Golden boy

the wolf

Жизнь моя в одночасье превратилась в настоящий ад. Круговорот обрушившихся на меня событий, как волчок, закручиваясь, стремился в свой короткий забег истратить все мои душевные силы. Натянутые струной, нервы надрывались, поминутно лишая меня не только остатков шаткого равновесия, но и веры в быстрый исход. Исход, который принёс бы нам всем облегчение. Лео исчез. Несколько дней назад просочившаяся в СМИ информация о его исчезновении разрывала заголовки статей и кричала с таблоидов. Улыбчивый мальчишка с белокурыми вихрями смотрел на мельтешащих по своим делам людей с экранов в новостной хронике. Куда бы я ни кинул взгляд, везде меня ждал встречный взор голубых глаз. Где бы я ни был, везде меня будто преследовал запах его полюбившихся мне духов. Во сне же, из раза в раз, я слышал голос, что просил не бросать. И каждый раз я просыпался в холодном поту, потому что пытался в той непроглядной тьме казавшегося бесконечным туннеля его найти. Не убегал, звал в ответ в надежде, что он выйдет на мой голос. Но он не выходил. И я знал, почему. Совесть мучила меня так же сильно, как и вина. Во всех своих страданиях, которые и близко не шли вровень с мучениями Голдберга, повинен был я сам. Теперь, когда вскрылась правда о множестве того, о чём я не имел даже малейшего представления, ненавидеть себя становилось чрезвычайно просто. Общество стояло на ушах. Университету за неимением иного выхода пришлось на время приостановить занятия из-за потока журналистов и обрушившихся на него проверок. На повестке дня стоял вопрос, обсуждавшийся на главных федеральных каналах страны: «Как в таком элитном заведении цвёл и пах букет из буллинга? Почему это никем не было пресечено?». Я не раз слышал обсуждения на эту тему псевдознатоков и мнимых психологов с телеэкранов и смартфонов. Жалость к бедняжке Лео и сочувствие, от которого не было никакого проку, буквально валило из всех щелей. Ещё недавно разгонявшие мерзкие слухи популярные интернет-паблики теперь же вещали о необходимости разыскать пропавшего парня. Открывали благотворительные сборы в поддержку семейства Голдбергов, что в последствии блокировались, ибо были не чем иным, как обманом. Семейство Голдбергов если и нуждалось в деньгах, то точно не для поисков сына. Об этом же я узнал сам достаточно скоро. Полицейский участок, в который меня привели, был заполнен уже знакомыми лицами. Крики и ругань не прекращались даже тогда, когда замечания делали сами копы. Всех мало волновала полиция. Больше всего всех волновало то, кто сильнее повинен в исчезновении Лео Голдберга. Меня допрашивали по меньшей мере часа три. За всё то время, что я отвечал на вопросы, предоставлял информацию о себе и своих занятиях, в дальнем углу сидела угрюмая мать Лео. Одетая полностью в чёрное, осунувшаяся и с заколотыми сзади волосами, она, несмотря на всю показную ранее нелюбовь к сыну, выглядела как человек, которого постигло горе. Поодаль от неё же стоял Эдвардс. В поддержке сжимающий женское плечо, он, в свою очередь, выглядел более собранно, хотя и глаза его выдавали, что происходящее ему радости не приносит. Я плохо его знал, чтобы утверждать, что мучают его вина и совесть, а не навалившиеся на него проблемы, связанные со старшим сыном. Однако, всё же верил, что он не такая скотина, коей хотел бы казаться. В момент, когда я признался, что расстался с Лео, он был единственный, кто воспринял мои слова, как и копы, с холодностью. Рассказав причину расставания и, хоть того не желая, предоставив все доказательства: скриншоты из переписки с анонимным пользователем и видео, я вышел в коридор и почти сразу расслышал последовавший за мной стук каблуков. Не догадаться, что женщина хочет вымести на мне свою злость, было невозможно. Я не стал этому противиться. Остановился, когда меня окликнул женский голос и обернулся, почти в тот же миг ловя пощёчину. — Ты никогда не был достоин моего сына! — воскликнула она, не стесняясь свидетелей. — Как ты посмел его бросить?! Зная, как с ним плохо обращались всё время! — Она размахнулась и ударила меня по щеке повторно. — Да ты в ногах у него должен был ползать, сволочь! Неподалёку от меня раздавались женские возгласы почти сразу за этим притихших подружек Лео. Рядом же с ними напряглись Арчи и его дружок на побегушках — Энрике. Устремив на нас свои любопытные взгляды, казалось, после слов Элис, они начали прожигать во мне дыру. — Ну а вы? — я поднял на женщину взгляд. — Чем вы лучше? — Да как ты… — опешила она в возмущении. — Не интересовались жизнью сына и травили его на одном уровне с остальными. Вы даже не знали о том, что о нём говорят за спиной, — я усмехнулся. — Где же вы были всё это время? Я готовился к тому, что она вновь захочет меня ударить. Уже приготовился вытерпеть ещё одну пощёчину, когда заметил, как зелёный взгляд напротив увлажнился. Губы Элис исказились в мученическом выражении, а тело бросило в дрожь. Она отвернулась в тот же миг и ринулась прочь, как зашлась в рыданиях. Никто за ней, чтобы успокоить, не последовал. Зато меня догнала чита друзей Голдберга уже на улице, когда я успел было подумать, что мне дадут наконец пострадать в одиночестве. — Это правда?! — узнал я голос Арчи. — Ты его кинул?! Я остановился. Миллер, явно не желающий заканчивать разговор мирно, рвался в бой. Не подоспей к нему Гомес, и я, скорее всего, отхватил бы люлей и от него. — А что, если… — неожиданно вклинилась Софи. Учитывая её положение, она была единственная, кому здесь не стоило находиться. Хотя та так же, как и все остальные, была виновна в том, что случилось с Лео. — Что, если он что-то сделал с собой… — начала она задыхаясь бормотать слова с ужасом. Ладзари расплакалась, и тогда её поспешила успокоить подруга: — Если бы это было так, то его давно бы нашли. Ты же сама слышала, что говорят полицейские. Они подозревают, что Лео похитили и, скорее всего, в ближайшее время потребуют выкуп! Тем не менее, слова её темнокожей подружки мало возымели толку. Софи от них лишь расплакалась сильней и побледнела. — Отвечай! — вернул меня в начало стычки Арчи. — Ты правда его бросил?! — Он мне изменял, — не стал я увиливать, с полной уверенностью, что друзья об этом знают. Посему и опешил, когда поймал в глазах друзей Лео полное недоумение. Даже Софи, только что находящаяся в истерике, умолкла. Не прошло и минуты, как она сама и заговорила заплетающимся языком: — Этого не может быть. Он же влюблён был в тебя по уши! — Вот именно, — огрызнулся Миллер, — какого чёрта ты несёшь?! На этот раз отвечать я не стал. Развернувшись, я направился в сторону дороги, желая пешком дойти до общежития. Миллер догонять меня не стал, что было удивительно. Только бросил какое-то оскорбление в спину и пошёл вместе с остальными обратно в участок. Меня мало заботило мнение всей этой свиты. Ведь единственное мнение, которое было действительно верным, я составил о себе сам. Я его предал. Я предал то единственное, что не должен был. Тем более я в этом уверовал, когда поход в участок для дачи каких-то новых показаний повторился. Теперь таблоиды, как и обсуждения в интернет-пространстве, пестрили не только лицом Голдберга, но и моим собственным. Сопоставить для СМИ причину моего частого похождения в участок с пропажей Лео не составило труда. Они быстро разыскали информацию о том, что мы состояли в тайных отношениях, отчего не успевшая утихнуть новость о пропаже разгорелась вновь. Теперь к обсуждениям буллинга Лео прибавились сплетни о том, что я, грязный мексикашка, посягнувший на чистую красоту Голдберга, виноват в его пропаже. Что только ни писали… Что я состою в мафии и отлавливаю красивых мальчиков для продажи; что я принимаю допинг, отчего так умел в спорте, и сам посадил Голдберга на наркотические вещества; что я, возможно, убил Лео и смог замести следы. И, как итог, общество разделилось на два лагеря: тех, кто меня мечтал посадить на электрический стул, и тех, кто боролся за толерантное отношение, относя меня не к виновным, а к жертве обстоятельств. На деле же я был готов к любой каре. Иначе выносить груз навалившейся на меня вины и скорби за то, что сделал, казалось, я просто уже был не в силах. Первое, что бросилось мне в глаза, когда я оказался в участке, — это притихшие, бледные друзья Голдберга. Находящийся теперь рядом с ними их белобрысый друг, коего я, по непонятным, внутренним причинам, не выносил, приобняв Софи, что-то ей успокаивающе шептал. В тот день наш общий ад сделал круг. И мы вернулись в начало, где вопросы и давление со стороны копов приобрели удвоенную силу. Сумев подключить каких-то хакеров, они смогли раздобыть иные обстоятельства, связанные с пропажей Лео. Обстоятельства, после которых я окончательно и бесповоротно раскололся надвое. А следом готовился рассыпаться в крошево. Ещё в самом начале поведав о том, что наше полноценное общение с Голдбергом началось после инцидента, в котором я спас его от нападения, я догадывался, что то может быть связано с его исчезновением. Мучился внутренне из-за этого и не раз видел осуждающие взгляды его родителей, ведь повёлся на поводу львёнка и скрыл это по его просьбе от всех. Я был с их осуждением согласен. Ослеплённый любовью, я потерял бдительность и позволил Лео на себя давить, тем самым затуманивая себе разум и позволяя ему вольности. Теперь я об этом жалел. И очень сильно жалел. Особенно после вопроса о том, знал ли я, что Голдберг подвергался долгое время преследованиям сталкера. Вопрос был с подвохом, ведь они подозревали меня. Но взять им с меня было нечего. Я не мог сопротивляться их желанию разворошить всю мою комнату в общежитии, а после и дом матери с сёстрами. Не сопротивлялся и тому, как они, отобрав всю технику, отправили ту на исследования. Они искали следы возможного контроля компьютера и телефона Лео в моих собственных. Но так ничего и не нашли, вернув вещи назад. Они бы и не смогли, ведь я был его парнем, а не преследователем. Я был тем, кто готов был дать ему любую защиту, если бы он только попросил. Если бы он только мог мне полностью довериться. Теперь зато я с ужасом понимал, почему Голдберг был… таким. Мягким, ранимым и вечно будто в нервозе, которому я не мог найти объяснения. Я думал, что дело было только в его плохих отношениях с родителями, скандалах и сплетнях, что гуляли по университету. Правда же оказалась намного хуже. — Мой бедный мальчик… — плакала без капли фальши Элис, — сколько ему пришлось пережить… Как мы перед ним виноваты! Она хваталась за руки Эдвардса, что сам выглядел не лучше. Будто наконец осознав собственные грехи, что вернулись им в двойном размере страданий, они задавались вопросами, как теперь всё исправить. Мои же собственные врезались в меня, стоило мне услышать: — Подозревали ли вы, что вам что-то или кто-то угрожает? Я непонимающе, отрицательно мотал головой. — Может вы замечали странное поведение своего окружения? Или видели подозрительных личностей? И на эти вопросы был лишь один у меня ответ: нет. — Понимаете, в переписке с преступником Лео больше всего боялся, что вы узнаете о его специфической деятельности в интернете, — полицейский смерил меня внимательным взглядом, явно стараясь считать на моём лице хоть какую-то реакцию на его слова. — Вы знали о необычном хобби Лео до того, как вам были присланы те файлы интимного характера с его участием? — Не знал, — повторил я, казалось, очевидное, — я же поэтому с ним и порвал. Полицейский вздохнул и кинул взгляд на родителей Лео, что сидели неподалёку. Второй полицейский, что сидел по правую руку от первого, открыв какие-то документы, протянул мне из них листок. Только приглядевшись, я понял, что это распечатка с переписками Лео. — Вы знали, что Лео готовился вступить в брак с Дэмиеном Уинслоу? — На этот раз шок, постигший меня при вопросе, я скрыть не смог. — И были ли вы знакомы со вторым? Взгляд соскользнул на внимательно следящего за мной Эдвардса. Его собственный сузился, что позволило мне тотчас осознать, что этот брак — его рук дело. Он тоже понял, что я об этом догадался. Рассказав о нашей с Дэмиеном стычке на банкете, я всё так же возвращался взглядом к отцу Лео, внутренне беснуясь от того, что он мог так поступить со своим сыном. Именно поэтому не сдержался, когда бросил, прожигая взглядом такого же цвета, как у львёнка, глаза: — Зная, как он с ним обращался… Для меня эта новость кажется бредом. Полицейские моментально навострили уши. — Что вы имеете в виду? — А вы разве не знаете? — бросил я скептично. — Бывший парень Лео систематически его избивал, — на этот раз ошарашенный взгляд на меня подняла всё это время смотрящая себе в ноги Элис, — и даже пытался однажды изнасиловать. Полицейские засуетились, поочерёдно начиная кидать взгляды на опешивших от услышанного родителей. — Об этом должна знать София Ладзари, — добавил я на всякий случай. — Я был уверен, что она уже успела рассказать вам об этом. Разве нет? Дэмиен же, получается, тоже должен быть подозреваемым, или я не прав? Мужчины в форме не стали отвечать на мои вопросы, бросив только, что необходимо допросить лучшую подружку Лео повторно. Для меня же и этого оказалось достаточно, чтобы понять, что бывшего львёнка старались не трогать. Меня это только лишний раз разозлило. У богатых есть свои привилегии. И даже если во всём виновен обезумевший от ревности Дэмиен, всегда позволявший себе поднимать руку на Лео, на него будут думать в последнюю очередь, из-за его происхождения и наличия денежного мешка. Не то, что я. Не чистокровный американец, без гроша за душой. Для их картины мира я являюсь первым подозреваемым, кто мог навредить львёнку. Правда, нормально подумать об этом я не успел. Глаза мои вновь упали на лежащий передо мной лист с диалогом. Стоило мне дойти до конца омерзительной переписки, как сердце моё замерло, а грудь прострелило стрелой. Прочитав содержание сообщений ещё раз, я с ужасом осознал, что в действительности, произошло. — Боже… — слетело с моих губ неосознанно. Теперь картина для меня сложилась полностью: Лео не просто не изменял мне, но и пытался спасти нас как пару. В тот же день, потеряв остатки сна, я промониторил злополучный сайт с трансляциями в очередной раз убеждаясь, что львёнок прекратил их вести ещё до того, как мы вступили в отношения. Последние эфиры датировались началом учебного года, когда мы только впервые встретились. Последняя активность пользователя с ником Сабрина совпадала с датой, когда Лео провёл свой последний приватный эфир. Меня сковывало душащее отвращение к себе. Сковывали то и дело мышцы вина и желание сделать что-нибудь с собой, чтобы прочувствовать хотя бы толику той боли, что испытывал и испытывает Голдберг. От одной мысли, что мой львёнок, терпящий столько унижений, мучимый необходимым браком и долгом перед семьёй, которая его ни во что не ставит, потерявший поддержку даже среди друзей, играл на камеру для человека, к которому, судя по переписке, он испытывал отвращение и страх, я хотел, чтобы мне выстрелили в голову. Но и то, я понимал, было бы слишком лёгким для меня наказанием. Я не имел представления, как должен искупить перед ним вину. За все муки, что ему пришлось перенести и которые тот переносит до сих пор. Я молился всем существующим и несуществующим богам, чтобы он только не пострадал. Но и не мог не думать, что над Лео могут издеваться. В голову, естественно, лезли только самые страшные мысли. Но хуже всего было знание, что во всём этом есть и моя вина. Огромная доля вины. Как я мог его так бросить? Как мог не выслушать, когда он так меня об этом просил? Чем я отплатил ему за его попытку сберечь нас и меня самого? Обозвал его тем, кем он никогда, по сути, не являлся. Наплевал на его передо мной унижение, когда он падал мне в ноги и просил не бросать. Правда заключалась же в том, что Элис была права. В ногах у Лео должен быть именно я. И я знал, что буду. Только бы его разыскали. Только бы он остался жив и здоров. Я знал, что он меня не простит. Знал, что не имею права на прощение. Но готов был то вымаливать столько, сколько потребуется.

***

Проходили недели, но о спокойствии не было и речи. Поиски продолжались, как и обсуждения, которые хоть и стали реже, но всё так же мельтешили на телевидении. Чем дальше двигалось дело о похищении Лео, тем больше вскрывалось фактов о нём самом или его семье и друзьях. Не раз я видел на экранах смартфонов ролики с убегающими, прячущими лица друзьями Лео. Видел и короткие комментарии, которые давали родители для никак не желающих оставить их в покое журналистов. Отвращение вызывало и их общее, Элис и Эдвардса, обращение, которое те адресовали самому львёнку. На видео они признавались, что очень сожалеют о его пропаже и только надеются, что тот скоро снова окажется дома. Это выглядело настолько нелепо, учитывая, как сильно свой дом не любил Лео и как сильно ему там отравляли жизнь, что хотелось плюнуть каждому из говорящих эти нелепости в лицо. Тем не менее, от журналистов доставалось и мне вместе с матерью. Теперь для сестёр, благодаря всей сложившейся ситуации, не было тайной, что я состоял в отношениях с мужчиной. Избежать вскрывшейся для них моей ориентации было невозможно не только из-за шума в интернете и телевизоре, но и из-за вечно преследующей, задающей матери вопросы, прессы. Когда их преследования начали переходить всевозможные границы, я понял, что выбора, кроме как съехать с общежития и переехать к ним в дом на время, у меня не было. Однако, не успел я их оповестить об этом, как в тот же момент услышал, что в этом нет необходимости. Полиция позаботилась об охране дома, приставив к ним несколько копов, что следили за порядком и отгоняли надоедливых журналистов. Эта новость меня слегка удивила, ведь ни я, ни мама не жаловались в полицию на то, что СМИ нам досаждают. Да и, если честно, пожалуйся я им, то веры в помощь не было никакой. Мне и мысли не приходило, что мать и сестёр захотят оберегать. Однако, это произошло. Чья же это была заслуга, я так и не понял, но догадывался, что дело было в Голдбергах. Скорее всего, кого-то из них просто замучила совесть. С сёстрами же диалога у меня так нормального и не состоялось. Я приезжал и почти всегда находился рядом, если позволяли время и ситуация; видел их любопытные взгляды и молчаливые в глазах вопросы, но так и не смог перейти к разговору об этом. Не имея представления, как стоит начать об этом говорить и в какой формулировке, ибо они ещё были малы, чтобы говорить с ними откровенно, я то и дело этот разговор откладывал. Зато старался много работать. Постоянная деятельность помогала мне не уходить в себя и сходить с ума от тоски по львёнку. Работа и забота о Флоре помогали не думать о страшном и душащей меня вине, которая напоминала о себе каждый раз, стоило мне увидеть где-то лик своего мальчика или услышать его имя. Единственный, кто поддерживал меня как мог, была только мама. Её не обманывало материнское чутьё. Несмотря на мои попытки избегать с ней разговора о Лео и том, что я чувствую, она, тем не менее, видела меня насквозь. Обнимала меня при встречах и почти всегда приходила ко мне вечерами, думая, что я уже сплю. Я чувствовал её ласковые поглаживания по голове и слышал шёпот молитвы, которую та часто нашёптывала перед моей кроватью ещё в детстве. Она была в смятении и отчаянии не меньше меня. Только если меня волновала судьба исключительно Голдберга, то её — нас обоих. Видя каждый раз в новостях упоминания о том, что Лео всё ещё ищут, она не могла сдержать восклицаний о нашей и его судьбе в частности. Мама безмерно сочувствовала. И даже несмотря на мои уговоры этого не делать, поехала навестить семейство Голдбергов, тем самым проявив участие. Я не мог отпустить её одну. Взял и сестёр, ибо не мог доверить их никаким нянькам или соседям. Когда же мы приехали, то, несмотря на всеобщее угнетённое настроение, нас приняли достаточно тепло. В доме же, кроме нас, гостей оказалось так же предостаточно. В гостиной нас встретили лица сразу двух незнакомых, но похожих друг на друга женщин и одного незнакомого мужчины. Сидящая между ними Софи, что, увидев меня, шире распахнула глаза, помогла догадаться, что остальные люди являются её семьёй. Напротив же них сидел уже хорошо знакомый Дэн, что, при виде моей матери, моментально разулыбался и подорвался с дивана, дабы её поприветствовать. Сёстры же с нами надолго не задержались. Получив от Мариэн по конфете, они побежали к Эллиоту, который, по слухам, после пропажи брата почти ни с кем не разговаривал. Мне было искренне жаль мальчишку. Перед ним я также испытывал самую настоящую вину. Обменявшись любезностями и познакомившись с тётей Софи, Андреа, матерью, Вайноной, и отцом, Грэхемом Ладзари, мама подозвала к себе сидящую в дальнем углу гостиной Элис и ушла вместе с ней на кухню. Из-за широкого проёма я видел, как они обе сели друг напротив друга за стол, и мама начала что-то горячо говорить, сжав ладони матери Лео в поддерживающем жесте. — Так ты молодой человек Лео? — обратилась ко мне Вайнона, когда я по просьбе присоединиться к остальным сел поодаль от Дэна на диван. Близкое к нему нахождение меня нервировало, но правила приличия и желание не позорить мать пересилили моё нежелание к нему приближаться. — Я им был, — отозвался я мрачно. Женщина передо мной погрустнела. Интерпретировав не совсем верно мои слова, она с горечью произнесла: — Не думай о плохом. Лео найдут, и всё наладится. Я кинул беглый взгляд на Софи. Девушка сидела мрачнее тучи, что дало мне понять, что та прекрасно осознаёт нелепость нашего диалога. Скорее всего, она уже знает и о том, что Лео должен был связать свою судьбу с Дэмиеном, о чём, по неизвестной мне причине, не знало остальное её семейство. Очевидно, позор, который Голдберги чуть не навлекли на всю свою семью, не позволял им раскрыть перед остальными правду. Это только лишний раз напомнило мне о том, до какой низости они пали. — Лео очень сильный парень, — спустя недолгую паузу подал голос Дэн. — Факт, что он не сломался после всего, что он вынес, говорит о том, что внутри него крепкий стержень. Мало кто из нас способен был бы вытерпеть то, что с ним произошло. Тем более, когда почти все от тебя отвернулись. Мужчина обращался ко мне. Но очевидный в его последних словах укор был явно нацелен и на бывшую лучшую подружку львёнка. Она и встрепенулась, шумно вздохнув. Выпрямившись, Софи подняла на меня свои глаза и спросила: — Поговорим? Желания контактировать с девушкой у меня не было. Не хотелось обсуждать ни Голдберга с ней, ни выслушивать какие-либо оправдания. Не было у меня и стремления оправдываться самому. Но я всё же согласился, решив учесть её положение. — София, ты уверена? — обратилась к ней мать после того, как нервно переглянулась со своей сестрой. — Тебе нельзя сейчас волноваться! Софи никак её слова не прокомментировала. Встав на ноги, она поправила задравшийся на округлившемся животе свитер и проследовала в коридор. Пойдя за ней, прежде чем отдалиться от гостиной, я расслышал, как двух женщин начал успокаивать Дэн. Мысленно накинув ему за это очков репутации, я вышел вслед за Софи на террасу, которая вела на задний двор дома. Вид открылся приятный, несмотря на холод. Накинув до этого бегло на плечи куртку, я всё равно чувствовал, как на свежем воздухе зябко. — Ты уже обо всём знаешь? — задала она вопрос, стоило нам остаться наедине. — О сталкере. Я молча кивнул. Выдержав паузу, девушка снова начала: — Не хочу никого обвинять, но мне нужно точно знать, что это не ты, — она всмотрелась в мои глаза. Слова же, которые та произнесла, я вытерпел стойко, хотя и почувствовал, как лёгкий укол раздражения вспыхнул где-то глубоко в лёгких. — Если человеком, который похитил моего друга, окажешься ты, я тебя уничтожу, — неожиданно добавила она с горячностью в голосе. Не будь ситуация из вон выходящая, я бы её угрозы никак не воспринял. Но сейчас, видя, как в золотистых глазах напротив горит огонь и, несмотря на уязвимость положения и собственную хрупкость, девушка не скрывает, что может быть опасна, я к ней прислушался. — Это не я, — уверенно произнёс я. — Зачем бы мне это делать? Софи нахмурила брови, сразу найдясь с ответом: — Откуда мне знать? Ты же поехавший! — она развела руки в стороны, демонстрируя, что осведомлена о моих проблемах с контролем эмоций. Давно не слыша в свою сторону такую формулировку, я моментально почувствовал, как всплеск раздражения проснулся во мне вновь. Но и его я подавил. — Следи за выражениями, — только и бросил я. — Я не сумасшедший. Девушка задышала быстрее. Явно нервничая из-за разговора, она так же, как и я, старалась держать себя в руках и не повышать голоса. — Кто знает? Может ты специально говоришь, что бросил его прямо перед похищением, чтобы себя отбелить. Я еле удержался от того, чтобы не закатить глаза на подобную глупость. — И как меня это должно отбелить? — поинтересовался я раздражённо. — Наоборот, факт расставания говорит о том, что между нами случился разлад. Знаешь же, кого подозревают в первую очередь, когда кого-то убивают или похищают? — Несмотря на откровенность своих же слов, я всё равно поморщился, не желая давать подобные характеристики своему львёнку. — Правильно, их партнёров или бывших. К слову, о последних… Ты ведь знаешь, что Лео должен был вступить в брак с Дэмиеном? Софи тяжело вздохнула. — Знаю, — ответила она и тут же себя поправила: — Точнее узнала от копов… — То есть Лео тебе об этом не говорил? — удивился я. — Я был уверен, что ты должна была узнать об этом одна из первых. Софи скрестила руки на груди и опустила голову, пряча смуглое лицо за густыми, каштановыми локонами. Выдержав небольшую паузу, она отозвалась: — Лео не мог никому доверять, — и снова вздохнула, тише добавив: — Даже мне. Видимо, недостаточно я была хорошей ему подругой, раз он боялся мне в этом признаться. Несмотря на то, что был с ней согласен в последнем, я всё же почувствовал совсем неуловимый, но налёт сожаления. Я мало знал её и почти не интересовался их с Лео дружбой, избегая этой темы намеренно из-за ревности и мук собственничества. Теперь же я об этом невероятно сильно жалел. Показывая свою незаинтересованность, я тем самым создавал между собой и Голдбергом собственноручно пропасть. — Я оказался ещё хуже, — сам от себя не ожидав, произнёс я признание. Девушка медленно подняла на меня удивлённый взгляд. — Вместо того, чтобы ему помочь или как-то поддержать, я держался от него в стороне. Не лез в душу, думая, что он этого не хочет и эгоистично ждал, что он сам придёт ко мне, если тому понадобится помощь. Я был в себе слишком уверен и поплатился за это. Говорить о том, что мучило душу оказалось непросто. Слова давались мне с трудом. Но чем больше я говорил, тем, неожиданно, становилось легче внутри. — Я никогда не прощу себе того, как с ним поступил. И не жду, что простит меня за это он сам. Между нами повисла тишина. Нарушаемая только звуками ветра и лаем чьей-то собаки, она ощущалась тяжестью, сковавшей внутренности и давящей на плечи. Хотелось скорее её заполнить, чтобы та не приобрела налёт неуместной скорби. Скорбеть пока было не о чем. Если только не об обманчиво казавшемся беззаботным прошлом. — Ты, конечно, лучше меня знаешь Лео, — неохотно произнёс я, — но я не думаю, что он не рассказывал тебе о сталкере из-за недоверия. Скорее всего, он просто не хотел тебя лишний раз беспокоить. После этих слов Софи окончательно перестала выглядеть враждебно. Шире распахнув глаза и сильнее обхватив себя руками, она сжала плотно губы и задрожала. Выглядя так, будто ещё немного и заплачет, она отвернула от меня голову, повторно пряча глаза. — Он всю жизнь таким был, — приглушённо послышалось с её стороны, — всегда думал обо всех, кроме себя. С этим я спорить не стал. Больше тему Лео мы не поднимали. Постояв так ещё немного и обсудив дальнейшие действия полиции, мы сошлись на том, что надеемся на их скорую удачу в поисках Голдберга. Обменявшись номерами на случай, если кто-то из нас узнает что-то новое в продвижении дела, мы разошлись. Софи вернулась в гостиную, почти сразу начав успокаивать своих разволновавшихся о ней родственниц. Я же затормозил у лестницы, ведущей на второй этаж. Кинув быстрый взгляд в сторону кухни, дабы убедиться, что с мамой всё в порядке и она продолжает о чём-то разговаривать с Элис, я решил подняться к сёстрам и непосредственно к Эллиоту. Ещё на подходе к комнате я расслышал щебет своих сестриц и с радостью заметил, что между их репликами изредка проскакивает голос мальчика. Подслушивать, о чём они говорят я не хотел, но всё же неосознанно прислушался, когда понял, что они обсуждают новый атрибут, украсивший уши Флоры. — Тебе теперь придётся их носить всегда? Голос Эллиота был сиплым, но всё же живым и заинтересованным, что обнадёживало. Очевидно, несмотря на горе, приезд подруг смог его немного растормошить. — Врачи говорят, что да, — тем не менее, беззаботно отозвалась Флора. — И они тебе не мешают? — Нет, — послышался девичий смех. — Было непривычно сначала, но сейчас уже почти их не замечаю. В их разговор тут же вклинилась Корнелия. Начав распинаться, какой ажиотаж вызвала такая перемена в их классе, она не преминула напомнить и о Кейт, которая стала давать Флоре играть в свои лучшие куклы. Эта новость и меня порадовала. Было приятно знать, что малышку не задирают за её новую особенность. Понимая, что стоять за дверью дальше будет неприлично, я несколько раз аккуратно постучал, вслед за чем приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Дети, расслышав стук, обернулись и вперили в меня свои любопытные глаза. Только если сёстры, узнав в моём лице брата, стали дружелюбно улыбаться и приглашать зайти, то вот мальчишка, наоборот, отвернулся. — Можно я поговорю с Эллиотом наедине? — попросил я сестёр, стоило мне подойти к ним ближе и присесть рядом на ковёр, на котором те до этого играли. Девчушки понимающе переглянулись, и, встав на ноги, взялись за руки, и вышли из комнаты. Когда за ними закрылась дверь, я снова посмотрел на золотистый затылок Эллиота. Сидя ко мне спиной, он усиленно делал вид, что моё присутствие его никоем образом не волнует и всё внимание его сосредоточено исключительно на механическом роботе в руках. Я тяжело вздохнул. И без того зная, какие трудности вызывает у него общение с посторонними, я, с ещё большим разочарованием, осознал, что достигнутый мной с ним прошлый результат в доверии, очевидно, аннулировался. Если вообще не ушёл в минус. — Ты злишься на меня? Вопрос был глупый, я это понимал. Но мне казалось, задай я именно его, и мальчик сам не выдержит, захотев выплеснуть тут же на меня весь свой гнев. Правда, ожидаемого результата я так и не получил. Зато понял, что недооценил чужую недоверчивость и отстранённость. — Эллиот, мне очень жаль, — сказал я искренне. — Если бы я мог, я бы всё сделал, чтобы этого, — с акцентом на пропажу Лео, — не случилось. На этот раз мальчик замер. Чуть повернув голову, он таки тихо, но гневно произнёс: — Я слышал, что они говорили, — очевидно с отсылкой на разговоры родителей. — Ты его бросил. Ты бросил моего брата сразу перед тем, как он пропал! Спустя ещё мгновение, мальчик обернулся полностью и всмотрелся в меня своим нежно-голубым взором. Этот до ужаса знакомый оттенок с таким привычным выражением в глазах заставил меня обескураженно поникнуть. Я так скучал по Лео и горевал по случившемуся, что увидев сейчас знакомые, близкие сердцу черты в его младшем брате, тут же почувствовал, как болезненно заныло сердце. — Меня тоже похищали, — неожиданно признался мальчишка, — и я знаю, как это страшно. Знаю, как сейчас может быть страшно Лео, — сжав плотно губы, Голдберг-младший опустил голову и, спустя недолгую паузу, договорил: — Я никогда тебя не прощу. Он отвернулся, всем видом давая понять, что разговор окончен. Я не стал противиться его решению, прекрасно понимая, что его злость и обида на меня заслуженная. Но всё же не удержался, ещё раз сказав напоследок, казалось, самое важное: — Если бы я только мог всё исправить, я бы не задумываясь сделал это, — и вздохнув, договорил, прежде чем окончательно выйти из комнаты: — Прости меня. Захлопнув дверь, я медленно перевёл дух. Сердце стучало, как отбойный молоток, ускоряя пульс и усиливая вспыхнувшую от разговора головную боль. Нервное натяжение и невозможность расслабиться ни на миг усиливало всё сильнее копившуюся во мне усталость. Недостаток сна и мучающая меня в кошмарах, если всё же удавалось уснуть, совесть, не давали мне забывать о Лео ни на минуту. Я и не хотел о нём забывать. С мазохистским наслаждением смотрел на своё измученное отражение в зеркале или крутил переместившиеся с цепочки на палец кольцо, прожигая на нём свой взгляд. Этим же я занимался и последующий час, сидя в задумчивости и практически не слыша разговоры остальных. Пришёл в себя только тогда, когда женщины вместе с Софи и её отцом засобирались домой, и тех пошёл провожать Дэн. Примерно в это же время вернулся с каких-то своих дел Эдвардс, который, застав их у дверей, попросил прощения за то, что не смог прийти раньше, вслед за чем с ними попрощался. Оповестившая его о наличии в его доме в полном составе семейства Фишер, Мариэн предложила ему ужин, на что почти сразу получила отказ и просьбу принести в гостиную кофе. Не прошло и пяти минут, как он прошёл в помещение и, коротко поздоровавшись, сел на диван напротив меня. Я не удостоил его даже взглядом. Терпел его нахождение молча ещё целых десять минут, пока к нам не подошла горничная, поставив, тем не менее, не одну, а две кружки кофе на столик. Предложив какие-то угощения и не дождавших ни от меня, ни от Эдвардса реакции, она молча кивнула головой и вновь оставила нас наедине. — Очень любезно с вашей стороны, что вы решили нас навестить, — заговорил мужчина, отпив кофе. Я не знал, что сподвигло его на, казалось, бесполезный разговор. Я его не жаждал, как и думалось, не жаждал его он. Может, дело было в том, что он правда был благодарен, а может, причина таилась в том, что его мучила тишина в помещении. Меня это в целом мало волновало. Тем не менее, не был бы я на него зол или хотя бы желал оставить между нами нейтралитет, то, скорее всего, просто бы промолчал. Но я был зол. Нет. Я был в бешенстве. — Это желание моей матери, — бросил я холодно, — будь моя воля, ноги бы нашей не было в вашем доме. Я надеялся, что на этом наш короткий разговор завершится. И без того мучаясь головной болью, что, казалось, усиливалась с каждой минутой просто от нахождения в доме с угнетающей обстановкой, я молился, чтобы мама скорее закончила обхаживать не заслужившую этого Элис. Мне безумно хотелось домой. — Мы были к вам неоправданно жестоки, — спустя ещё какое-то время заговорил Эдвардс, отчего меня бросило в жар. Его скупой на эмоции тон и слова вызывали во мне жгучее негодование и ненависть. Весь его вид казался мне пренебрежительным, будто тот больше говорит по правилам приличия, чем от чистого сердца. Мне не хватало знаний о нём, чтобы делать верные выводы. Лучше всего его мог считать, наверное, только Лео. — Мне стоило больше прислушиваться к сыну, — на этот раз тон его смягчился, отчего я невольно, но скосил на него глаза, — а не руководствоваться только сугубо своим мнением. — Зачем вы мне всё это говорите? — не удержался я от шпильки. — Меня мало волнуют ваши сожаления. — Я понимаю, — тут же отозвался в ответ Эдвардс. — Просто я хотел бы сказать… — он запнулся. Выдержав паузу, во время которой стал выглядеть ещё более неуверенным, что позволило мне разглядеть надтреснутую на его лице маску безразличия, он кое-как нашёлся с продолжением фразы: — Я никогда не желал Лео зла. Всё, что я делал, было сугубо в его интересах. Я с омерзением фыркнул. — Отдать его на растерзание жестокому человеку — это значит действовать в его интересах? — я усмехнулся. — Что-то я сомневаюсь. Эдвардс в одночасье стал выглядеть сломленным. — Я не знал, что… — он повторно запнулся. — Если бы я только знал, что Дэмиен… Качнув отрицательно головой, я махнул рукой, дабы тот замолчал и прекратил оправдываться. — Если бы вас интересовало благополучие сына, как вы говорите, то вы бы обо всём прекрасно знали, — и завершил, вставая с дивана, дабы уйти: — Мало, значит, интересовались. Однако, не успел я сделать и шагу, как мне прилетело в спину: — Я хотел обеспечить ему безбедное будущее, — замерев на месте, я нехотя, но прислушался. — Был уверен, что брак с Дэмиеном спасёт не только наше шаткое положение, но и даст Лео то, что не смог бы дать ему я. Расслышав завершение фразы, я медленно обернулся. Снова сталкиваясь с цветом глаз, что стал подарком и обоим детям этого человека, я раздражённо, холодно произнёс: — Ваши слова лишь подтверждают то, что вы совершенно не знали своего сына, — сделав над собой усилие, я договорил, не меняя тона: — Лео в последнюю очередь волновали деньги. Всё, чего он действительно хотел, — это быть счастливым и свободным от рамок общества. На этом наш разговор окончательно завершился. Выйдя в прихожую, я предстал перед глазами мамы, что, заметив меня, сразу засобиралась уходить. Ещё раз крепко сжав руки Элис, она что-то тихо произнесла, пригнувшись над столом, дабы быть к женщине ближе, после чего, отпустив, поднялась на ноги. Мариэн, заметив, что мы собираемся уезжать, сразу направилась наверх дабы оповестить об этом сестёр. Стоило и им оказаться внизу, как мы, одевшись, вышли на улицу. Уже там нас вновь догнала Элис. С залёгшими под глазами синяками и убранными в небрежный пучок волосами, она всем видом выдавала свою усталость и упадническое настроение. В голосе её, пока та благодарила нас и, в первую очередь, мою мать за приезд, чувствовались искренние нотки мучавшей её горечи. Меня поражало это в ней изменение. Помня, с каким гневом и брезгливостью она реагировала и смотрела на Лео, как хотела в приступе вспыхнувших в ней эмоций ударить, я бы никогда не подумал, что она так будет по нему убиваться. И будь в ней хотя бы толика неискренности или налёта обмана, и я бы точно не сдержался, указав ей на это. Но её горе было настоящим. Именно таким, которое мучило бы мать после потери её ребёнка. Она храбрилась и старалась держаться статно, вровень своему положению. Однако, глаза её, влажные и усталые, выдавали весь спектр обуреваемых в ней страданий. Наверное, я даже немного испытывал к ней жалость. Но всё же… Лео мне было многим жальче.

***

Когда прошло чуть больше месяца, я снова оказался в самом эпицентре событий. За тот период, что мы проводили в вечно подвешенном состоянии, многое изменилось в связи с произошедшим. Возобновились занятия в университете и проводимые мной и тренером тренировки. Атмосфера же в учебном заведении оставляла желать лучшего. Теперь, кроме основных предметов, нам приходилось посещать и лекции по этике и важности правильного поведения в обществе в актовом зале. Вопрос буллинга оставался актуальным и по сей день. Угнетённость обстановки особенно сильно ощущалась в такие моменты, когда большинство виновников и подстрекателей оказывались в одном месте. Кто-то действительно проникся идеей перестать травить других; кто-то же, наоборот, высмеивал саму ситуацию, выставляя Лео не жертвой, а виновником случившейся с ним трагедии. Студенты разделились на три лагеря: тех, кто принимал свою вину; тех, кто обвинял самого Голдберга; и тех, кому было проще принять нейтралитет. Правда, никто бы не стал спорить с тем, что и связывало в итоге всех воедино, — что Лео неоспоримо пострадал. Неважно было кто во всём виновен. Важно было, что урон уже нанесён. Однако, не случилось того, чего, как я понял из расследования, боялся больше всего сам Лео; того, что мешало ему в конце концов окончательно открыться, не пряча наши чувства за безразличием. Меня никто не трогал. За мной наблюдали, да. Меня изучали и моё поведение, да. Люди питали слабость к чужому горю, поэтому и их любопытство ко мне, как к человеку, что был тесно связан с Лео, было объяснимо. И всё же никому в голову не приходило надо мной насмехаться или пытаться как-то уколоть. Может, конечно, дело было в общем настроении, когда проблема травли была актуальна, как никогда, а может, в том, что никому не хватало духу просто меня провоцировать. Даже собственная команда, чувствуя моё настроение и апатию, лишний раз старалась меня не нервировать. Некоторые же даже, что посмелее, пытались поддержать, иногда кидая фразы по типу, что всё будет хорошо и Лео обязательно найдут. Я на их реплики реагировал не иначе как обыкновенным кивком. На подбор слов у меня сил просто-напросто не было. Наверное, единственным, что меня по-настоящему печалило сразу после ситуации с Лео была ситуация с Андреасом. Именно с ним меня и столкнули обстоятельства, когда я в очередной раз оказался в участке. Придя раньше положенного срока за неимением терпения, — я искренне надеялся, что узнаю о хотя бы малейшем продвижении дела, — я столкнулся с компанией друзей Лео и Андреасом, что при виде меня опустил голову. Некогда лучший друг со мной не общался. Он не позволял себе добить меня словесно, указав, что оказался прав в своём суждении по поводу меня. Но глаза его выдавали. Я видел, как он смотрел на меня. Не просто с осуждением, но с мрачным смирением, буквально кричащим: «А я говорил!». Мне не оставалось ничего, кроме как молча сносить обрушившееся на меня наказание. Я не пытался завести с другом разговор, но также одним своим видом показывал, что полностью с ним согласен. Я не заслужил жалости. И уж тем более не заслуживал сочувствия. Отчего и собственные муки, и тоску по Лео могла видеть только впитывающая ночами слёзы подушка. Возможно, для остальных я выглядел бесчувственным. Но только не для Андреаса. Он слишком хорошо знал мою натуру, чтобы не понимать, что я чувствую на самом деле. — Что ты здесь делаешь? Вопрос слетел сам собой, стоило мне подойти к другу, — я всё ещё был уверен, что Андреас мне друг, даже если он сам уже в это не верит, — и поймать на себе его взгляд. Я встал к друзьям Голдберга спиной, но всё равно чувствовал затылком их прожигающие взгляды. — Я вообще-то тоже дружил с Лео, — огрызнулся Андреас, — и имею какое-то представление о том, что с ним происходило. В груди вспыхнула искра благодарности, которую я тотчас хотел переформировать в слова, но не успел. Стоило мне пожелать высказать Андреасу, что его помощь, даже минимальная, будет полезна, как расслышал позади: — Тоже мне друг! — голос Миллера был полон гнева. — Не ставь себя вровень с нами, ничтожество! Холод разума твердил, что реагировать не стоит. Как и что-либо отвечать на столь откровенную вспышку агрессии. Но всё равно сжал плотно кулаки и обернулся, смерив Арчи убийственным взглядом. Парня в ответ это никоим образом не покоробило. — Ещё бы я ставил себя вровень с вами, — едко усмехнулся Андреас, что было на него непохоже. — Чтобы стать таким говном, как вы, — это ещё надо постараться. Миллер взбеленился тут же. Рванув на Андреаса, он был остановлен подорвавшимися за ним Энрике и Лилианом. Я также не остался в стороне, преградив Миллеру дорогу к другу. — Держи себя в руках, — произнёс я сквозь зубы, — не забывай, где находишься. Лицо Арчи перекосило от ещё большего гнева. Скинув с себя руки друзей, он ткнул в меня пальцем и бросил: — Ты лучше вообще не вмешивайся! — в этот момент к нам подошли пара сотрудников, что, расслышав перепалку, напомнили о нормах поведения. — Иначе узнаешь, как давно я мечтаю надавать тебе по роже! Я усмехнулся, совсем не впечатлённый чужим бахвальством. — Валяй. Сказав это, я ожидал, что Арчи, как и в прошлый раз, послушает собственное благоразумие и отступит. Максимум, плюнет мне в лицо. Минимум, пошлёт в известное всем место. На деле же я не попал ни в один из вариантов. Не успел я сгруппироваться, как с размаху получил по лицу. Арчи, повалив меня на пол, буквально напрыгнул сверху и обрушил на моё лицо множественные, точечные удары. Я слышал хруст треснувшей носовой кости, что отдавалась пульсацией, перебивающей шум в ушах от шока и адреналина; слышал, как закричали окружающие и даже видел через заслонённую глаза пелену пытающихся оттащить от меня Миллера полицейских. Всё вокруг меня завертелось. Гул в ушах и громко стучащее сердце оттесняли всё остальное, не давая мне в полной мере осознать произошедшее. Единственное, наверное, что я понял ещё в момент первых вспышек боли, — это то, что впервые в своей жизни во мне не проснулось желание дать сдачи. Я не пытался ни скинуть с себя Арчи, ни ударить его в ответ. Внутри меня не вспыхнул гнев; не заревели в бешенстве звери. Наоборот, странное, маниакальное удовольствие получил я от того, что впервые оказался наказан не только словесно, но и физически. И лишь спустя время, ещё ни раз прокручивая в своей голове этот момент, я не смог не признать, что спровоцировал Миллера намеренно.

***

Прошло ещё несколько дней, когда меня разбудил ранним утром звонок от Софи. Не успел я продрать глаза и понять, что происходит, как расслышал в динамике взволнованный женский голос. Не имея возможности объяснять случившееся, она потребовала немедленно посмотреть новости и готовиться ехать в участок. Кровь вновь разогнал адреналин. Ощущение, что вот-вот разрешится самое страшное, торопило меня. Не успел я открыть новостные каналы на смартфоне, как в дверь сначала постучались, а следом за этим в помещение влетел, не дождавшийся приглашения, взволнованный Андреас. — Ты уже видел? — подойдя ко мне вплотную, спросил он. Именно в этот момент я смог найти упоминание Голдберга в статьях. Перед глазами мелькали кричащие заголовки о том, что, спустя несколько проведённых экспертиз и долгого расследования, было поставлено, что за всем семейством Голдберга следили на протяжении не одного и даже не двух лет. Понять же это получилось только спустя время, когда полицейские, обнаружившие следы хакерских следов на каждом из гаджетов Лео, решили проверить телефоны и компьютеры остального их семейства. Чем дальше заходило расследование, тем больше открывалось истин, которые ввергли общество в шок. Неизвестная доселе личность не просто следила за чужими жизнями, но и могла те контролировать. Главный детектив, что и занимался поисками Лео, вещал на самом популярном новостном канале, что теперь ни у кого не осталось сомнений, что замешан в этом кто-то близкий и хорошо знакомый всей семье. — Это точно кто-то из его друзей, — с полной уверенностью вновь нарушил тишину Андреас. — Понимаешь? Кто-то из них настоящий притворщик. Я не стал с ним спорить. Как и не стал соглашаться в открытую, не желая искать виновника самостоятельно. Много думая и представляя, кто мог быть действительно замешан, я так и не находил никого, кто больше всего бы совпадал с портретом преступника. То же самое отвечал я и копам, которые в очередной раз опрашивали меня, интересуясь, мог ли я замечать что-то странное в словах Лео о его друзьях или, может, видеть что-то странное в его общении с ними. Я отвечал отрицанием. Рассказав о своих сложных отношениях с Миллером, я поведал лишь о том, что имею необъяснимую неприязнь к Лилиану. Мне не пришло в голову ничего, кроме как предположить, что, возможно, дело было в глубокой ревности. О том, есть ли у них главные подозреваемые, я не имел ни малейшего понятия. Поэтому, когда ситуация наконец-то нашла разрешение, я не смог в полной мере осознать, что всё в действительности закончилось. Было снова раннее утро. Снова звонок. А следом новостные заголовки и видео с задержанием преступника. С экрана же смартфона на меня смотрел мой Лео. Мальчишка, некогда с милейшими округлыми щёчками и белокурыми волосами, был теперь измучен, худ и перекрашен в тёмно-русый цвет. В его же любимых мной глазах, что пускали моё собственное сердце каждый раз в пляс, боле не было привычного кошачьего озорства или лукавства. В некогда любимых, нежно-голубых очах не было боле ничего, кроме обволакивающей, топящей в своём безмолвии, пустоты.