Golden boy

the wolf

Всё шло своим чередом: раскрывались последние тайны, как и делались окончательные выводы. Личность преступника была оглашена спустя время, после проведения нескольких заседаний закрытого суда. До последнего момента не знавший, что виновником исчезновения Лео был Лилиан Бенар, я, тем не менее, удивлён не был. Каких-либо оснований считать его виноватым у меня не было, но… внутри я всегда ощущал от него какую-то скрытую угрозу. Даже Арчи Миллер, любивший распускать руки, не вызывал во мне столько негативных эмоций, сколько вызывал апатичный блондин. Инстинкты, странное предчувствие или выработанная с детства привычка читать людей повлияли на моё к нему отношение, я не знал. Факт оставался фактом: подсознательно я ощущал его к себе враждебность. Теперь всё вставало на свои места. Причина его, может, не показательного, но инстинктивного желания игнорировать моё существование была очевидна. Скорее всего, он ревновал и не желал воспринимать меня как человека, к которому Голдберг питает тёплые чувства. Иначе зачем ещё ему, зная, что я это вижу, обнимать Лео так ласково? Смотреть так внимательно и, теперь без сомнений, жадно? Сначала мне думалось, что этот парень просто сам по себе странный. Теперь же я понимал, в чём именно эта странность заключалась. Он с выбором Лео не соглашался и не собирался. Его план по похищению, возможно, был уже давно спланирован. Нельзя было также отрицать вариант того, что причиной его ко мне злости было и то, что однажды я ему уже помешал, и план по поимке и заточению Голдберга ему пришлось перенести на более удобное для него время. Но теперь это было неважно. Сколько бы я ни злился на него и ни ненавидел, я всё равно ненавидел себя больше. Желание увидеть Лео с каждым днём набирало во мне обороты. Недосказанность, что повисла между нами, как дамоклов меч, мучала меня и не давала покоя. Мне было мало того короткого разговора на улице. Я должен был поговорить с ним с глазу на глаз, без посторонних и чужого вмешательства. Мне было просто необходимо увидеть настоящего Лео, а не человека, который в силу обстоятельств и случившейся с ним трагедии подстраивается под окружающие его условия. Но как устроить себе эту встречу я не знал. За этим вопросом я обратился непосредственно к лучшей подружке Голдберга, убеждённый, что она могла бы ответить мне на вопросы и, возможно, даже как-то поспособствовать нашей встрече. И какое же удивление я испытал, когда та удручённо поведала, что Лео отказывает той во встрече точно так же, как делает это со мной. То, что он действительно меня избегает, было понять уже несложно. И тем не менее, я не мог не поразиться тому, как серьёзно он подошёл к вопросу своего уединения. Он отказался не просто от своей прошлой жизни, но отказался и от самых близких друзей, с которыми был вместе долгое время. Правда, как я узнал позже, не ото всех. Найти Арчи Миллера было проще простого. Возвратились в свой обыденный ритм не только образовательное учреждение и учащиеся в нём студенты, но и тренировки, которые неизменно проводились им и его командой. Отдав указания по разминке, он, тем не менее, стоял в стороне от остальных с задумчивым видом. Сначала мне казалось, что Арчи отстранён от окружения и полностью ушёл в себя, отчего и моё присутствие окажется для него неожиданным. Но я ошибся. Стоило мне подойти, я почти сразу от него услышал: — А я всё гадал, когда ты ко мне пристанешь, — его до этого задумчивое лицо приобрело самодовольный вид. — Что-то ты припозднился. — О чём ты? — не сразу понял я. Миллер хмыкнул. — О том, что долго до тебя доходило, что Лео выбрал меня, а не тебя, — заметив какой всполох эмоций вызвали во мне его слова, он почти сразу же объяснился: — Да не в том смысле, как ты подумал. Я про то, что с тобой у него, по его мнению, вопрос решённый, а мне вот… — Арчи улыбнулся. — Он доверяет. Один из парней, что закончил делать разминку, медленно побрёл в нашу сторону. Остановившись в нескольких метрах от нас, он обратился к Арчи с вопросом о том, всё ли в порядке и, только дождавшись утвердительного ответа, ушёл на пробежку. То, каким угрожающим взглядом он перед этим меня окинул, я уловил. Как так вышло, что потеряв поддержку родителей и тем самым некую власть, Арчи продолжал пользоваться популярностью у остальных? Я предполагал, что случись что-то подобное, и он почти сразу же растеряет свой авторитет. Видимо, не совсем верное мнение у меня о нём сложилось, раз я сделал такие выводы. Ну и пусть. Теперь это значения не имеет. — Почему именно ты? Вопрос этот мучил меня теперь даже больше, чем нерешённые вопросы с Лео. Ведь именно Арчи я считал последним человеком, к которому бы Голдберг пришёл за поддержкой. — Что тебя удивляет? — уточнил Миллер с иронией. — В отличие от остальных, я заботился о нём как мог, пока остальные закрывали на всё глаза. — Ты его гнобил, — я еле держался, чтобы не перейти на повышенные тона. Всё же общаться с Арчи и знать, что в данный момент в приоритете у Лео он, а не я, было для меня невероятно тяжело. — Выкладывал его интимные фотки на всеобщее обозрение, прекрасно зная, какой ажиотаж в интернете они вызовут. Помогал поддерживать о нём грязные слухи, зная, как сильно они доставляют Лео дискомфорт. По-твоему, так выражают заботу? Арчи смерил меня тяжёлым продолжительным взглядом. Будто подбирая слова, он наконец произнёс: — Для тебя, как человека, который не знает, как работает система в наших кругах, всё кажется очевидным. Но ты не представляешь, какой вес имеют наши неаккуратные шаги, — Миллер развёл руки в стороны, — не только в публичном, но и в закрытом обществе. И если ты считаешь, что я совершал определённые поступки необдуманно, то ты ошибаешься. Ощущение, что Арчи ищет своему скотскому поведению оправдание, не давало мне покоя. — И что же? Что хорошего было для Лео в твоих гнусных выходках? — Ничего, — неожиданно легко согласился со мной мой собеседник, — но именно в этом и заключается смысл. Ты наверняка знаешь о том, какое мнение у большинства из нашего окружения сложилось о Лео? — Я кивнул. — Они искали в его «безответственном», — он показал в воздухе кавычки, — поведении брешь. То, что могло бы сделать о нём какой-то иной вывод, говорящий о том, чего они ещё о нём не знают. Однако, стоит произойти ситуации, которая подтверждает его привычную для них маску, и они, удовлетворившись тем, что ничего не изменилось, уводят спектр своего внимания на кого-то другого. Мне всё ещё казалось, что это какой-то бред. Голдберг неоднократно говорил, что считает Арчи подлецом за то, что он с ним так поступает и никогда не говорил, что подобные выходки могут касаться их определённых в высшем обществе игр. Поймав это самое недоумение в моих глазах, Миллер смиренно улыбнулся: — Одна из компаний, в которой Эдвардс имел акции, несла серьёзные убытки. Ещё немного, и она должна была объявить о банкротстве. На тот момент это привлекало серьёзное внимание его коллег, которые только и искали возможности его сместить. В его кругах нет места дружбе и поддержке. Стоит одному показать слабину или оступиться, и остальные, заимев возможность подзаработать, сразу же захотят ею воспользоваться. — Я не понимаю, при чём тут Лео? — перебил его я, начиная терять терпение. Арчи усмехнулся. — При том, что акции Эдвардса упали лишь на четверть после ажиотажа, который вызвал Лео в интернете. Его отец никогда не признается, но именно этот момент, когда всё внимание стало приковано к его сыну, помог ему исправить плачевное состояние в чуть не обанкротившейся компании. — То есть… — начал я наконец понимать. — Зная, что всё равно случатся убытки, ты сделал так, чтобы их преуменьшить? Теперь Миллер улыбаться перестал. Отведя взгляд, он понуро произнёс: — Я понял это совсем недавно. Я непонимающе вскинул бровь. — То есть ты действовал на свой страх и риск? Миллер покачал отрицательно головой. — Я вообще об этом не думал, так как не знал, какие дела обстоят у Лео в семье. Я сделал такой вывод уже после того, как его похитили. Ты, наверное, удивишься… — он снова на меня посмотрел, — но я так же тупо повёлся на поводу у Лилиана. Я нахмурился. — Ту фотографию с Лео, которую я выложил у себя в блоге, мне скинул анонимный отправитель, — мои глаза широко раскрылись. Так вот оно что… — В тот момент у меня были натянутые отношения с Голдбергом, и я уже тогда подозревал, что ты к нему неровно дышишь. Я думал, что это поможет тебя от него отвадить. Тяжело вздохнув, я сжал пальцами переносицу, в очередной раз задумавшись о том, какие последствия могут нести те или иные поступки. Ничего на тот момент не сделав плохого, я всё равно стал объектом чужой злости, которая и привела к тому, что мы имели сейчас. — То есть, в любом случае ты действовал из корыстных целей? Арчи моментально вспыхнул. — Ни черта подобного, — его голос повысился на тон, — я же сказал, что заботился о нём. К твоему сведенью, я всё ещё считаю, что ты ему не пара. Да и сама ситуация с фотографией мало что могла изменить в отношении слухов. Она спровоцировала всплеск обсуждения, да и только. Его слова подействовали на меня, как удар под дых. Разозлившись, я вспылил вслед за Миллером. — А самого Лео спросить ты не собирался? — тыкнув в Арчи пальцем, я добавил: — Почему не спросил, что он думает обо мне, прежде чем предпринимать такие действия? Откинув мою руку, Миллер ответил: — Ты просто совершенно его не знаешь! — Я опешил. — Лео всегда был сам себе на уме, его невозможно было понять. Он часто поступал так, что противоречил сам себе. Сегодня он такой, а завтра он другой, — Арчи вздохнул. — Неужели ты не замечал, какой он манипулятор? Я не ответил. — Лео иногда сам не осознаёт, что его действия могут нести для него негативные последствия. И дело даже не в том, как он вёл себя в алкогольном опьянении, — снова вернув себе самообладание, Арчи уже спокойнее договорил: — Дело в манере его общения. По нему никогда нельзя было сказать, приятен ему тот или иной человек. Я всегда думал, что мы с ним просто не сошлись характерами и поэтому между нами происходят стычки. Но только после нескольких ситуаций, в которых он выказывал вслух подозрение, что я питаю к нему не дружеские чувства, я понял, что именно не так. Всё дело в том, что он никогда не высказывал мне своё недовольство прямо, — на этих словах я уловил, как в глазах Миллера вспыхнуло искреннее негодование. — Мы ругались, да. Но он никогда не пытался со мной нормально поговорить, дабы понять причину моих поступков. Поэтому и стал накручивать себя, думая, что я в него просто влюблён, — Арчи скривился. — Идиот. — Даже если так, — не стал спорить я. — Какое это имеет отношение ко мне? Миллер тут же ответил: — Непосредственное. В разговорах о тебе Лео чаще всего отмалчивался, либо делал скучающий вид, — выдержав короткую паузу, он уже увереннее продолжил: — Но, если бы он с самого начала обозначил свою к тебе симпатию и тем более не стал от нас всех скрывать, что состоит с тобой в отношениях, никаких проблем бы не было. Удивительно, но впервые со словами Арчи я был искренне согласен. Я до последнего не хотел скрывать наши отношения, но позволил Лео уговорить себя это сделать. Сколько бы я ни пытался донести до него то, что его опасения неоправданны и меня мало волнует то, что обо мне будут говорить или писать, он всё равно был непреклонен. И даже в наш последний разговор перед расставанием, когда я было убедил его в том, что пора прекратить прятаться, он не дал мне чёткого ответа. Я чувствовал, как в тот момент он вновь провёл между нами черту, доказывающую, что он продолжал во всём сомневаться. Это меня угнетало. Поэтому и на вопрос о манипуляциях Лео я отвечать не стал. Ибо подсознательно понимал, что они имели место быть. Он пользовался моей перед ним слабостью… — Лео говорил тебе что-то обо мне после того, как его нашли? — решил я всё же перейти к важному, волнующему меня вопросу. Ведь изначально именно за этим я к Арчи и шёл. Чтобы понять, есть ли у меня ещё шанс на то, что Голдберг согласится со мной поговорить. — Я обещал, что не буду говорить с кем-либо о том, о чём мы говорим с ним один на один, — неожиданно стойко отозвался Миллер. — Поэтому я не могу тебе ничего ответить. — Хорошо… — помрачнев, отозвался я. — Но могу я хотя бы узнать, согласен он со мной поговорить? Арчи скрестил на груди руки. — О чём? — надменно. У меня чуть не задёргался глаз. — О нас, — с нажимом. Это показательное превосходство просто выводило меня из себя. — А что между вами? — Миллер будто намеренно давил на больное. — Я думал, что ты уже всё решил. Разве нет? Ещё немного, и, казалось, я не выдержу. Так сильно хотелось убрать эту самодовольную ухмылку с лица напротив. — Не ты ли его бросил? — краешки губ Арчи дёрнулись в еле уловимой улыбке. Мне пришлось приложить немалую долю сил на то, чтобы не дать ему в глаз. Насилием ничего не решить — я это уже прекрасно усвоил. Именно поэтому, стерпев, я позволил Арчи глумиться, зная, что тогда мои усилия будут вознаграждены. — Я не должен был это делать и понимаю, что виноват, — отозвался я сдержанно. — На тот момент… — мне не хотелось оправдываться, но и иного выбора, кроме как сказать правду, я не видел. — Я был не в себе, — Миллер моментально сменил ухмылку на сосредоточенность. — Кое-что произошло в моей семье и поэтому я не смог рационально оценить ситуацию. И я признаю, что поступил как… истеричка. Я ожидал, что Арчи начнёт с наслаждением мусолить эту тему, говоря, что всегда считал меня именно таким. То, что он и его друзья знают о моих проблемах с психикой, было для меня не ново. Но он не стал. Вместо этого, он спокойно уточнил: — Что именно случилось? Однако на этот вопрос отвечать я не собирался. — Это не имеет значения, — увидев скептицизм в глазах напротив, я попытался сменить тему: — Передай ему, что я очень сожалею и хочу с ним поговорить, — мои плечи поникли, будто на те навалился тяжёлый груз, — пожалуйста. Арчи смерил меня долгим взглядом, прежде чем отвести тот в сторону и ответить: — Я спрошу, но ничего не обещаю. Я медленно и облегчённо выдохнул. Впервые я был благодарен Миллеру. — Спасибо, — произнёс я и тут же спросил: — Как он? Арчи вздохнул. Скрестив руки на груди, он, продолжая смотреть на поле и наворачивающих круги ребят, ответил: — Стабильно тревожно, — поймав на моём лице желание узнать больше, он неуверенно продолжил: — Мы не говорим с ним об этом и не обсуждаем случившееся, но… — Арчи стал выглядеть напряжённо: — Он боится быть на публике или общаться с посторонними, — кинув на меня беглый взгляд, парень скептично добавил: — Не смей об этом никому говорить, понял? Журналисты только и мечтают, чтобы выведать о Лео хоть что-нибудь, поэтому не вздумай где-то об этом распространяться. Нахмурившись, я ответил: — Я и не собирался. Новость о том, что Голдберг стал опасаться людей, хоть я и не подавал вида, меня расстроила. Внутреннее желание оберегать любимого человека продолжало во мне играть даже несмотря на то, что я сам был инициатором расставания. Наши с Лео разногласия в некоторых вопросах и даже факт того, что мы больше не вместе, всё равно не останавливали меня от навязчивого желания его защищать. Я хотел быть с ним рядом. Больше с Миллером мы не разговаривали. Ожидая хоть каких-то от него вестей, я пытался отвлечься мысленно на события, которые происходили со мной и моей семьёй. А происходило многое. Когда я стал всё чаще наблюдать появление неожиданно дорогих игрушек и девчачьих побрякушек у сестёр, то не смог это проигнорировать. Поднял эту тему с матушкой, которая, в свою очередь, требовала от меня не бросать учёбу и занятия спортом. На слова о том, что я не буду успевать работать, она лишь отмахивалась. Догадаться, что кто-то либо пообещал материальную поддержку, либо уже её оказывает, было несложно. И это просто чрезвычайно сильно вывело меня из себя. — ¿Por qué estás evitando responder?! — Мама показательно вздёрнула подбородок и начала расчёсывать волосы перед зеркалом в ванной, будто желая занять руки и сделать вид некой деятельности. — ¡Contesta, ¿de dónde sacaste el dinero?! Я был возмущён, ибо не мог даже мысли допустить, что она нашла себе ухажёра, у которого просит помощи. Или, ещё хуже, набрала на себя кредитов. — ¡Mamá?! — напирал я. — ¿Por qué no puedes simplemente confiar en mí y seguir estudiando?! — вспылила мама в ответ. — ¡Yo quiero lo mejor! — ¡Soy el hombre de esta familia! — я воскликнул. — ¡Y no permitiré que alguien ajeno resuelva nuestros problemas, ¡mucho menos los que afectan a mis hermanas! Стоило мне договорить, как послышались шепотки со стороны лестницы. Обернувшись, я успел поймать тут же спрятавшиеся за перилами личики девочек. — Марш в комнату! — крикнула им мать по-английски. Откинув расчёску, она выбежала из ванны и забежала на кухню. Стоило мне зайти за ней следом, и та обернулась, смерив меня грозным взглядом. — ¡No te atrevas a levantar la voz contra mí! — она тыкнула в мою сторону пальцем. — Puede que seas el único hombre en esta familia, pero aún yo soy tu madre, — протараторила она на одном дыхании. Последние слова действительно слегка сбили с меня спесь. Понимая, что перегнул, я смиренно кивнул и буркнул под нос извинение. Кричать на маму не было моей привычкой. — Solo dime, ¿de dónde planeas sacar el dinero para un examen completo para Flora?, — примирительно попросил я. — Tengo derecho a saber. Повисла угнетающая тишина. Надежда на то, что мама не берёт деньги на стороне, с каждым мгновением таяла у меня на глазах. Я догадывался, что она набирается храбрости, чтобы признаться в том, что за моей спиной она нашла себе удобный денежный мешок. Для меня это станет ударом. Ведь подобный способ улучшения нашего материального положения был для меня просто-напросто унизительным и непростительным. Я даже представить себе не мог, что она пойдёт на такое только для того, чтобы облегчить мне жизнь и позволить продолжать обучение. Тем более желая от меня это утаить. — Как же ты на него похож, — вновь перейдя на английский, неожиданно со вздохом произнесла мать. — На кого? — не понял я. — На моего отца, — смиренно ответила она, — такой же упёртый. Она обернулась к кухонной тумбе и, достав оттуда блокнот, открыла его и протянула мне. Моим глазам предстал неизвестный номер телефона, явно выведенный на листе маминой рукой. — Что это? — Его номер, — я поражённо расширил глаза. — Можешь позвонить и узнать, откуда у меня деньги. Отойдя к столу, мама присела на стул и отвернулась. Она выглядела обиженной и явно оскорблённой, отчего я моментально ощутил внутренний всплеск вины. — Ты же говорила, что не поддерживаешь общение с дедом. Откуда тогда у тебя его номер? — поинтересовался я тише. Мама снова вздохнула. Было видно, что ей тяжело об этом говорить. Зная только, что она порвала с ним связи по личным причинам, я и понятия не имел, какие у неё по-настоящему отношения с родственниками с той стороны. Мне было неизвестно, как именно принял дед её решение прекратить общение, ведь сам никогда не рвался к нему или к ней с расспросами. В воспоминаниях сохранились какие-то мимолётные отрывки, в которых мы общались по телефону. Я помнил гнусавый и басистый голос с хрипотцой, всегда вставляющий в разговоре какие-то слова на турецком. Помнил дедов смех и вопросы о том, каких успехов я добиваюсь в школе и спорте. Каким именно образом наши пути разошлись, я помнил плохо. Всё это время мне казалось, что обо мне просто забыли, и поэтому, привыкший, что моё существование важно только матери и сёстрам, я быстро с этим смирился. Но теперь… Я ни в чём не был уверен. — Прежде чем я всё тебе расскажу, ты должен понять, что всё, что я делала, было только из лучших побуждений и ради тебя, — замолчав, она указала мне рукой на стул рядом. Дождавшись, когда я сяду за стол вместе с ней, она продолжила: — Ты мой сын и я никогда не хотела для тебя зла, — её голос стал на тон ниже, — правда. — Почему ты говоришь так, словно планируешь рассказать какую-то страшную тайну? — я не хотел иронизировать, но это была естественная реакция от ощущения какой-то надвигающейся истины, что может мне не понравится. Мама перевела на меня взгляд. — Я никогда не прекращала общение с твоим дедом, но намеренно держала тебя от него в стороне. Я ошеломлённо замер. — Почему? — вырвалось из меня тут же. — Потому что он мечтал о наследнике, — призналась наконец мать. — У него были серьёзные проблемы со здоровьем, и он долгое время не мог иметь детей. В Стамбуле он является не последним человеком, и посему для окружающих факт, что у него долгое время не было полноценной семьи, являлся странным и неестественным, — мама поникла. — Потом он познакомился с твоей бабушкой, и они поженились. Она никогда не была человеком робкого десятка и поэтому довольно быстро, хоть и не без труда, влилась в отцовскую иерархию. — Это было сложно? — удивился я. Мама вскинула брови. — Конечно, — она пожала плечами, словно то, что она сказала является самим собой разумеющимся. — Пока мужчина строит свою империю и делает деньги, стараясь обеспечить всю свою семью, женщина занимается домом, детьми и прислуживает родителям мужа, — на этих словах мама нахмурилась. — Это было самое сложное, так как по её же словам, твоя прабабка не принимала её в качестве невестки и всячески ею помыкала, когда отца не было дома. В очередной раз тяжело вздохнув, мама повернулась, всмотревшись в мои глаза. На этот раз, будто отринув грусть, она улыбнулась. — Я не могу жаловаться или говорить, что ко мне относились плохо, — продолжила она свой рассказ. — Отец хотел сына для того, чтобы он продолжил его дело, но получил дочь. Тем не менее, так как я была долгожданным ребёнком, он очень сильно меня любил и чуть ли на руках не носил. Однако… — улыбка на мамином лице медленно стала меркнуть, — я не оправдала его ожиданий. Характером я пошла в мать и поэтому, когда он начал заговаривать о том, что мне придётся в будущем выйти замуж за человека, которого выберет он сам, я воспротивилась. — Я понимающе кивнул, ибо помнил что-то подобное из маминых рассказов. — Чем старше я становилась и чем ближе подходило моё совершеннолетие, тем чаще он поднимал тему о моём замужестве. Тогда в полемику с ним начала вступать и мама, которая была на моей стороне и не хотела выдавать единственную дочь за какого-то богатого, но неизвестного мужчину, — она иронично хмыкнула. — В итоге так они решение и не нашли, поругавшись. Мама забрала меня на свою родину, а отец время от времени пытался вернуть нас назад. Потом, когда твоя бабушка умерла, а я встретила твоего отца, — мама снова улыбнулась. — Я тяжело переживала потерю, поэтому, почувствовав себя хоть кому-то нужной, быстро бросилась в этот омут с головой. Ну, а что было дальше, ты и сам знаешь. За столом повисла напряжённая тишина. Я не нервничал и не злился на мать за то, что она не рассказывала мне такие подробности, но всё равно был слегка ошарашен обрушившейся на меня информацией. Стоило всё это хорошенько переварить. — Родился ты, — расслышал я ласковое спустя короткое время, — и, естественно, об этом узнал твой дед. Он был счастлив как никогда, ведь ты не только стал его долгожданным наследником, но и оправдал все возложенные на тебя ожидания. — Мама неуверенно пожала плечами, поведя слегка головой в сторону. — Точнее… Почти все. — Ты держала меня от него в стороне из-за моего характера? — подумал я. Мама отрицательно покачала головой. — Нет, — она усмехнулась, — как раз характером ты весь пошёл в него. Ему даже нравилась твоя вспыльчивость. Он всегда говорил, что ты растёшь настоящим мужчиной со стальным стержнем. — Тогда что было причиной? Я снова встретился с неуверенным взглядом напротив. — Я боялась, что если ты примешь дедовское наследие, то тебя постигнет та же участь, что и меня, — она скромно, но болезненно улыбнулась. — Тебе пришлось бы жениться, ибо таковы правила. Отведя глаза в сторону, я почувствовал, как резко меня накрыло осознание. Так вот оно что… Дело было в моей ориентации. — Дед не знает, что я такой, какой есть, — не спрашивая, произнёс я утвердительно. И, тем не менее, мама всё равно кивнула на мои слова, таким образом соглашаясь. — Почему ты ему не рассказала? — Потому что боялась, что это будет не только ударом для него, но и принесёт тебе проблем в будущем. Как бы то ни было, ты единственный человек в его роду, который по всем завещаниям должен получить в наследство его бизнес и прибыль от него. — А ты? — удивился я. Мама ответила с неизменной улыбкой. — А я лишилась всего после того, как связалась с бедным парнем из свободной страны, — заметив мой скептицизм, мама рассмеялась. — Думаешь, что я вру? Несмотря на то, что твой дед души во мне не чаял, я, по его мнению, его предала. К тебе или девочкам подобное, конечно же, не относится. Вас он горячо любит и поэтому прислал денег, стоило мне у него лишь попросить. От подобной правды мне легче не стало. — Я должен с ним поговорить, — недолго поразмыслив, пришёл я к такому выводу, — и обсудить все важные моменты. — Чего именно ты хочешь? Мама, в отличие от меня, была не слишком уверена в моём решении. — Хочу расставить всё по своим местам, — ответил я. — Закончить эпопею с вашей враждой и понять, чего он хочет именно от меня. На это мама ничего не ответила, хотя и показала всем видом, что не вполне довольна. Она всё ещё переживала, что дед разочаруется во мне, стоит тому узнать о том, что я гей. Но именно в этом я признаваться не планировал, желая просто понять, каковы условия он захочет мне поставить. Никто не знал наверняка, чего именно он на самом деле от меня ждёт. Может, вариант с женитьбой и плодовитостью его уже давно не волнует. Кто знает, может он просто не хочет, чтобы погорело дело всей его жизни, и он только и мечтает, дабы кому-нибудь его передать и уйти на долгожданную пенсию. Поэтому я не стал оттягивать этот момент. При первых же лучах турецкого солнца и полуночи, наступившей в Нью-Йорке, я позвонил на сохранённый номер.

***

the lion

Очередное утро для меня началось не с качественного кофе, — которого, в общем, в санатории и не найти, — и даже не с тишины и лучей весеннего солнца. Оно началось для меня неожиданно неприятно, с примесью раздражающих обоняние женских духов. — Что ты тут забыла? Поморщившись, я открыл глаза и тут же встретился с зелёными глазами напротив. Возмутившись, что моё желание не контактировать с родственниками без ведомой на то причины проигнорировали, я сразу выпустил шипы. Мама сидела прямо напротив моей кровати. Её обычно распущенные и уложенные в локоны волосы сейчас были по стандарту, которого та придерживалась весь последний месяц, убраны в небрежный пучок. Лишь пара прядок обрамляли её ненакрашенное лицо. Не изменяла она себе и в выборе одежды: снова брючный костюм чёрного цвета, такого же цвета матовые туфли на невысоком каблуке. Ни в ушах, ни на шее и даже на пальцах не было ни одного украшения. Только обручальное кольцо. Видимо, она считала, что таким образом демонстрирует свою передо мной вину. Я же, напротив, считал это обычной показухой. — Мы не виделись целых две недели, — произнесла мама смиренным, тихим голосом, — я хотела узнать, как ты поживаешь. Поднимаясь на руках, я подтянулся и облокотился спиной о прикроватную спинку. Убрав с лица запутавшиеся за ночь волосы, я усмехнулся: — Забавно это слышать, — я бросил на Элис острый взгляд, — учитывая, что раньше ты могла мне не звонить месяцами. Женщина тут же скривилась, как от пощёчины. — Лео, — начала она со страданием в голосе, — я ведь не знала раньше, что ты… Я её перебил: — Что? — с иронией. — Что я нормальный, хотя ты считала иначе? — Да нет же… — попыталась оправдаться мать, — просто раньше я думала, что в большинстве наших ссор ты просто хочешь мне насолить. Я и не думала… Я закатил глаза и тяжело вздохнул. Отмахнувшись от матери, ибо считал, что в продолжении разговора не было смысла, я начал подниматься с постели. Однако, не успел я сделать и шагу, как она перехватила меня за локоть, чем сильно меня разозлила. — Не убегай, — заметив, как я напрягся, она быстро убрала руку, — давай нормально поговорим. Как мать с сыном. Я всплеснул руками и ошалело рассмеялся. — Ну ничего себе! — искренне веселился я. — Вспомнила, что я твой сын! Всё же встав с постели, я направился в ванную комнату, когда услышал брошенное в спину: — Я об этом и не забывала! — прозвучало предельно уверенное. Я снова со скептицизмом обернулся. — Послушай… — она стала заламывать нервно руки, явно пытаясь подобрать слова, — всё не так просто, как ты думаешь. Я правда перед тобой виновата и в очередной раз, — она подчеркнула, — прошу у тебя прощения. Но и ты должен меня понять! Я… — она запнулась, — я же… — Что? — я вздёрнул бровь. — Ты серьёзно хочешь придумать себе достоверное оправдание? — скрестив руки на груди, я полностью к ней повернулся. — Что бы ни случилось, ты должна была быть на моей стороне, — упрекнул я её раздражённо, — но ты была чуть ли не первой, кто от меня отвернулся. Только проснулся, а уже дико устал. Плечи мои поникли, а дышать стало тяжелее. Несмотря на то, что я мог спокойно озвучивать свои мысли, касающиеся моего правдивого мнения по поводу родителей, я всё равно испытывал глубоко запрятанную жалость. Но не к ним. А к себе. — Уходи и больше не приходи без предупреждения, — не дожидаясь очередных попыток оправдаться, потребовал я. Не смотря больше на мать, я развернулся и зашёл в ванную, почти сразу заперев дверь и подойдя к раковине. Уперевшись в неё руками, я попытался восстановить дыхание и ускорившееся от нервного разговора сердцебиение. Только, когда послышался звук захлопнутой входной в палату двери, я облегчённо выдохнул и начал умываться прохладной водой. Это был не первый наш с ней разговор и, я уверен, не последний. Несмотря на то, что Элис выглядела искренней и говорила, стараясь подбирать слова, я всё равно с трудом мог ей верить. Я ещё хорошо помнил, как она опозорила меня перед Микаэлем. Сначала перед братом у меня дома, а потом уже на семейном, с мамой Фишера, ужине. Помнил, как она поддерживала разговоры с ничего не значащими, так называемыми «подругами» обо мне на отцовских банкетах. Будто боясь пасть перед ними лицом, она улыбалась и язвила с ними на одном уровне, говоря за моей спиной обо мне же гадости. Как такое простить, я не имел представления. Всё, что касалось Элис и её злобы на меня как на нестандартную личность, вызывало во мне тошноту и отвращение. Мне не хотелось не то, что говорить с ней о наших разногласиях, но и банально её видеть. Одно её появление могло испортить мне настроение на весь следующий день. Но потом, благо, пришёл Арчи и неожиданно смог мне его снова поднять, помогая забыть об утреннем недоразумении. Правда, причина для радости казалась мне глупой и безответственной, ведь я уже давно принял решение и не планировал его так просто менять. — Лео, это детский сад, — возмущался Миллер, видя, как я довольно улыбаюсь, — тебе же хочется быть с ним и всё такое, — он взмахнул руками. — Чего ты тянешь? Или… — сузив глаза, ехидно бросил мой собеседник, — специально хочешь его помучить? Я усмехнулся. — Нет, — ответил я. — Тогда чего ты такой радостный? А вот на этот вопрос я ничего не ответил. Мне не хотелось самому себе признаваться в том, что я чувствую всплеск счастья от того, что Микаэль так сильно хочет встречи, что аж сам пришёл к своему недругу, поэтому и Миллеру ничего не говорил. Я лелеял это светлое чувство глубоко внутри себя. Маленький, израненный Лео нежился в этих наконец-то пробившихся через тяжёлые тучи из проблем, лучах. — Лео? Я вскинул голову. Улыбчивый парнишка по имени Никки предстал перед моими глазами. Являющийся членом персонала, он время от времени составлял мне компанию на прогулках, которые я возобновил совсем недавно, или просто подходил узнать о моём самочувствии. — Как дела? — неизменно поинтересовался он. — Тебе комфортно? Ничего не нужно? То, как ласково он со мной разговаривал вводило меня каждый раз в смятение. Как бросали и в краску взгляды без единой корыстной в глазах искры. Он был очень дружелюбен и участлив, отчего я не до конца мог понять, является ли это его собственными качествами или те были выработаны с годами на такой профессии. Всё же он был единственным, кто был в санатории так ко мне внимателен. — Всё хорошо, — опустив неловко взгляд, произнёс я. На улице была приятная, солнечная погода. Мы с Арчи сидели на одной из уличных лавочек, наслаждаясь предвесенним теплом. Укутанный в несколько слоёв одежды, я не мёрз и чувствовал себя просто прекрасно. — Если что-то понадобится, то ты знаешь где меня искать, — прежде чем уйти, произнёс Никки. Посмотрев тому в удаляющуюся спину, я почти сразу услышал, как только он отошёл на достаточное расстояние: — Прекрасно, — прозвучало саркастичное, — даже при таких обстоятельствах и в таком специфичном месте нашёл себе поклонника. Нахмурив брови, я смерил Миллера скептичным взглядом. — Не выдумывай, — бросил я. Арчи фыркнул. — Ты, как всегда, не видишь дальше своего носа. Вспыхнув, я вновь отвернулся. Притянув к себе ноги, которые также устроил на лавке, я обнял себя за колени и спрятал в них же лицо. — Ну и что ты решил-то в итоге? — спустя недолгую паузу, вновь возобновил разговор Миллер. — Что мне сказать Фишеру, если он снова объявится? Я вздохнул. Конечно, мне очень хотелось с ним увидеться. Почему-то, казалось, он не стал бы отталкивать меня после всех случившихся событий. Однако, было одно очень важное «Но». То, что не давало мне покоя и смущало, отчего я и не хотел этой самой с ним встречи. Именно это я и озвучил другу, считая, что полностью прав: — Арчи, я уже не тот Лео, которым был до нашего с ним расставания, — голос мой был приглушён из-за одежды и позы, в которой я говорил. — Даже если я соглашусь на разговор, и мы попробуем снова… Я боюсь, он очень быстро это поймёт и снова захочет уйти, — я медленно вскинул взгляд, встречаясь со светло-карим напротив, — во второй раз я этого не переживу. Миллер понимающе кивнул. И следом бросил: — Значит, «нет»? — Значит, «нет», — вторил ему я.

***

the wolf

Когда при следующей встречи с Миллером на мой вопрос я получил отрицательный кивок головой, то внутри меня в одночасье что-то с треском разорвалось. Не зная, как справиться с очевидным отказом, я не смог скрыть собственное смятение и промелькнувшее разочарование, которое уловил даже Арчи. Мне не хотелось выглядеть перед ним слабым, но в данном случае я об этом даже не думал. Всё моё существо вопило о боли, которую принёс мне его ответ. Нет. Мне ответили «нет». В тот день я впервые за много лет напился. Не придумав ничего лучше, как унять душевную боль и тоску по парню, которому сам же разбил сердце, я пошёл в первый попавшийся на улице бар. Пил до тех пор, пока в глазах не стало двоиться. Это был опрометчивый поступок. Как минимум потому, что организм, не привыкший к такому виду приключений, достаточно быстро дал сбой. Ноги заплетались, а голова кружилась. Внутри же меня был самый настоящий пожар из чувств, который унять не возможно было ни слезами, ни криками. На чужие попытки со мной поговорить я реагировал остро и агрессивно. Чуть не устроив драку, я достаточно быстро был вышвырнут на улицу. Мне повезло, что я напился до той кондиции, когда кулаками размахивать было невозможно. Будь я немного трезвее, то точно бы устроил мордобой, после которого загремел бы если не в полицию, то в больницу. Ни того, ни другого мне было не нужно. Однако до общаги я добраться сам был не в состоянии и только по этой причине позвонил человеку, который избегал меня не меньше, чем Лео. Я позвонил Андреасу. Друг взял трубку только с третьей попытки. Раздражённый, он бросил, что занят и потребовал говорить быстрее. Когда же он понял, что я вдрызг пьян, он почти сразу сменил раздражение на смирение и потребовал его ждать. Выбора у меня так и так не было, поэтому я съехал спиной по стенке бара и присел, прикрыв глаза. Андреас же добрался до меня достаточно быстро. Щёлкая пальцами возле моей головы, а после пытаясь меня растормошить, ибо я реагировал заторможенно, он с кряхтением поднял меня на ноги. В тот момент я даже ему сочувствовал, ведь несмотря на собственную невменяемость, мозг мой не отключился окончательно, и я понимал, как тяжело ему было со мной управиться. Всё же не пушинкой был. — Какого чёрта ты так надрался?! — возмущался Андреас. Благо, до общежития идти было недалеко. Стоило мне узнать ответ от Миллера, я, наплевав на занятия, ушёл прямо посреди учебного дня и наткнулся на тот самый бар спустя лишь один квартал. — Он не хочет меня видеть, — признался я поникшим голосом. — Кто? — уточнил друг, бросив на меня раздражённый взгляд. Двигаясь в сторону необходимой улицы, он то и дело останавливался, давая себе передышку. — Лео? — Да. Цокнув языком, Андреас отозвался: — А ты что думал, что он при первой возможности тебе на шею кинется?! Даже сквозь пьяную дымку, я чувствовал, как сильно взвинчен друг. И понимал, что он имеет полное право на меня злиться. Мы ведь так нормально и не поговорили. Пустив всё на самотёк, я решил, что так даже лучше. Не было ни сил, ни желания разбираться ещё и с лучшим другом, когда вокруг и без того начиналась какая-то вакханалия. Сейчас же я об этом очень сильно жалел. Я не должен был так поступать. Тем более с Андреасом. Человеком, который никогда меня не бросал и поддерживал несмотря на мой тяжёлый характер. Я молчал всё то время, пока он тащил меня сначала до необходимого здания, а после поднимался вместе со мной на наш с ним общий этаж. Заговорил только тогда, когда с горем пополам найдя в моих брюках ключи от комнаты, Андреас завёл меня внутрь и бросил на постель. Выглядел он при этом выдохшимся и вспотевшим, будто не человека тащил, а мешок с камнями. — Я такое ничтожество, — бросил я разочаровано, стоило другу развернуться, дабы скорее уйти. Как только же до его слуха дошли мои слова, он повторно замер, удивлённо обернувшись. — Хреновый друг и хреновый партнёр. После ситуации с Матео, я был уверен, что исправился. Думал, что если сразу обозначу необходимые правила, то тогда у нас всё будет хорошо… — я замолчал, почувствовав, как к горлу подступил ком. — Но снова ошибся. Андреас тяжело вздохнул, а я уткнулся лицом в подушку. Прикрыл глаза, почувствовав, как к ним подступает влага. — Хочу как лучше, — тише произнёс я, — а делаю только хуже. Как бы ни старался, всё равно всё порчу. — Не преувеличивай, — не стал всё же уходить от разговора Андреас. — Ты и так слишком многое на себя взваливаешь. Нет ничего удивительного в том, что ты совершаешь ошибки, — он аккуратно присел на край постели, — никто не идеален. Глупо шмыгнув носом, я, боле не желая что-то утаивать от друга, честно признался: — Но я искренне хотел таким для него стать, — Андреас перевёл на меня взгляд. — Он же такой… — я начал подбирать слова, — необыкновенный. А его глаза, — мои губы тронула еле уловимая улыбка, — когда в глаза ему тогда на поле впервые посмотрел, то сразу же в них и утонул. Никогда не верил в любовь с первого взгляда, пока сам с этим не столкнулся. Андреас понимающе хмыкнул. — И я, дурак, так ему ни разу в этом и не признался, — улыбка медленно стала таять, — ни разу не сказал вслух, как сильно его полюбил. Первая, несдержанная слеза впиталась в подушку. Взгляд же мой приковался к противоположной стене. Больше не было сил казаться сильным и в себе уверенным. Больше не хотелось притворяться всё контролирующим. — М-да, братан, — заметив моё состояние, усмехнулся Андреас, — что бы ты, да рыдал из-за парня… Никогда бы не поверил в такое, если бы сам не увидел. Я кинул на друга хмурый взгляд. Его веселье мне было непонятно и вызывало исключительно вопросы. — Микаэль, — продолжил он, — не надо пытаться быть идеальным, — он пожал плечами. — Ты должен просто быть собой. В ответ я скептично произнёс: — Настоящий я ужасен, — друг покачал головой, явно со мной не соглашаясь. — Если бы я всегда был собой, то давно бы попал в тюрьму. Андреас рассмеялся. — Да я же не об этом, — стукнув пальцем себя по голове, указывая, он объяснился: — Я про то, что тебе следует уже примириться со своими демонами, а не прятать их за тысячью замками. Какой прок от этого? — он вопросительно развёл руки в стороны. — В конце концов, Лео имел право знать, с кем связывается. Я был с ним согласен. Говорить же о том, что именно этот важный шаг я и хотел сделать в наших с Голдбергом отношениях, я не стал. Теперь это было неважно, ведь самое страшное уже случилось. Андреас тоже задумчиво молчал. Представив, как, наверное, тяжело ему сейчас со мной говорить об объекте своей симпатии в подобном ключе, я почувствовал себя ещё хуже и хотел было уже извиниться за свой пьяный бред, как вдруг услышал: — Ты не ничтожество, — друг смиренно опустил голову, сложив пальцы в замок, — и не ужасен. Никто из нас не выбирает, кем родиться, — он снова посмотрел мне в глаза, кинув взгляд из-под упавшей кучерявой на лоб чёлки, — но каждый из нас ответственен за то, кем в конечном итоге мы станем. Ты не виноват в том, что оступился. Главное, чтобы ты признавал свои ошибки и пытался их исправить. — Я не знаю, как, — произнёс я отчаянно. — Он не даёт мне и шанса. Андреас скептично вскинул бровь: — Ты должен понимать, что сделал ему больно и поступил несправедливо. — Я с этим и не спорю. — Чтобы получить шанс, надо его сначала заслужить, — друг хмыкнул. — Вместо того, чтобы напиваться и опускать руки, покажи ему, что готов и дальше за него бороться. Здесь он был прав. В очередной раз поведясь на собственных эмоциях, я дал слабину и поступил опрометчиво. Не стоило пить, но… Отчасти в этом был и свой плюс: я наконец-то смог нормально поговорить с лучшим другом. — Андреас? — вновь подал я голос, стоило мне понять, что разговор наш зашёл в тупик. Встретившись с зелёными глазами напротив, я продолжил: — Прости меня, — приподнявшись на постели, я протёр глаза, убирая с них окончательно влагу, — я был ужасным другом. Послышался смешок. Зелёные глаза дружелюбно блеснули. — Я тоже виноват, — признался он в ответ, — не надо было утаивать, что Лео мне симпатичен. Мои губы снова растянулись в скромной улыбке. С подобным спорить не было смысла, как не было смысла это и обсуждать. Ничего уже нельзя было исправить. Но мы могли хотя бы двигаться дальше, отпустив уже наконец-то прошлые обиды. — В любом случае, — Андреас хлопнул меня по плечу, — он выбрал тебя, а не кого-то другого. Поэтому возьми себя в руки и прекрати распускать нюни. Он поднялся на ноги. Подойдя к двери, он заключительно произнёс, прежде чем уйти: — Будь собой и дай самому Лео решать, хочет он снова быть с тобой или нет. Не поступай с ним как с Матео. Раздался хлопок двери. Я же упал обратно головой на подушку. Прикрыв руками лицо, я тяжело и медленно вздохнул. Ибо не понимал… Как быть собой и одновременно не поступать как ревнивый, сходящий с ума от чувств собственник? Это ведь то, что всегда было в моей крови. Однако, было и то, в чём я был с Андреасом солидарен. Я должен продолжать бороться. И сделать что угодно, чтобы дать понять, что готов для Лео на всё. Даже бросить ему к ногам целый мир.