, попавшему в зал свету, воздух стал казаться искрящимся. Волшебное сияние озаряло стены, отражалось от изображений волн и, будто по какому-то известному только вселенной закону, тянулось к самой последней, широкой картине, занимающей почти что всю дальнюю стену. Именно там стоял один единственный человек, полностью облачённый в чёрное. Находясь чуть поодаль от изображения чёрного неба и точно такого же, будто завлекающего своими тенями, океана, он смотрел на стоявшего к нам спиной, запечатлённого на этой картине человека в белом. Точка соприкосновения золота и тепла навеки замерла в белоснежном, с переливами бледно-розового и синего оттенка, свете. Свете, что исходил от утончённой руки, тянущейся к единственному его источнику, что проливался из мрачных, тяжёлых и будто придавливающих этого хрупкого человека туч. А потом мы с Лео одновременно услышали смех. В носу защекотало от странного сочетания апельсина, шоколада и… ванили. Маленькая, примерно одного возраста с моими сёстрами, девчушка, случайно задев моего львёнка, озарила весь зал громким, полным радости криком: «Отец!». Мужчина в чёрном обернулся. Вытянув покоящиеся в карманах брюк руки, он с улыбкой развёл их и, подцепив летящую к нему, словно никого не замечающую, девочку, притянул ту в свои объятия. Она и обхватила его шею крепко руками, следом же обернувшись и став указывать пальцем куда-то нам за спину. Именно в этот момент, неосознанно, я будто уловил, как маленький луч света, резанув по пространству, замер в одной точке. В той самой, где замер и молодой мужчина с невероятным оттенком глаз. Оттенком, от которого веяло тёплой, будто навеки запечатлённой там, доброй печалью. Они и смотрели нежно, с непередаваемым, будто отеческим дружелюбием, от которого стало до чёртиков грустно. Не заметить его красоты было невозможно. Его лицо обрамляли шёлковые, как те самые волны, чёрные волосы, отражающие на свету синеватый оттенок. На фоне таких тонов его кожа казалась практически бархатной, настолько та была чистой и белоснежной. Лишь лёгкий и здоровый румянец выдавал в нём живого и пышущего этой самой жизнью человека. А потом он заговорил, и по моей спине промчался целый рой мурашек от того, насколько глубоким был его голос. Он лишь попросил прощения за поведение своего ребёнка, а у меня всё равно в трепете ускорилось сердце. Лео, видимо, попав под ту же власть и силу, исходящую от стоящего перед нами человека, не смог выдавить из себя и слова, лишь неуверенно кивнув. Мужчина окинул нас обоих ещё раз взглядом и улыбнулся, прежде чем отвернуться и всё же уйти. В нос повторно ударил поток воздуха с ароматом сладкой ванили, как остаточный после него след. Глазами же я неотрывно следил за развернувшейся, неожиданно кольнувшей меня сценой семейного счастья. Девчушка, то и дело кричащая «Папа! Папа!», подзывала к себе ушедшего от нас мужчину, что, не успев подойти к ней и держащему её незнакомцу, был притянут и нежно им поцелован. Мне не составило труда понять, что они настоящая пара. Такое ощущение создавала даже не сохраняющаяся между ними идиллия, а их собственные глаза. То, как они друг на друга смотрели, пробудило и неутихающий внутри меня след от чувств, который я проследил, наконец отвернувшись и посмотрев на своего львёнка. Львёнка, что следил за ними так же неустанно, и неожиданно у меня спросившего: — Ты заметил? — на выдохе. — Цвет… Я вопросительно промычал, и тот, поймав вдруг на себе взгляд мужчины в чёрном с родимым на скуле пятном и тёмными, как непроглядная ночь, глазами, отвернулся и наконец, посмотрев на меня, ответил: — Глаза того парня, — он шмыгнул носом, а я только теперь заметил, что у того появилась непонятная мне на ресницах влага, — все эти картины один в один передают оттенок его радужки. Я потянулся и огладил щёчку Лео тыльной стороной ладони, спросив: — Почему ты погрустнел? Всё же заслезившиеся глаза моего львёнка интересовали меня куда больше, чем чьи-то другие, даже если такие красивые. — Не знаю, — пожав плечами, отозвался он, — наверное, завидую. — Голдберг вновь кинул мимолётный взгляд на пару, что с улыбкой общалась друг с другом. — Им будто всё равно на чужие взгляды, и они счастливы. Хочу, чтобы и у меня когда-нибудь… — он вдруг осёкся и, вновь опустив взгляд, тяжело вздохнул. Лишь спустя небольшую паузу он тряхнул головой и вновь повернулся ко мне, уже без былой грусти, с улыбкой произнеся: — Ну что, поехали дальше? — Я прямо кожей чувствовал, как тот желает сменить тему. — Мы обошли все залы, нам тут смотреть больше нечего. Я кивнул, не став ворошить и без того неутихающий рой из чувств, что одолевали Лео. Не понять смысл его слов было просто невозможно, как и случайно брошенный посыл. Его не столько волновало чужое осуждение, сколько скорее собственные по этому поводу переживания. Я и раньше это знал и видел, хоть и пытался помочь подобное преодолеть. Взяв того за руку, тем самым вновь привлекая к себе его внимание, я попытался разрядить обстановку, поблагодарив и сказав, что выставка мне очень понравилось. Услышав мои слова, Лео тут же расцвёл, улыбнувшись мне в ответ ещё шире, с толикой облегчения. Я же, вновь слушая его щебет, только и думал, что… Постараюсь исполнить его такое трепетное и заветное желание.

***

Такое невообразимо маленькое количество солнечного света быстро растворилось в опустившихся на город сумерках. Туманная дымка, перекрывшая высочайшие здания, переливалась бледными огнями, отражая от себя искусственный свет. Его же было много. Источали разные огни висящие на каждом шагу, мириадами звёзд играющие гирлянды. Шумящие, поджигающие в ожидании полуночи, бенгальские огни, люди искрами озаряли пространство. Кто-то собирался кучками у ресторанов, кто-то торопился скорее домой к семье, а кто-то спешил на Таймс Сквер, дабы застать последние секунды уходящего года на улице. Я же следовал за своим львёнком, что ближе к вечеру окончательно перестал себя сдерживать в порывах. Заранее заказав такси с той самой, заветной перегородкой, он требовал к себе внимания уже в машине, то и дело тянувшись ко мне за поцелуями. Мне не приходилось сдерживаться, ведь я и сам был не против. Не перетягивал у него инициативу, но позволял себе ладонями гулять по его согретой свитером талии. Притягивал того к себе, уже не вздрагивая, когда он уверенно тянулся ладонью к моему затылку и запускал в волосы пальцы. Приходилось терпеть только мигом разыгравшееся мучавшее меня возбуждение. Хотелось растянуть момент удовольствия, дабы вкусить основной плод попозже, сохраняя при этом рассудок хотя бы первое время. Но как же это было тяжело… Даже когда мы приехали в какой-то явно дорогой отель, в котором, как я понял в процессе, Голдберг заранее забронировал для нас номер, нас притянуло к друг к другу повторно уже в лифте. Дыхание сбивалось, как и мялась одежда. Я ненасытно обхватывал его ягодицы руками, отринув все ярким огнём мигающие в голове проблемы, решив перенести все разговоры на беспокоящие меня темы на потом. Знал, что если решу поговорить с Лео о том, что случилось на вечере или как минимум подниму вопрос о раскрытии наших отношений, то окутывающая нас атмосфера мигом разрушится. Это будто понимал и сам Голдберг, что весь прошедший день говорил только на отвлечённые темы. Сохранялось ощущение словно всё это нам аукнется, как если мы оба решим одним резким движением сорвать с незажившей раны пластырь; будто обстоятельства, которые неминуемо принесут нам неприятные ощущения, словно дикие звери, ждут своего часа, чтобы на нас накинуться. Но то всё равно не мешало нам закрыть глаза на эти неприятные тягостные думы и полностью потонуть в друг друге. Вспышками, как распускающиеся на коже остаточные от касаний и поцелуев бутоны, возникало желание делиться чувствами, что мы и делали. Замедлились лишь в момент, когда оказались в самом номере. Мне не хотелось этого, но я вынужденно отступил, стоило Лео отстраниться и ретироваться в спальню. Я последовал за ним, в следующее же мгновение застывая перед открывшимся видом. Мой львёнок стоял в ожидании, цепляясь за мелькающие на моём лицо эмоции, явно желая те скорее считать. Позади него же находились панорамные, расположенные во всю стену, незашторенные окна. Играющие огни ночного, будто застывшего в ожидании чуда, города можно было чётко различить по отскакивающему отражению на мальчишеском силуэте. Даже его золотистые волосы стали ярче и отдавали сиянием благодаря тому, как играл позади него искусственный свет. — Тебе нравится? — не удержался-таки от вопроса, начав нетерпеливо переступать с ноги на ногу. Не ответив, я заинтересованно перевёл взгляд на стоящую по правую сторону от меня широченную кровать. Очертив им гладко уложенное, дорогое постельное бельё, я вскинул голову, следом же заметив находящееся прямо над постелью такое же широкое зеркало. Зеркало не меньше находилось и справа от самой кровати, благодаря которому я столкнулся с собственным отражением. Я не сразу, но отметил, как пугающе хищно блеснули мои собственные там глаза, отчего отвернулся и, мазнув ими по лицу львёнка, наконец отозвался: — Да, — сделав пару шагов к своему мальчику, я всё же не смог сдержать лезущую на губы ухмылку, — особенно зеркала. Лео замер, почувствовав моё приближение. Слегка опасливо втянул воздух, будто я собирался лишить того его остатков, но не отступил, выдавая в себе скорее волнение, чем страх. — Я заранее распорядился, чтобы по нашему прибытию нам принесли в номер ужин, — на одном дыхании, будто боясь, что если не скажет об этом сейчас, то больше возможности не представится, протараторил Голдберг. — Поэтому, пока… — и умолк, когда я без тени улыбки, ухватив его подбородок, приподнял лицо. Мне дико нравилось то, как он будто в нерешительности опускал передо мной глаза в моменты, когда между нами повисало сексуальное напряжение. Я чувствовал, как он волнуется за собственную покорность, не представляя, какая у меня может быть реакция на его своеволие. Это вызывало улыбку. Ту самую, хищную, когда ты знаешь, что любимый десерт не просто перед тобой, но и находится в томительном ожидании, когда ты его съешь. И я хотел было уже вкусить хотя бы мнимую сладость с его губ, когда в дверь-таки постучали, подтверждая слова Лео о заказе ужина. Он вздрогнул, а я отстранился, отпуская того из плена своего влияния. Только тогда, когда один из членов услужливого персонала вкатил в комнату сервировочную тележку с едой, вином и кухонными приборами, я обернулся, оценивающе рассмотрев поданное. Стоило лишнему человеку уйти, а двери за ним закрыться, как я не удержался от ироничного вопроса: — Я так понимаю, говорить о том, что всё это, — кивнул я на еду и очертил ладонями помещение, — баснословно дорого, не стоит? Лео усмехнулся и, потянувшись к бутылке с вином, так же иронично ответил: — Всё правильно ты понимаешь. Он хотел было начать уже ту открывать, когда я в два шага сократил между нами расстояние и выхватил вино из его рук. Сделав недовольное лицо, я произнёс: — Давай я хотя бы здесь за тобой поухаживаю, — голос, тем не менее, сделал нейтральным, а не укоризненным. — А то мне неловко. Не став со мной спорить, Лео плюхнулся на кровать и заинтересованно вскинул голову, спросив: — Неловко? Почему? Без труда открыв бутылку, я потянулся за одним бокалом, оставив второй без внимания. Даже сейчас, вроде бы имея повод и возможность, я намеренно отказывался от алкоголя, не желая даже предполагать, что может последовать за его употреблением. — Потому что ты и так многое для меня сделал сегодня, — налив красную жидкость, я протянул бокал Лео в руки. — Мне хочется отплатить за твои старания, — не стал уточнять, что это лишь малая часть того, что я планировал ему сегодня дать. Благодарно приняв напиток, он с наслаждением его пригубил, вслед за чем томно прикрыл глаза. Его ресницы нежно трепыхнулись, пускаясь в непринуждённый, но полный чувственности танец. Моё же дыхание тут же замедлилось, а в груди разверзся пожар. Лео ничего, в сущности, не сделал. А я уже хотел опрокинуть того на постель. — На самом деле… — заговорил он чуть пониженным голосом. — У меня есть ещё один сюрприз для тебя. Сделав над собой усилие, я глубоко вдохнул, вновь замедляя ускорившийся пульс. Проследив за тем, как Лео, отставив бокал обратно на тележку, поднялся, я, прочистив горло, поинтересовался: — Куда ещё?.. Ответа на мой вопрос не последовало. Заместо него, Голдберг лишь смерил меня заигрывающим взглядом, после чего ретировался, как я догадался, в ванную. Мне же оставалось в томлении ожидать, чего он там ещё для меня приготовил. Получив небольшую передышку, я отошёл к окну, совершенно потеряв аппетит. Внутри во всю уже неистовствовали демоны, негодующе претендуя на получение уже предложенного им десерта. Не имей я желания растянуть процесс наслаждения этой самой сладостью, то может уже давно бы на него и накинулся. Однако, это я ещё не знал, как сильно сам Лео подвергнет моё терпение испытанию. Я был совершенно не готов к тому, что он, выйдя из ванны, будет прикрываться неловко полотенцем. Мне пришлось задержать дыхание и стиснуть ладони в кулаки, когда тот, окончательно сократив между нами расстояние, откинул это самое полотенце в сторону. Взгляд блуждал по телу. По открытым участкам кожи и местам, прикрытым лишь прозрачной тканью и сеткой. Шелковистая, но упругая, ни капли не скрывающая кожу чёрная маечка пленительно касалась чужих сосков. Упругие бёдра и ноги же были практически открыты из-за натянутых на них колготок, состоящих из широкой сетки. Только ягодицы и пах прикрывала такая же, почти ничего не скрывающая шёлковая, как и у маечки, ткань. То, как опоясывала эти места сетка, особенно сильно привлекло моё и без того жадное внимание. Когда же Лео опустился передо мной на колени, с неприкрытым волнением опуская и голову, заглядывая в мои глаза только из-под опущенных ресниц, я не сдержался, сказав на выдохе: — Что ты со мной делаешь… Я не замечал, как собственная грудь, словно от продолжительной гонки, стала учащённо вздыматься, а мои лёгкие стали наполняться раскалённым воздухом. Не замечал и подрагивающих пальцев, когда снова требовательно поднял на себя чужой взор, ухватив ими подбородок Лео. Ощутил только, как в одно мгновение стало тесно в штанах, а во рту вязко скопилась слюна. — Можно… — неожиданно подал он голос, не сумев скрыть в нём дрожь. — Я хочу… — в нерешительности. Полностью к нему повернувшись и продолжая держать его голову в одном положении, я опустил ему на щёку свободную ладонь. Огладив большим пальцем румяную скулу, я требовательно произнёс: — Не стесняйся своих желаний. Говори уверенно. Лео сглотнул, что я почувствовал собственной рукой, когда скользнул ею с его щеки на тонкую шею. Выдержав короткую паузу, видимо набираясь храбрости, он всё же послушался меня, когда, придав голосу стойкости, спросил: — Можно я сделаю тебе минет? — правда тут же стушевался, заметив мои вздёрнутые от неожиданности брови. — Только я… Ну… — Не умеешь, — закончив за него, спокойно утвердил я. — Не волнуйся за это. С трудом отстранившись, ибо картина полностью отдавшегося моей воле львёнка, стоящего передо мной на коленях, вызывала во мне целую бурю блаженных эмоций, я потянул того за собой, сев на кровать. Собственник во мне просто цвёл и пах. Демоны же пели песни… Лео послушно подполз и разместился между моих разведённых ног, опуская взгляд на уже выпирающую ширинку. Глаза же его выдавали с лихвой: жадность, нетерпение и искры от возбуждения пели в унисон с моими чертями, давая прекрасно понять, что происходящее приносит удовольствие не мне одному. Прежде чем приступать к действиям, он вопросительно на меня посмотрел, ожидая разрешения. Мне было любопытно посмотреть за тем, что в первую очередь тот предпримет, и посему я кивнул, готовясь к, может, неумелому, но чертовски желанному шоу. Одной мысли, что мой мальчик сейчас возьмёт в рот мой член, хватало, чтобы внутренние заслонки опасно затрещали. Первым делом Лео опустил мне на бёдра свои ладони и приподнялся. Выпрямив спину, он расправил и плечи, совершенно прекратив стесняться своего интимного положения. Он волновался, я это чувствовал, но то больше касалось его неуверенности в успешности задуманного действа, чем наготы или собственных желаний. Мне пришлось сжать в кулаки постельное бельё, когда Голдберг таки решился хотя бы просто провести ладонью по выпирающей ткани. Делая это, он внимательно наблюдал за моей реакцией, отчего на щеках всё же неявно, но проступал румянец. Такой нежный, но чувственный, он вызывал во мне ещё больше желания сделать что-то, что эту ранимость изничтожит. Я уже предвкушал, как буду наслаждаться его полностью затраханным лицом в конце, намеренно запечатлев в памяти все появившиеся, благодаря мне и страсти, изъяны. Сейчас же, когда он невинно поглядывал на меня из-под ресниц и повторял свои с нарастающей уверенностью движения, я мог только наблюдать, терпеливо ожидая продолжения. Дыхание его участилось, когда, ухватив и потянув за язычок замка, он расстегнул мою ширинку и отстегнул пряжку ремня. Стоило ему неторопливо стянуть с меня брюки и следом, уже более опасливо, бельё, как взгляд его стал темнее, с проступающими там крупицами страха. Меня это забавляло. То, как он с опаской и, в то же время, заворожённо разглядывал мой член, вызывало во мне желание усмехнуться. Обычно на него смотрели жадно и с нескрываемым восхищением, посему и реакция Голдберга ещё в первый наш секс заставила меня тогда рассмеяться. Ощутив неладное, я мысленно дал себе пощёчину. Не самое лучшее время вспоминать прошлое и тем более сравнивать Лео с предыдущими моими партнёрами. Всё же Голдберг совершенно другой. Во всех смыслах. — Я буду помогать тебе, — заметив чужую растерянность и оттого возникшую паузу, произнёс я успокаивающе. — Не бойся. Лео кивнул и, медленно выдохнув, на пробу коснулся губами налитой кровью головки. Задержать дыхание пришлось и мне, отчего я неосознанно сжал челюсти. Демоны, слюной уже истекающие, требовали «помочь» уже сейчас, ухватив чужой затылок рукой и властно надавив. Тем не менее, я держался, не желая ни пугать, ни мешать Голдбергу. Я пойму, когда тому действительно понадобится помощь, а пока… Ощущения, которые дарил горячий рот, и вид пухлых растянутых на плоти губ заставляли меня внутренне ликовать. Его язык, гуляющий на уздечке, и прикрытые в трепете глаза побуждали кровь приливать с новой силой. Терпения становилось меньше с каждой секундой, а момент, когда он в первый раз попытался неудачно заглотить член больше, чем способен, вызвал у меня несдержанный вдох. — Расслабься и дыши, — потребовал упавшим на несколько тонов голосом. — Не торопись и делай всё постепенно. Снова подтверждая свою послушность кивком, Лео откашлялся, и, переведя дух, крепко ухватил мой член у основания, и начал водить языком по всему стволу. Очерчивал им каждую выпирающую венку, смачивая губы собственной слюной, наклонял голову вбок и начинал гулять ими тем же путём, по которому пускал до этого язык. Глаза его хаотично заблестели, а дыхание вновь ускорилось, стоило ему поймать какой-то понятный только ему темп. Он заворожённо смотрел на результат своих действий, параллельно оценивая и мою реакцию, удовлетворённо после ухмыляясь. Вид его раскрасневшихся, вновь плотно опоясавших член в новой попытке взять глубже, губ, окончательно подвели меня к краю. Именно в этот момент я впервые не сдержался, когда, опустив ладонь ему на затылок, вплёл в его волосы пальцы и надавил, потребовав: — Расслабь глотку и… — Голдберг ожидаемо вздрогнул, но быстро вернул себе контроль, — потерпи. Когда я толкнулся в его рот в первый раз, то не выдержал и выругался, ощущая его узость. Давление, которое оказывало, может, неосознанное, но сопротивление, только сильнее раззадоривало во мне желание ускориться. Прикрыв глаза, я достаточно грубо, но с крупицами осознанности, — всё же не хотел переборщить, — стал толкаться в чужую глотку ещё глубже, выбивая тем самым из Лео гортанные стоны. Вибрация, что прошлась по всей моей плоти, вызвала ответный стон и у меня, который мне не удалось в себе подавить. Я наблюдал за тем, как слёзы брызнули из голубых глаз, отчего слиплись неустанно дрожащие ресницы; тем, как Лео сам мне стал помогать, двигая в такт моим движениям руками по остальному, не вместившемуся в рот, стволу. Видел, сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы меня не оттолкнуть, когда появлялось для этого желание. Как он терпеливо ожидал завершения моей над ним пытки, силясь дышать чаще и глубже. Будь он немного умелее, я бы не стал останавливаться так рано и позволил себе вдоволь насладиться узостью чужого рта. Однако желание скорее уже получить Голдберга целиком не давало мне покоя, окончательно сметая все последние сохранявшиеся чудом крупицы терпения. Когда я резко отстранил его от себя, отчего тот с хлюпающим звуком выпустил мой член из рта, он успел только сделать короткий, жадный вдох, прежде чем я за всё тот же затылок потянул Лео вверх, опрокидывая следом на кровать. Нависнув над ним, мокрым от слёз и раскрасневшимся, шумно и быстро дышащим, я ловко стянул с себя водолазку. Поймал только пытливый, полный желания взгляд, когда накрыл его губы своими и стал жадно те выцеловывать, слизывая языком с них вкус собственной плоти. В один момент только опомнился, когда осознал, что не дал Голдбергу необходимую реакцию на старания. Мазнув губами по его щеке и спустившись к шее, я стал нашёптывать ему комплименты, привычно называя умницей и своим храбрым мальчиком. Тот от слов и ласки моментально стал плавиться, поддаваясь на мои действия, как пластилин во время лепки. — Теперь моя очередь делать тебе приятно, — произнёс я, отстраняясь. — Не смей сопротивляться, — предупредил, когда, обхватив ладонями чужие бёдра, ловко перевернул того на живот. Видя, как тот, неспособный унять дрожь, весь вздрагивает, но всё же терпеливо ждёт продолжения, я чуть ли не зарычал от удовольствия. Переходя постепенно ту самую необходимую грань, когда его ко мне доверие практически становится неоспоримым, я испытывал самое глубочайшее, неописуемое наслаждение. Ведь всё это время, подступаясь к нему, делая короткие, но уверенные шаги, я именно этого и добивался. Теперь же мог с полноправной гордостью получать за собственную терпеливость подарок. Самый лучший подарок. — Поверни голову в сторону зеркала, — приказал я, — и внимательно следи за всем, что я делаю. А вот это он уже ожидаемо сделал неохотно. Смущённый, он не сразу, но всё же повиновался, встретившись с моим внимательным взглядом в зеркале. Когда же я, вновь ухватив его бёдра, одним резким движением притянул вверх, поставив тем самым его на колени, он даже издал тихий писк. — Оставайся в таком положении, — мазнув взглядом по аппетитным ягодицам, я договорил: — И если не хочешь, чтобы затекла поясница и шея, то прекрати так напрягаться и просто отдайся ощущениям. — Я уже было нагнулся, чтобы приступить к желаемому, но, заметив, как Лео неосознанно прикрыл от этого глаза, застыл, сказав строго: — Я буду останавливаться всякий раз, как ты будешь закрывать глаза или отворачиваться. Поэтому облегчи себе задачу и делай, как я сказал. Я говорил не грубо, но уверенно, лишь с толикой проступающего нетерпения. Дождавшись, когда Голдберг всё же повторно откроет глаза, я наконец позволил себе стянуть с него бельё, тем не менее оставив сетку. Было слегка неудобно, и Лео приходилось сжимать ноги, но это была мелочь, на которую мне не хотелось обращать внимание. Подцепляя так красиво смотрящуюся на коже чёрную паутинку пальцами, я, прежде чем пускать в ход язык, стал прикусывать ягодицы, разминая те ладонями. Реакция моего львёнка, как и всегда, была просто потрясающей. Он весь задрожал, пуская вибрацию и по моему телу, будя во мне ещё больше демонов. Хотелось медленно, с наслаждением вкушать предложенное, но и, в то же время, ускориться, дабы добраться до сердцевины сладкого плода. Собственные глаза окончательно почернели от жаркого, не дающего нормально вдохнуть желания, пока послушно следящие за мной глаза Лео заслонила пелена из несдержанного возбуждения. Картинка же из него, полностью мне подчинившегося, стоящего в такой развратной и открытой позе, будоражила кровь и доводила до исступления без каких-либо физических на меня воздействий. Оставляя мокрую дорожку из поцелуев и подбираясь всё ближе к чувствительному, сжимающемуся от волнения месту, я таки стянул вслед за бельём сетку, пуская наконец в ход язык. В этот раз Голдберг знал, что его ждёт, и хоть тот мучился от нестихающего смущения, он инстинктивно, но подавался ко мне назад, будто желая получить ещё больше приятных ощущений. Я кружил языком, надавливал сильнее и проникал им в него внутрь, выбивая из того первые стоны и вынуждая сжимать находящиеся рядом с его головой кулаки. Наблюдать за тем, как тот то и дело облизывает и прикусывает губы, было выше моих сил, тем более после того, как он ими ласкал мой член. Я еле сдерживался, чтобы не взять его прямо здесь и сейчас, прекрасно понимая, что Лео нужно больше времени, дабы окончательно расслабиться. Когда же это всё-таки произошло, я не стал больше ждать и потянулся к небольшой, оставшейся на прикроватной тумбочке сумочке Голдберга. Предполагая, что я найду там презервативы и смазку, я совсем не удивился, когда оказался прав. Правда, задумавшись на мгновение, оставил нетронутым первое, захватив исключительно тюбик. Лео вопросов задавать не стал, но явно был удивлён, будто тот факт, что я хочу взять его без этой резины, вызывает у него недоумение. Я даже решил того успокоить, пока вводил легко проникающие в него пальцы: — Лео, я чист и проверялся не так давно: перед тем, как мы первый раз занялись сексом, — поймав его ещё больше удивлённый взгляд, я усмехнулся. — К тому же, до тебя я всегда принимал ДКП, поэтому не беспокойся. Издав протяжный, больше похожий на нетерпеливый писк полустон-полувозглас, Голдберг сделал брови домиком, когда с недоумением уточнил: — Что такое… ДКП? — и взгляд ещё такой искренний, дающий понять, что он правда не знает. Я на его неосведомлённость только тяжело вздохнул и мысленно поблагодарил судьбу за то, что именно я оказался его первым партнёром. Ведь сам неоднократно встречал парней, что готовы перепихнуться с тобой здесь и сейчас без защиты, совершенно не заботясь о безопасности. С таким мог столкнуться и мой львёнок. От этих мыслей мне стало тут же не по себе. — Не лучший момент для просвещения, но я всё же отвечу, — добавив третий палец, который так же не вызвал особо бурной реакции у львёнка, я с удовлетворением договорил: — ДКП — это доконтактная профилактика. Обычные таблетки, которые снижают шансы подхватить такую гадость, как ВИЧ, — догадавшись, что Лео, скорее всего, подготавливался к сексу со мной ещё утром, раз не испытывает былого дискомфорта, я вытянул из него пальцы, оставив на тёплой коже лёгкий шлепок. — А теперь, раз я тебе всё разжевал, давай мы больше не будем отвлекаться. Я хотел было уже начать растирать по собственному члену смазку, как вдруг услышал, в противовес моей просьбы, игривое: — Во мне ты, получается, никогда не сомневался? Поймав его пытливый в зеркале взгляд, я, тем не менее, на его настроение не поддался. Шлёпнув ещё раз его по ягодице, только угрюмо сказал: — Не играйся со мной, — и, тут же огладив место удара, спокойнее договорил: — Если бы я в тебе сомневался, то не стал бы так легко отлизывать ещё в твой первый раз. Усмешка с его губ медленно сошла на нет, заменившись более расслабленной улыбкой, давая понять, что ответ мой его полностью удовлетворил. Теперь уже мне не оставалось ничего, кроме как полностью отдаться процессу. Не хотелось думать ни о чём лишнем, как и отвлекаться, поэтому, спокойно распределив смазку по стволу, я, прежде чем начать в него входить, попросил: — Если будет больно или тебе не понравится поза, говори. Лео кивнул и подтвердил согласие, произнеся на выдохе «Хорошо». Он был полностью расслаблен, без того страха, что был с ним в его первый раз, что, конечно же, играло мне на руку. Крепко держа того за бедро одной рукой, второй я оттягивал слегка ягодицу, дабы уменьшить сохранявшиеся крупицы сопротивления. Мышцы от того поддавались легче, как и больше расслаблялся сам львёнок. Когда же я вошёл в него на половину, а тот, медленно выдохнув, сморгнул выступившие слёзы, то расслышал еле уловимое: — Можешь быть со мной погрубее? — его пальчики, подрагивая, сжимали одеяло. — Пожалуйста. Понимая, что теперь ему необязательно без устали смотреть на процесс, ибо смущение вкупе с возбуждением уже сделали своё дело, я нагнулся вперёд и ухватился за его кисти. Подтянув те на себя, отчего Лео, с удивлённым вздохом, выпрямил спину и расслабил шею, я сделал первое, на пробу, плавное движение. Послышался хриплый, но стон. — Ты хочешь искренней страсти, — понимающе произнёс я, — её я могу дать тебе и без грубости. Далее я окунулся в мелодию из искренних стонов, несдержанных выдохов и свистящих вдохов. Боле особо не сдерживаясь, я двигался в нём с постепенно нарастающим темпом, внутренне же возгораясь, как никогда ранее. Притягивал его за руки к себе ближе, дико желая войти в него до упора, но терпеливо сдерживая обещание, догадываясь, что момент, когда он сам об этом попросит, совсем недалеко. Это подтверждали не только его полные чувственности возгласы, но и то, как он сам время от времени по инерции подавался назад. В отражении зеркала я видел, как он распахивает в невысказанной мольбе губы и как закусывает их же, ниже опуская голову. Я ласкал его тело взглядом, с удовольствием отмечая, как на спине появляется испарина, а мурашки, от более сильных толчков, рассыпаются на коже ягодиц. Сменить позу решил только тогда, когда почувствовал, что Лео, уже окончательно распалившись, оставил позади остатки внутренних зажимов. Обхватив крепко его руки за изгибы локтей, я притянул того к себе, заставив спиной упереться мне в грудь. То, с каким эмоциональным вскриком он опрокинул мне на плечо голову, и сам, будто этого не осознавая, чуть не позволил мне войти в него до конца, говорило о том, что я на правильном пути. Стал выцеловывать его шею, втягивая кожу в особо чувствительных местах, совершенно позабыв об обещаниях, данных его отцу. Сейчас он и кто-либо ещё были последними, о ком я мог думать. Все мои думы, полные туманного желания и его утоления были сконцентрированы исключительно на Лео. На мальчишке, что, прекратив так яро смущаться, предавался той самой, желанной им страсти вместе со мной, не задумываясь боле ни о том, как он выглядит, ни как себя ведёт. Полностью открытый. И только для меня. Когда с его губ начали несдержанно срываться уже откровенные просьбы двигаться быстрее, а сам он сжимал меня до искр в глазах, я перехватил одну из его рук и крепко прижал ту к его животу. Стоило мне дать ему прочувствовать, как я двигаюсь в нём, как он посмотрел на меня полным слёз взглядом и, даже не озвучивая просьбу, таки сам насадился на меня до конца. В мозгу у меня в этот момент что-то будто перещёлкнуло. Движения мои, хоть и рваные, стали жёстче и быстрее, а захват на его руках крепче. Я держал его так, будто боялся, что он решит убежать. Так, словно это наша последняя возможность насладиться друг другом. Посему и был поражён, когда Голдберг в ответ на мои действия улыбнулся полной блаженного удовольствия улыбкой. Смотрел мне безотрывно в глаза так же, как смотрел в его я, и растягивал широко губы, закусывая их до крови и вымученно издавая стоны. Я не стал его привычно тормозить, когда разрядка уже маячила у него на горизонте. Позволил кончить с громким криком, после чего, всё же отпустив из захвата, опустил на постель. Дал ему перевести дух, предполагая, что сейчас переверну его на спину и возьму того по новой. Однако был остановлен, когда тот, уперев мне в грудь ладонь, попросил: — Можно, я попробую… побыть сверху? Хмыкнув, я согласно кивнул, представляя, какие картины меня вновь ожидают. Опускаясь в итоге сам на спину и опрокидываясь на подушки, пронаблюдал за тем, как тот снимает с себя остатки одежды, что летит на пол. Снял даже милую маечку, открывая вид на свои соски, кинув взгляд на которые, я неосознанно облизнулся. Сначала Голдберг выдавил ещё немного смазки, видимо переживая, что в такой позе ему будет тяжелее меня принять. Я бы с ним поспорил, но промолчал, лишь терпеливо ожидая, пока тот размажет её повторно по моему члену. Когда он наконец-то навис надо мной, я обхватил руками его ягодицы, дабы придержать и помочь. Неловко упирая ладонь мне в грудь, он не сразу, но смог подставить мой член ко входу, вслед за чем начал медленно, но опускаться вниз. Боже, каких мне сил требовалось для того, чтобы не сорваться и самому не войти в него до упора, невозможно описать никакими словами. Мне приходилось стискивать зубы и выдыхать в унисон с Лео, когда тот всё же не сразу, но сел на меня до конца. Выдержал паузу, привыкая, а следом, выпрямив спину, начал медленно двигаться, давая мне прекрасный обзор на своё, полное вновь накатывающего на него удовольствия, лицо. Я не мог не вжиматься в него сам. Продолжая крепко держать его за бёдра, заведомо уже предполагая, что там распустятся синяки, я двигался ему навстречу. Мне нравилось слышать шлепки от наших сталкивающихся тел. Нравилось почти плотоядно рассматривать лицо моего львёнка и всматриваться во вновь поплывшие от возбуждения глаза. Я старательно запоминал каждую деталь в виде растрепавшихся волос и хорошо видимых на шее, оставленных мною засосов; то, как по его взмокшим вискам стекал пот и как такие же солёные реки украшали его пунцовые щёки. В один из моментов, когда наша страсть вновь достигла пика, я уже не мог контролировать рвущиеся из меня чувства. Приняв позу сидя, я крепко обхватил рукой талию Лео и прижал его к себе, зашептав прямо в губы: — Только мой львёнок, — поймав подаренный им на эмоциях поцелуй, как в дурмане позволил с языка сорваться: — Мой любимый мальчик. Голдберг вздрогнул, но не успел полностью осознать услышанное, так как я затянул его в медленный, несмотря на жгучую страсть и быстрые движения тел, поцелуй. Я не отпускал его до самого утра. Совершенно позабыв и не тронув принесённый ужин, мы не отрывались друг от друга даже тогда, когда на улице стали взрываться в честь наступившего нового года фейерверки. Оставляя на его теле поцелуй за поцелуем, я успел только, перед тем как тот, утомлённый, отключился, прошептать благодарность за столь чудесный, подаренный им день. Лео же лишь спустя время, когда я уже было решил, что он точно уснул, тихо вздохнул и, поудобнее устроившись на моей груди, прошептал: — С днём рождения.