Golden boy

the wolf

На улице стояла неприятная, влажная дымка. Запах сигарет смешивался с ароматами кофе и булочной, что находилась за углом общежития. Накрапывающий мелкий дождь впитывался в поверхность моих мягких, домашних толстовки и брюк. Безбожно промокли и мои не предназначенные для такой погоды кроссовки. С волос на лоб капала влага. Стекая по вискам и скулам, она холодила кожу и застревала в уголках губ. Выдыхая клубы пара, я бежал, казалось, наперегонки с ветром. Расталкивая попадающих на пути людей и слыша в свою сторону из-за этого оскорбления, я, тем не менее, не сбавлял темп. До необходимого места оставалось пробежать всего ничего. Ещё пара кварталов, и я буду в месте, где сейчас должен находиться мой Лео. В ушах стоял гул, а в груди отбивало чечётку взволнованное, предвкушающее встречу сердце. Не верилось, что я увижу его уже так скоро. Не верилось, что его наконец-то нашли и спасли. Хотелось кричать от счастья, ведь самое страшное осталось позади. Лео теперь в безопасности. А преступник наконец-то получит своё наказание. Информации о том, кто именно оказался похитителем, до сих пор практически не было. Всё, что было известно на данный момент, — это то, что Лео пытались вывезти из страны. Именно в аэропорту и произошло задержание. Ни видео с камер, ни видео самого задержания пока что показано не было. Были лишь фотографии с Голдбергом, которые форсили уже по всему интернету. Когда я наконец-то добрался до необходимой улицы с полицейским участком, то сразу же столкнулся с непредвиденной преградой. Поддавшись всколыхнувшемуся настроению вместе с обрушившимся на меня облегчением, я совершенно позабыл о журналистах. Все дороги и окружение были заполнены не только пытающимися сорвать свеженькое интервью СМИ, но и обычными людьми, которые были либо подписчиками Лео, либо сердобольными личностями, желающими отстоять жизнь и свободу пострадавшего мальчишки. Я даже если бы сильно захотел, то не смог бы пробиться через толпу. Крики и кучкующийся народ сбивали меня с толку. Стараясь хоть как-то приблизиться к полиции, я сбивал верещащих какие-то кричалки барышень и не менее за что-то агитирующих парней с плакатами в руках. Сколько я живу в Америке, столько же и убеждаюсь, что местному народу лишь бы найти повод, чтобы выйти на какой-нибудь митинг. Неважно, входят ли ценности или идея в твои интересы, главное, чтобы была возможность покричать и повозмущаться. Будь моя воля, и я бы даже не стал с ними сталкиваться. Но причина у меня была. И довольно серьёзная. Мне просто необходимо было поговорить с Лео! Я должен был увидеть его и убедиться, что с ним всё в порядке. Накрыв голову капюшоном и предусмотрительно надев на лицо маску, дабы меня не узнали местные охотники за сенсациями, я медленно, но верно пробирался через толпу. Кое-как расталкивая людей и прося прощение за доставленные неудобства, я успел подобраться лишь на пару метров ко входу, когда люди неожиданно взревели. Догадаться, что Лео вывели на улицу, было несложно. Как и заметить его русую, выглядывающую из-за капюшона плотной куртки, шевелюру. Неприкрытое его лицо было бледным, а глаза опущены в пол. Одет он был полностью в чёрное, отчего сливался с окружающими его в таких же тёмных одеждах телохранителями. Взяв мальчишку в кольцо, они начали подводить его к оставленной у дороги машине. Вперёд них же, как по указке, выскочили копы, что тут же стали без угроз, но убедительно требовать отойти людей подальше, дабы дать Голдбергу дорогу. Понимая, что ещё немного, и упущу момент хотя бы дать ему о себе знать, — я был обязан показать, что ждал его возвращения не меньше остальных! — я рванул вперёд и силой начал расталкивать людей. Но, к сожалению, тех было слишком много. Я кричал его имя. Голос же мой тонул в какофонии из чужих голосов, что так же скандировали свои кричалки и повторяли в унисон со мной громкое: «Лео!». Мальчишка в итоге даже не обернулся. Только в момент, когда он залезал в автомобиль, я заметил, что за тем кроме охраны следовали его родители. Лиц же Эдвардса и Элис увидеть мне не удалось. Как и встретиться глазами со своим львёнком.

***

the lion

В следующий раз, когда я открыл глаза, передо мной уже не было хорошо изученной серой стены. Не было привычного запаха моющих средств и сигарет, что доносились из коридора. Не было голоса, что неустанно будил по утрам с предложением завтрака, и вечно холодных пальцев, оглаживающих контур моего лица. Не было ужаса, который окутывал внутренности. Но взамен ему во мне была пустота. Опоясывающая, оседающая в лёгких и вплетающаяся в рёбра. Она гуляла во мне, как воздух, касаясь сердца и тормозя его ритм. Нет больше адреналина от нервов. Нет и волнений. Ни-че-го. Когда в дверь постучались, я не ответил. Лежал на больничной койке и рассматривал белоснежные занавески на окнах. Оказалось, что скучать можно и по таким банальным вещам. Даже по тем, на которые ты в обычной жизни не обращаешь внимание или банально не замечаешь от того, что к ним привык. Запах любимых духов или вкус утреннего кофе; любимый блеск для губ и сигареты; запах своего постельного белья и тепло нагретого солнцем паркета. Я скучал по всему: по еде, музыке, дому. Но больше всего я скучал по мурчанию кота по утрам, что неустанно требовал внимания и еды. По тому, как мог зарыться пальцами ему в шерсть, а после крепко обнять, уткнувшись носом в макушку. По тому, как он терпеливо ждал, пока я закончу с нежностями и окончательно проснусь. Меня не волновала так сильно ничья судьба, как судьба Салема. Не имея привычки полагаться на родителей, я не мог и надеяться на друзей, с которыми поругался. Я не верил больше никому. Как и привык больше не просить помощи. Я надеялся лишь на чью-то добросердечность и совесть, которые не дали бы ни в чём неповинному коту умереть от голода и одиночества. Не так важно, что обстоит со мной. Главное, чтобы животное не пострадало. — Лео, вы проснулись? Голос знакомого врача раздался из-за чуть приоткрытой двери. Я не хотел отвечать, но понимал, что если не стану, то он позовёт родителей. — Да. Стоило моему тихому ответу отскочить от стен, и дверь распахнулась полностью. Позади меня послышались шаги, которые быстро сменились звуком пододвигаемого к постели стула. — Как вы сегодня себя чувствуете? — поинтересовался доктор, сев так, чтобы видеть моё лицо. — Нормально, — отозвался я. Мужчина зашелестел какими-то бумажками. Найдя необходимую, он внимательно её изучил и вновь заговорил: — Пришли ваши анализы. Есть небольшие отклонения от нормы, но в целом всё хорошо, — он опустил бумаги себе на колени и повторно заглянул мне в лицо. Я же продолжал смотреть, не мигая, в окно. — Вы довольно сильно потеряли в весе, поэтому необходимо наладить питание и начать принимать витамины. Как только придёте в себя и появятся силы, начнёте чаще выходить гулять и дышать воздухом, — он улыбнулся, что я уловил краем глаза. — Сейчас в первостепенной важности отдых и восстановление сил. Он замолчал. Продолжая наблюдать за мной, он всем видом давал понять, что ждёт от меня хоть какой-то реакции. Но мне было всё равно на анализы, как и на порядок дня. Мне больше не хотелось слушать чьи-то указания или правила. Теперь я был уверен, что волен делать всё, что только захочу. — Не желаете с кем-то увидеться? — задал он вопрос с опаской. И я даже понимал почему. Правильно. Пусть боятся, если не хотят, чтобы я вновь вышел из себя, как произошло это вчера в машине. Мне стоило огромных сил, чтобы не выкинуть ноющую мать из салона, лишь бы не слышать этих воплей и мольбы о прощении. Вспоминая, как меня охватила истерика, я сам не понимал, что послужило спусковым крючком: интонация её голоса или слова. Я просто рассмеялся. Смеялся громко и долго, пока не охрип голос. Не видел ни ошеломлённых моим поведением взглядов; ни страхов, которые они в себе таили. Смеялся, чувствуя, как в горле образовывается ком, а сердце впервые с момента моего спасения даёт сбой. Запомнил только, как в ужасе смотрел на меня отец, когда я вслед за этим закричал. В крике, который я обрушил на мать, было всё: негодование, обида, горечь и ярость. Не было слов, чтобы передать весь спектр обуреваемых мной эмоций. Был лишь раненый зверь, который, выбравшись наконец-то наружу, боле не плакал от муки. Он выл не своим голосом, одним этим криком давая понять, какой величины урон был нанесён. И дело было даже не в Лилиане. За то время, что я находился под его взором, я многое смог понять. И многое смог ему простить. Мы действительно были с ним похожи. Оба были до костей одиноки. И оба от этого сходили с ума. Просто по-разному. Дело было в остальных. В родителях, которые отобрали у меня свободу и выбор. В друзьях, которые привыкли, что я молчу и лишь создаю видимость красивой куклы без чувств и эмоций. Надену маску с улыбкой, и неважно, что у меня внутри: о том, чтобы просто поинтересоваться, забыла даже Софи. Никому не было дела до того, что со мной происходит. Волновался только он. Пытался понять. Внимал каждому слову и заглядывал в самую глубь, одними глазами прося довериться. Но я не смог. Не смог и поэтому всё разрушил. Теперь, спустя время, я понял, что так, наверное, даже лучше. Пока я создавал видимость идеала, внутри меня ломались рёбра. Вонзаясь мне в плоть, они оставляли глубокие шрамы. Измученный, запертый на несколько замков, Лео просил о пощаде и воле; молил о любви и ласке, которой так ему не хватало. Снаружи же восковая маска. Ни грамма чистоты и искренности. Каков итог? Любви моей, что была настоящей, оказалось недостаточно. Мало любить. Надо быть собой, что для меня являлось невозможным. Может, только, если иногда… Ночами, пока грелся в его объятиях и слушал голос, что делился чем-то успокаивающе. Пока он спал, а я смотрел на его подрагивающие ресницы и гладил кожу, очерчивая подбородок и бровь, где виднелся некрупный шрам. Теперь же обманывать было незачем. Больше секретов не было, как и причин надевать маску. Но был нюанс. Я больше не был тем, кем являлся изначально. Теперь, кроме изувеченного нутра, исказилась и оболочка. Не хотелось мне больше улыбаться и строить из себя невесть кого. Не было моих всеми любимых золотистых волос; как и привычной в глазах искры, кричащей, что борьба не окончена. Окончена. Теперь уже точно. — Нет. Я ответил уверенно. Я не хотел никого видеть и уж тем более слышать чьи-то слова сожаления. — Ваши родители беспокоятся о вас, — сделав голос мягче, произнёс доктор, — и друзья. Они бы хотели поговорить с вами. На этот раз сдержаться я не смог. Тяжело вздохнув, я не скрыл, какое глубокое безразличие испытал, услышав его слова. Приподнявшись на постели, я присел и посмотрел мужчине прямо в глаза. — Я же сказал: нет, — и на всякий случай добавил, догадавшись, что так просто меня в покое не оставят: — Меня не волнует, что они хотят. Главное, что я хочу, — прикрыв глаза, я снова устало откинулся на подушки. — А хочу я только тишины и одиночества. К счастью, мужчина со мной спорить не стал. Поднявшись, он вернул на место стул и покинул помещение. Последующие несколько дней меня действительно никто не трогал. Позволив мне побыть в спокойствии, доктор пришёл повторно лишь единожды для того, чтобы убедиться, что я в порядке, и чтобы предупредить о скором появлении детектива. О том, что они захотят обговорить со мной последующие действия, несложно было догадаться и, так как это была система мне не подвластная, я не мог ей сопротивляться. Когда они пришли, я уже был ко всему готов. Смирившись с тем, что пока что я влит в поток необузданных событий, я не противился их вопросам и желаниям, чтобы я участвовал в расследовании. Я не скрывал ничего, что узнал от самого Лилиана. А узнал я, не учитывая его истории помешательства на мне, многое. Всё началось с наркотиков. Разузнав о том, что существует тёмная часть интернета, там же он стал добывать себе таблетки. После, стоило ему более-менее влиться в ту часть, и он заимел знакомства с различными преступными личностями. Чем дальше он погружался в паутину запутанных нитей тёмной стороны, тем больше узнавал о том, что скрыто от глаз обычного люда. Махинации, возможности скрытия преступлений и даже контроля чужих счетов, — всё стало открыто для него. Первое время, пока он обучался банальному взлому операционных систем, он даже не думал о том, чтобы пользоваться своими умениями. Ему не нужны были деньги или чьи-то секреты; тогда он не был зависим и от моего общества. Ему нужны были навыки и только. Понадобились же они впервые, когда учитель незаслуженно поставил мне заниженный балл за экзамен. Я помнил тот случай смутно… Проблема была не только в оценке, но и в непонятном к себе его отношении. Учитель вёл себя некорректно. Он мог унизительно отчитать меня при других учениках, а после оставить и на дополнительные занятия. Просто так. Просто потому, что ему захотелось. Всё разрешилось достаточно быстро: учителя уволили по неизвестной мне причине, а балл мне подняли, стоило только пересдать экзамен. Только от Бенара я и узнал, что это было его рук дело. Ему мало было просто зайти в учительскую систему, чтобы поменять балл. Он не стал говорить мне, что именно сделал, но… Что я точно понял, было то, что он мужчину подставил. Накидал ему на рабочий школьный компьютер материалов странного характера, а после анонимно оповестил об этом руководство. Те же, в свою очередь, провели проверку и, найдя то, что не следовало, учителя уволили. Дальше, осознав, какую власть имеет, он впервые начал задумываться о том, что хочет стать моей, как он выражался, тенью. Он следовал за мной попятам. Убирал неугодных себе людей. Подставлял тех, кто когда-либо обижал меня или хотел сделать то, что мне бы не понравилось. Чаще всего он убирал со своей дороги парней, которые были падки на мои деньги. Я не мог научиться чему-то сам, сталкиваясь с тем, что могло бы стать для меня поучительным. Я не мог учиться на собственных ошибках, ибо не успевал те совершать. Даже полноценно влюбиться я не смог бы, ибо Лилиан всегда, стоило мне хотя бы приглядеться к кому-то, сразу делал так, что в последствии у меня оставалось от того человека лишь горькое разочарование. Посему и серьёзные отношения впервые у меня случились только с Дэмиеном. На вопрос, почему он это допустил, ответ был прост до безобразия: он дал мне возможность узнать, какими бывают неоправданно жестокими люди. Когда я спросил, зачем он это сделал, Лилиан ответил лаконично: чтобы мне проще было полюбить позже его самого. Я не сразу понял его логику. Но понял, почему он выбрал именно Дэмиена. Уинслоу был не обычным парнем, которому нужны были мои счета в банке. Он действительно был в меня влюблён и желал заполучить. Проблема была лишь в том, что любил он лишь мою оболочку. Его мало интересовал я как личность. Для него всегда была важна картинка, посему и ухаживания были его невероятно галантными и волшебными. Сердце его всегда было для меня закрыто. Дэмиен был эгоистичен и горделив. Воспринимал же он меня как дорогой трофей. Только по этой причине, он и показал, каким бывает жестоким и опасным. Ведь я не подчинялся. Для его установок мира моё неподчинение было странным и чуждым. Тем, что ломало всю систему, разрушая его от этого изнутри. Наши отношения изначально были полным провалом. Но хуже всего было осознавать, что всего этого бы не было, будь я хотя бы немного умнее и внимательнее. Умей я лучше разбираться в людях и не будь столь внутри одиноким и зависимым от чужих похвал и внимания, и тогда, возможно, смог бы избежать своей плачевной участи. Однако, жалеть теперь об упущенном не было смысла. Как и кого-то винить. Стоило мне узнать, что и в моих сложных отношениях с родителями тоже частично виноват Лилиан, я окончательно перестал сокрушаться над своей порушенной жизнью. Всё было предрешено. Даже мои испортившиеся с матерью отношения. И ведь надо было ей просто однажды сказать, что Бенар не лучшая для меня компания; что парень в силу возраста и случившейся с ним семейной трагедии мог стать неуправляемым и опасным. Я был слишком молод, чтобы понимать, насколько права она была. Да и, если честно, тогда из-за юношеского максимализма я редко к родителям прислушивался. Мне всё казалось, что они меня не понимают, как и не понимают Лилиана. Я ведь уже тогда стал замечать, каким печальным взглядом смотрела на меня мама после моего признания в нетрадиционной ориентации. Я был уверен, что та во мне навсегда разочарована. Поэтому и слова её всерьёз никогда не воспринимал. Но теперь всё это было неважно. Время исправления ошибок, казалось, навеки упущено. Теперь мне не нужны были ничьи извинения. Правда, чуть позже выслушивать их мне пришлось снова. В тот день мне необходимо было приехать в полицию дабы подписать какие-то важные документы. Именно тогда я и столкнулся с теми, кого не видел ещё ни разу с момента своего освобождения. С бывшими друзьями. Все они выглядели не так, как раньше. Измученные, с тёмными синяками под глазами и с мрачными видами, они при виде меня тут же начали звать по имени. Что-то крича и спрашивая, они пытались урвать хотя бы толику моего внимания. Меня их крики только нервировали. Вопросы о самочувствии и просьбы поговорить раздражали и вызывали внутреннюю агонию. Раньше надо было интересоваться. Однако случилось непредвиденное… Я сам не понял, как остановился, стоило до меня донестись словам: — Разве я хоть раз показал себя безучастным?! Голос Миллера, пропитанный отчаянием, пробился сквозь крепкую стену моего внешнего отторжения. — Я никогда тебя не обманывал! — продолжал кричать Арчи мне в спину. Стоящие вокруг меня телохранители, нанятые отцом, попытались было меня подтолкнуть идти дальше, но я резко оттолкнул чужие руки. — И всегда вёл себя с тобой открыто! Не лукавил… — он запнулся, заметив, как я медленно к нему обернулся. Ему потребовалась пара секунд, чтобы вновь взять себя в руки. — Я не спорю, что был хреновым другом, — делая шаг мне навстречу, отчего несколько мужчин в чёрных костюмах дёрнулись, прикрывая меня, тише произнёс Миллер. — Но я никогда не врал, когда говорил, что заботился о тебе. Впервые с момента принятого решения порвать все отношения с людьми из своей теперь уже прошлой жизни, я серьёзно задумался. Арчи Миллер был единственным из моих друзей, с кем у меня складывались престранные, сложные отношения. Его нарциссизм всегда побуждал меня отталкивать его, а некоторые эгоистичные поступки и вовсе вызывали во мне лишь негодования и тошноту. Любимый всеми мальчик и баловень родителей вырос в парня, не знающего слова «нет». Но именно он, даже несмотря на мою нескрываемую к нему неприязнь, показывал ко мне свою привязанность. Да, неумело. Да, временами жестоко и грубо. Но… Он делал это так, как умел. Тогда я по новой вгляделся в его светло-карие глаза. Посмотрел так, как не смотрел уже очень давно: открыто и без пренебрежения. Я хотел дать себе и своей новой жизни второй шанс на существование. Мог ли я дать такой же второй шанс и Миллеру? Вопрос сложный, но вполне решаемый. — Давай начнём всё сначала, — будто бы прочитав мои мысли, попросил он спустя недолгую паузу. — И забудем наши прежние разногласия… Его просящий тон меня рассмешил. Усмехнувшись, отчего не только Арчи, но и стоящие позади него столпившиеся Софи, Хлоя и Энрике, удивлённо на меня покосились, я вновь на него посмотрел. Выдержав на Миллере долгий взгляд, я таки вернул своему лицу прежнее выражение безразличия и отвернулся. Мне необходимо было подумать, прежде чем окончательно решить, стоит ли подпускать его к себе снова. Всё же он не только напоминал мне о не самых приятных событиях моей предыдущей жизни, но и том, какими могут быть плохими даже друзья. Правда… Чем больше думал и чем больше смирялся с собственными промахами, тем проще становилось мне принимать и промахи Миллера. В конце концов, он был единственным, кто не пытался делать передо мной притворный вид. Воспринимал нашу вражду и несогласие в некоторых вопросах спокойно, как что-то само собой разумеющееся. При этом не забывая о самом, казалось, главном, о чём сам же мне и неоднократно говорил, — о многолетней дружбе. Забавно, но именно этот фактор и стал для меня решающим. Вспомнив, как Миллер отчитывал каждого из нас за наши ошибки, я тогда же неожиданно вспомнил о том, какое мнение у него было о Бенаре. В отличие от остальных, он был тем, кто видел Лилиана, как человека, считающего себя до сих пор жертвой. И был тем, кто его в этом упрекнул. Наверное, ему было так же сложно, как и мне, осознавать, насколько хреновыми мы были Бенару товарищами, раз тот продолжал жалеть себя и от нас отдаляться. Прошло несколько недель с тех пор, как этот небольшой монолог Миллера состоялся. За то время я успел всё обдумать и переместиться из больницы в санаторий. Таково было решение врачей и родителей, что в сложившихся обстоятельствах были теми, кто меня опекал. Мне не нравилось это, но всё же спорить я не стал. В санатории было то, что я больше всего желал, — одиночество и спокойствие. Меня никто не нервировал, как и не пытался выпутать что-то, что лежало у меня на душе. Мне позволяли заниматься теми делами, которыми я хотел, выполняя любую просьбу или поручение. Именно тогда я и попросил, скрепя сердце, о встречи с Арчи. Для многих это было удивлением, ибо все уже знали, какие у меня с ним были натянутые отношения. Но и оспаривать мой выбор не торопились, явно радуясь, что я решил разбавить своё одиночество хоть кем-то. Миллер появился на следующий же день. Постучав ко мне в дверь, он дождался, пока я позволю ему войти. Появившись на пороге, он не стал кричать о прощении, к которому я морально готовился, и не пытался объясниться за предыдущее поведение. Хотя… Что в этом удивительного? Ему, по факту, мало в чём себя можно было винить. Если только в своём ко мне отвратительном отношении, прикрываемом желанием обо мне заботиться. Но я уже закрыл на то глаза. Раз уж решил дать ему второй шанс, то и позволю учиться на ошибках, которые он, как и я, некогда совершил. — Я знал, что ты примешь правильно решение, — Арчи прошёл глубже в комнату, фривольно опустившись на небольшой диван, расположенный напротив моей кровати. — И не станешь меня отталкивать. Подавив лезущую на губы усмешку от того, что Миллер даже в сложившихся обстоятельствах продолжал вести себя как король на сцене, я поинтересовался: — Почему? Арчи хмыкнул. — Потому что ты никогда не был глупым, — он пожал плечами. — Запутавшимся, да… Но не глупым. Повернувшись к Арчи, я встал напротив него и всмотрелся в его направленные на меня глаза. Искал в них хоть какой-то намёк на обман и, к собственному счастью, не находил. Поэтому продолжил, попросив о самом главном: — Если ты правда хочешь сюда и дальше приходить, то должен пообещать, что не станешь рассказывать о том, что со мной происходит, кому-либо… Миллер молчал. Выдержав тяжесть наступившей тишины ещё примерно минуту, я отвернулся, подойдя к окну. Снаружи мельтешили люди в белых халатах и пациенты. Погода оставляла желать лучшего, но никого не останавливал от прогулки ни моросящий дождь, ни промозглый ветер. Я, в свою очередь, наружу выходить не торопился. Чувствуя себя всё ещё не совсем стабильно, последнее, чего бы я хотел, — это внимание к себе окружающих. Для многих, кто следил за новостями, я был не просто пациентом санатория, а «звездой», что пережила похищение и, возможно, насилие. Понимая это, я не хотел, дабы кто-то из любопытства начал задавать мне вопросы. Я не хотел их слышать даже от врачей и полиции, но терпел, ибо знал, что это неизбежно. — Ты уверен? Задумавшись о бренности своего бытия, я не сразу расслышал вопрос Миллера. Когда тот повторил его, я заторможенно переспросил: — В чём? — В том, что не хочешь больше никого видеть? — Арчи ждал ответа, пока я, наоборот, ждал продолжения и объяснений. Догадавшись, что я буду и дальше молчать, он неохотно продолжил: — Лео, я понимаю, что наша ситуация никак не сравнится с тем, через что пришлось пройти тебе. Но и ты должен понимать… Мы также потеряли друга. Я нахмурился, ощутив болезненный внутри укол. — И если мне повезло, то остальным нет. Остальные потеряли сразу двоих. Разговор об этом только начался, но уже меня утомил. Чувствуя лишь раздражение от того, что всё ещё испытываю глубоко запрятанную вину и сожаление перед другими, я попытался взять себя в руки. Хватит жалеть остальных. Пора подумать о себе. — Они потеряли друзей, а я всё, — бросил я холодно. — Ты хочешь, чтобы я пожалел тех, кто не жалел меня последние пару лет? Арчи цокнул и резко поднялся с дивана, отчего я инстинктивно попятился назад. Заметив это, Миллер моментально замер на месте. От него не укрылось, как в моих собственных глазах лишь на мгновение, но вспыхнул и почти сразу же исчез страх. — Мы были неправы, я согласен, — примирительно подняв ладони вверх, отозвался Арчи. — Но неужели ты думаешь, что хотя бы кто-то из нас не встал бы на твою сторону, если бы ты не скрывал то, что с тобой происходит? Вспышка гнева отразилась на моём лице. Сжав кулаки, я хотел было разразиться тирадой о том, как старался держать всё в неведении от них лишь по причине любви и заботы; хотел высказать, как страдал, но держался, видя, что для остальных мои проблемы ничто. Я молчал из желания их обезопасить. От сталкера и от последствий, если бы я кому-то открылся. Но в итоге, подавив тяжёлый вздох, я только слабо отмахнулся: — Я не хочу об этом говорить. Арчи воспринял это явно с недовольством, но всё же спокойно. Не став препятствовать моему желанию, он на пробу сделал ко мне шаг. Проверяя, не стану ли я шугаться и дальше, он медленно ко мне приблизился, отчего в нос мне забился уже знакомый сладковатый аромат миллеровских духов. — Лео? — позвал он тихо. От того, как близко раздался его голос, по спине моей пробежали мурашки. Медленно подняв голову, я снова встретился со взглядом ясно-карих глаз. — Лилиан делал что-то… — Нет, — перебил его я, догадавшись, что он имеет в виду и без продолжения. Больше вопросов Арчи не задавал. Я склонил голову, ощутив, как забежало в волнении сердце. Пальцы бросило в дрожь, а мышцы рук и ног сковало. Дыхание же сбилось, как и увлажнились неожиданно глаза. Несмотря на то, что как такового насилия не было, я всё равно не мог вспоминать и говорить о том, что происходило со мной в той квартире спокойно или равнодушно. Я ждал этого насилия или чего-то иного каждый день, каждый час и каждую минуту. Не мог спать. Не мог расслабиться ни когда Лилиан был рядом, ни когда слышал его присутствие за дверью. Я боялся и ждал непредсказуемых действий с его стороны. Тем более ожидал их, когда видел неестественно расширенные зрачки. Бенар был болен, и ему была нужна помощь. Но я не мог ничего сделать. Ни убедить его в этом, ни предпринять какие-то действия. После моего неудавшегося побега я не пытался сделать хоть что-то и только… боялся. Боялся, что рано или поздно Лилиан окончательно свихнётся, после чего непредумышленно сделает то, что меня уничтожит. Я не плакал с тех самых пор, как оказался в машине с родителями. Ни ночью, ни днём. Ни при разговорах с врачами или полицией. Но почему-то сейчас, оказавшись рядом с Миллером, что смотрел на меня с нескрываемым сожалением, я неожиданно для себя дал слабину. За одной слезой потекла вторая. За второй третья. Когда я окончательно разразился рыданиями, Арчи боле не держал между нами дистанцию, притянув меня в свои крепкие объятия. И впервые я не чувствовал с его стороны давление. Цеплялся за рубашку на его лопатках и плакал, позволяя накопившейся внутри тяжести выйти вместе со слезами.

***

the wolf

Следующий раз, когда я увидел Лео, наступил нескоро. Я мучился в ожидании и задавался вопросами о том, как устроить для себя с ним встречу. Сколько бы я ни пытался, я не мог подобраться к нему хотя бы немного ближе. Всё всегда сводилось к одному и тому же — к провалу. Сначала я не понимал, почему среди всех, кто был замешан в этом деле, я был единственным, кто оставался в стороне. Семья и даже друзья Голдберга всегда могли хотя бы рядом находиться с Лео, когда того приглашали для дачи каких-то показаний или помощи в расследовании. Меня же вызывали в иные дни. Всегда, когда Лео снова находился не только за стеной из охраны, но и далеко за пределами моего личного местонахождения. Сколько бы я ни просил и не задавал эти же вопросы полиции, я всегда получал только одно — молчание. Никто не объяснял мне причину такой серьёзной между мной и ним дистанции. Однако, лишь спустя время, я понял, в чём обстояло дело. Не в родственниках, которые запрещали нам видеться. И уж тем более не в друзьях. В самом львёнке. Именно он избегал встреч со мной. Только он не хотел меня видеть, и это… уничтожало меня изнутри. Я понимал, как эгоистично поступал, желая дорваться до него даже против его воли. Знал, что могу сделать больно своим появлением и даже был готов к тому, что мне прямо скажут, что не хотят больше видеть. Но я должен был хотя бы один раз с ним поговорить. Хотя бы раз объясниться. Рассматривая некогда подаренное Голдбергом кольцо, я вспоминал о былых днях и наших встречах. О теплоте проведённых вместе ночей и о жаре шёпота, разрушающего тишину. Касания друг к другу и нежность. Заботу, которую дарили мы друг другу в момент уединения; в момент, когда казалось, что в мире существуем только он и я. Только мы. Я ужасно по нему скучал. По искренней улыбке, которую он мне дарил; по мягким волосам, что впитывали в себя аромат его духов и сигарет; по невинному поведению и смущению, которое тот перебарывал рядом со мной и ради меня. И в то же время, я ужасно себя ненавидел. Чем я отплатил ему за его ко мне любовь? Он всегда говорил прямо, что ему важен только я. Ни достаток, ни семейное положение, ни моя инвалидность никогда его не волновали. Всё, что ему было нужно от меня, — так это чтобы я был рядом и ответно любил. А я ему свои чувства так ни разу даже и не озвучил… Я делал всё, чтобы их продемонстрировать. Но ни разу не говорил прямо, что люблю. Мне казалось, что слова не имеют значения. Думалось, что всегда важны поступки, которых я совершал немало. Но что же, в сущности, я для него сделал? Научил телесной любви? Показал, какими могут быть «нормальные» отношения в паре? Это даже звучало смешно, ведь понятия «нормальность» и «я» несовместимы. Я готов был горы ради него сворачивать на словах. А на деле… Даже не смог решиться на то, чтобы проникнуть в душу. Я должен был рассказать о том нападении, а не слушать Лео и давать обещание молчать. Должен был идти против себя с самого начала, как и планировал, а не сильнее привязываться к мальчику. Я должен был показать стойкость. Должен был рискнуть нашими отношениями, чтобы в конечном итоге его спасти. Но я не смог. И теперь смотрел на руины, к которым сам же и приложил руку. Обещал безопасность, но сам же подверг его мукам. Говорил, что не слушаю чужое мнение, но повёлся на обман и упрекнул его в том, к чему он никогда не относился. Как я мог его так оскорбить и унизить? Чем я лучше остальных? И всё же… Я не мог от него отвернуться. Не тогда, когда совершил так много ошибок. Я хотел быть рядом хотя бы мнимо. Просто знать, что с ним всё в порядке и добиваться возможности, чтобы он позволил исправить то, что я сделал. Поэтому, когда я снова его увидел, я не стал молча стоять в стороне. Рвался к нему изо всех сил, борясь с тут же метнувшимися ко мне копами. Невозможно радуясь своей удаче, ведь приезжая в участок, я даже не надеялся на то, что смогу встретиться с Лео, я не боялся закона. Не страшился, что меня могут наказать. Или избить, как сделал это Арчи. Отталкивая сопротивляющихся и не подпускающих меня к нему людей, я смог привлечь его внимание. Идя, окружённый охраной, чуть поодаль от своего отца, который, почти сразу заметив моё присутствие, и дал незаметно от Лео команду меня задержать, он медленно обернулся. Не видя, кто именно пытается до него дорваться из-за толпы, разделяющей нас, он пытался высмотреть хоть что-то, игнорируя просьбы отца скорее зайти в участок. Именно тогда я и закричал: — Лео! Моя личная слабость, то, перед чем я вечно покорно склонял голову, его нежно-голубой взор, имеющий теперь поверх налёт дымки, резко вспыхнул. Ресницы, встрепенувшись, взметнулись вверх. Голдберг замер, а я смог наконец оттолкнуть пытающихся меня оттянуть назад копов. Поймав мой собственный взгляд, Лео ещё более ошарашено уставился на меня, будто не веря, что я нахожусь всего в паре метров от него. Да я и сам до сих пор с трудом в это верил. — Пожалуйста, поговори со мной! — завопил я что есть мочи, стоило мне заметить, как Эдвардс с тяжёлым вздохом приказал охране перекрыть мне доступ. — Пожалуйста, дай мне объясниться! Когда несколько мужчин в костюмах встали передо мной и попытались надавить на плечи, я чуть было не дал волю кулакам, но сдержался. Лео был так близко. Я наконец-то получил возможность не только встретиться с ним, но и поговорить, поэтому не мог позволить собственной агрессии взять верх и всё испортить. У меня не было нужды начинать драку. Всё моё естество и без того так сильно тянулось к Голдбергу, что я не без труда, но всё же смог растолкать копов. Я был приличных размеров и имел немалую силу, посему и полицейские, которые пытались меня остановить, в конце концов выдохлись. Попытавшись оттолкнуть и его личную охрану, я успел только сделать пару шагов в направлении к Лео, когда меня впервые ударили в живот. Моментально задохнувшись, я не успел осознать произошедшее, когда меня скрутили и повалили на землю. Всё, что я успел в тот момент заметить, — так это в миг переменившегося Лео. В его глазах вспыхнул страх, который почти сразу отразился и на его задрожавших, вытянувшихся в сторону охраны руках. Он будто невольно захотел их остановить, но снова замер, стоило только отцу перехватить того за плечо. В тот момент я подумал, что на этом всё и закончится; что Лео послушно отвернётся и последует за отцом, который явно желал того скорее скрыть с моих глаз. Поэтому и удивился, когда он, внезапно разозлившись, грубо скинул руку отца и потребовал его не трогать. В следующую же секунду его грозный голос раздался позади телохранителей, просящий немедленно меня отпустить и прекратить насилие. Толпа прижимающих меня к земле мужчин не сразу, но всё же разошлась. Они всё ещё поглядывали на старшего Голдберга, явно ожидая его приказаний и, только получив от него смиренный кивок, расступились в стороны. Правда, к мальчишке всё равно приблизиться не позволили. — Лео… — сразу заговорил я, стоило мне подняться на ноги. — Прости меня. Прости за то, что я тогда тебе сказал. Голдберг выглядел неуютно. Его исхудалое лицо не выражало ничего, кроме нескрываемого дискомфорта. Словно не только моё нахождение рядом, но и слова приносили ему исключительно боль. — Я не должен был оскорблять тебя, не разобравшись… — Это уже не имеет значения, — оборвал он меня неожиданно, но уверенно. Я же опешил. — Имеет. Для меня имеет, — отозвался я, не покривив душой. — Я очень перед тобой виноват. Лео выдержал небольшую паузу. Будто бы на что-то решаясь, он несмело поднял на меня свои глаза, которые до этого были устремлены исключительно в пол. Я не ждал, что он простит меня так легко и даже на это не надеялся, но… Всё равно ощутил, как неприятно стали вскрываться внутренние раны от его цепкого, но совершенно пустого взгляда. Подсознательно я уже знал, что Лео меня оттолкнёт. — Я тебя ни в чём не виню, — тон его голоса стал ниже, — поэтому можешь с лёгкой душой всё… — он тяжело вздохнул, — отпустить. И не успел он закончить, как резко развернулся, быстрым шагом направившись в участок. Будто убегая, он склонил голову и сгорбил плечи. Весь его вид говорил о том, что разговор окончен. Вот только… — Но я не хочу, — произнёс я ему в удаляющуюся спину, — отпускать. Мальчишка скрылся за дверьми, как и скрылась поспевшая за ним охрана. Я же, потрёпанный и испачканный в уличной пыли, остался стоять истуканом у входа, слыша, как несколько полицейских неподалёку просят меня скорее уйти. Те самые, которые не давали мне приблизиться к Голдбергу. Однако, я не мог сдвинуться с места ещё очень долгое время, оглушённый неожиданным осознанием… Лео поставил в наших отношениях точку.

***

the lion

— И что он сказал? Через окно палаты бился яркий солнечный свет. После долгих дней с нескончаемыми дождями наконец-то наступило тепло, знаменующее о первых днях весны. Город стоял на ушах. Все торопились урвать этот момент и насладиться солнцем, отчего улицы и парки были переполнены людьми. Я же предпочитал оставаться в дали от остального мира. Мне хватало и Миллера, который скрашивал моё одиночество в своё свободное время, как делал это и сейчас. — Что виноват передо мной, — отозвался я угрюмо. Сидя на кровати в позе лотоса, я пытался углубиться в чтение книги, которую недавно выпросил у родителей. Я ещё старался с ними не контактировать, но всё же не стеснялся передавать просьбы через лечащих врачей или охрану. — А ты что? — тем временем продолжал напирать Арчи. Тяжело вздохнув, я поднял на него свой взгляд. Понимая, что он так и не даст мне спокойно почитать, я захлопнул книгу, предусмотрительно оставив на нужной странице закладку. — Сказал, чтобы он забил, — буркнул я. — Что? — вскинул я бровь, увидев, как Миллер скептично скрестил на груди руки. Он покачал головой. — Почему ты не хочешь с ним поговорить? — спросил он в лоб. — Ты его не простил? Я закатил глаза. — Я его и не винил, — разведя руки. — Всё намного… сложнее, — добавил я удручённо. Арчи же моего мнения не разделял. — Что может быть сложного в разговоре? — встав с дивана, он подошёл к моей постели и плюхнулся на неё напротив меня. — Ты снова делаешь те же ошибки, что и раньше. Мне не нравился этот разговор. Я понимал, что имел в виду Арчи и даже частично был с ним согласен. Но всё же… Когда я говорил, что всё не так просто, я не лукавил. Было много того, что останавливало меня перед разговором с Фишером. Дело было не только в том, что мы расстались, но и в том, что я не понимал, как продолжать наши отношения дальше. После всего, что со мной случилось, казалось, что это уже невозможно. К тому же всё слишком сильно омрачала боль от воспоминаний из того злосчастного переулка. В тот момент я достиг апогея собственных страданий и посему не мог так легко всё отпустить, забывая. Отголоски мучений и по сей день отдавались во мне где-то внутри. — Чего это вдруг ты встал на его сторону? — возмутился я. — Я думал, что ты только рад будешь нашему расставанию. Миллер хмыкнул. — Я и рад, — отозвался он иронично. — Фишер мне никогда не нравился. — Тогда почему ты так упорно предлагаешь мне с ним поговорить? Откинувшись назад на постель, Арчи перевернулся на бок и, подперев голову рукой, ответил: — А разве не понятно? — он вздёрнул бровь. — Потому что ты по нему скучаешь. Я не знал, каким образом он смог сделать такие выводы, ведь я никогда этого не демонстрировал. И всё же… Спорить с ним я не стал. Конечно, я скучал. Больше всего я изнывал от тоски ночами, когда никого и даже кота не было рядом. — Я ему не нужен, — спустя минуту молчания, всё же признался я в том, что больше всего угнетало мою душу. Миллер же в ответ удивлённо распахнул глаза. — Он тебе сам это сказал? Вздохнув, я резко поднялся с кровати. — Арчи, хватит, — потребовал я, — я не хочу об этом больше говорить. Подойдя к дивану, я уселся на него, вновь открывая взятую с собой книгу. Пытаясь углубиться в сюжет, в котором девушка по имени Эмма, полная самоуверенности, пытается сосватать свою подружку ниже рангом с кем-то из знати, я откинул все остальные мысли на задворки. К счастью, Арчи настаивать дальше на разговоре не стал. Постепенно, я привык к его нахождению рядом и даже был временами рад, что тот скрашивает моё одиночество. Он был единственным, с кем я согласен был разговаривать и кто мог передавать мне последние новости из внешнего мира. Лишённый любых средств связи, я не мог залезть в интернет, чтобы узнать, что обо мне пишут или говорят. Но из того, что рассказывал Миллер, я мог сделать вывод, что по большей части, публика вставала на мою сторону. Мы мало обсуждали моё похищение и ещё реже пытались упоминать в разговоре Лилиана, ибо я пока был к этому не готов. Но мне нравилось слушать, как Арчи пересказывал события, происходящие в университете или в блоге. Глупо, но внутри меня просыпалась едкая радость при мысли, что сплетники и все, кто меня травил на протяжении почти нескольких лет, получили по заслугам. Интернет помнил всё. Поэтому и найти тех, кто больше всего или чаще писал обо мне небылицы, было совсем несложно. Сколько ни удаляй посты или сообщения, их всё равно можно было восстановить. Некоторых особо неприятных личностей даже исключили, выгнав из университета с позором и клеймом в деле. Забавно, но я этих людей даже не знал. Ни разу не контактируя и уж тем более не делая кому-то из них зла, я стал удобным для них предлогом для их собственной распространяющейся желчи. Кто бы что ни говорил и сколько бы общество ни топило за толерантность и уважение друг к другу, люди испокон веков любили и будут продолжать любить делать зло. Неважно, какие у кого были на то причины. Болен ты или озлоблен на определённых людей или расу. Толпа есть толпа. И в ней всегда будут те, кто не только оставит на земле после себя чернь, но и заимеет своих последователей. — Ладно, к чёрту Фишера, — вновь обозначил своё присутствие Арчи. Я же удручённо понял, что снова погряз в собственных мыслях, отчего не уловил и половину того, что только что прочитал. Видимо, и правда, не судьба. — Что там с Дэмиеном? От звука этого имени мне тотчас к горлу подступила тошнота. Скривившись, я ответил: — Ничего, — пытаясь отогнать наваждение от воспоминаний с бывшим и как тот был уверен, что сможет меня заполучить, я с облегчением добавил: — Брака не будет. Миллер удовлетворённо хмыкнул. — Я слышал, что он требовал с тобой поговорить, — и усмехнувшись, он повернул ко мне своё лицо, — но твой отец порвал с ним все обязательства. Как думаешь, это сильно ударит по твоей семье? Я безразлично пожал плечами: — Не знаю и знать не хочу. — Тебя не волнует даже, что будет с Эллиотом? — прозвучало удивлённо. — А при чём тут Эллиот? — не понял я. — С братом всё будет в порядке. Ты думаешь, родители не предусмотрели вариант, что у нас когда-нибудь могут случиться серьёзные убытки? — я ехидно улыбнулся. — Это ты деньги не считаешь потому, что их не зарабатываешь. — Миллер на мои слова надменно отмахнулся. — Мой отец не такой беспечный. У Эллиота есть свой накопительный счёт, которым он спокойно сможет воспользоваться в будущем. Арчи навострился. — А у тебя? На этот вопрос я не ответил. Я для родителей был как питомец для людей, планирующих в будущем детей. На мне они тренировались и позволяли себе ошибки, на которых учились и которых избегали уже с Эллиотом. Привыкнув к тому, что я всегда был покладистым и шёл наперекор собственным желаниям ради семьи, они решили поступить со мной проще: отдать замуж за человека, который бы смог меня обеспечить. Это открытие было для меня как плевок в душу. Мало того, что они не спросили моего мнения, они просто решили на всё закрыть глаза и не заморачиваться. О каком вообще прощении может после этого идти речь? — Я сам себе заработаю на жизнь, — спустя недолгую паузу, отозвался я. — К тому же у меня есть собственные сбережения, так что… — Хочешь вернуться к своей предыдущей деятельности? — поиграв бровями, поинтересовался Арчи. Меня всё ещё удручало, что моё необычное хобби перестало быть для некоторых тайной. Я всё ещё был несказанно рад тому, что его не предали огласки перед общественностью. Но всё же знать, что бывшие друзья могут в любой момент найти материалы неприличного характера с моим участием… было слегка неприятно. — Нет, — проигнорировав чужое ехидство, ответил я сдержанно. — Я всё ещё числюсь студентом, поэтому сначала закончу университет. Может, на первое время смогу найти подработку на кафедре. Арчи спорить со мной не стал. Поднявшись с кровати, он посмотрел на наручные часы. Он всегда так делал, когда планировал уходить. Обычно это происходило после обеда, когда должна была начаться тренировка его и команды. — Не забивай пока этим голову, — неожиданно мягко произнёс он, сделав ко мне шаг. — Прежде чем возвращаться на люди, наберись сил и терпения. Сам знаешь ведь, как СМИ только и ждут, чтобы поймать тебя при первой возможности для интервью, — я согласно кивнул. Именно поэтому везде за мной следовала охрана и стояла даже прямо сейчас за моей дверью. — Тебе следует подготовиться. Постучав меня дружелюбно по плечу, Арчи таки со мной попрощался и, пообещав зайти ко мне завтра, вышел из палаты. Я же так и остался сидеть на диване с книгой в руках. Чтение не давалось, как не давалось и выкинуть из головы самое главное, что не давало покоя и по сей день. Взгляд цвета стекла, наполненный сожаления и тоски, Микаэля.