Golden boy

the lion

Прошло чуть больше месяца, когда ко мне пожаловал иной участник развернувшихся со мной событий. Участник, которого в любом произведении или спектакле назвали бы «закадровым». Старший брат Лилиана — Клео Бенар. Взрослый, статный мужчина лишь отдалённо напоминал своего младшего брата. В отличие от Лилиана, Клео был выше и шире в плечах. Волосы его были светло-русого оттенка и коротко подстрижены, уложены на манер типичного офисного работника. На первое впечатление… безобидный. Однако, встретившись с ним впервые взглядом, я почувствовал, как меня передёрнуло. Причиной же являлся оттенок его глаз. Такой же серо-голубой, как у моего похитителя, и с холодным подтоном. Взгляд же, сосредоточенный на мне, был острым и проницательный. Он говорил со мной мягким тоном, просящим прощения за свою невнимательность по отношению к Лилу и неспособность ему помешать, но голос был больше механическим, будто принадлежащим роботу, нежели человеку. Я не знал, в чём крылась причина: в том, что он со мной неискренен, или же дело было в привычке. Прекрасно зная не только сложную судьбу этих братьев, но и столкнувшись с ней воочию, я бы сослался скорее на второй вариант. Каждый справляется с болью по-своему. Лилиан, вот, не справился и сломался. Клео же ушёл полностью в работу, отчего и стал походить больше на машину. Извинения его я принял. Я много кого не желал прощать, как и поддерживать контакт. Но Клео Бенар не входил в этот список. Да, он недосмотрел за братом. Да, оставил его справляться с горем в одиночку. И тем не менее, я ставил себя на его место и не мог найти ответа, как бы поступил сам. Возможно, так же. Может, и как-то иначе. Гадать же над этим долго я не хотел, как и продолжать терпеть этот до боли знакомый цвет направленных на меня глаз. Клео явно хотел поведать мне что-то о Лилиане, что я почувствовал в его речах, но быстро остановился, когда понял, что я не желаю слушать. Я всё ещё с трудом справлялся со всем, что напоминало мне о времени, проведённом в запертой квартире. Поэтому узнавать, какие обстоят дела с человеком, заковавшим меня в цепи, я пока не был готов. Сидя у себя в палате, я читал книги или изучал пропущенный учебный материал. Собственными стараниями я был отгорожен от всего, что могло бы вызвать у меня стресс. Психолог, который работал со мной, был против такого способа борьбы. Он считал, что я обязан был пережить скопившуюся в себе боль, а не запирать её под тысячью замками глубоко внутри. Обязывал меня выходить на прогулки чаще, чем пару раз в неделю, дабы окончательно не потерять связь с реальностью; мягко просил найти себе знакомых на территории самого санатория и общаться не только с Миллером. И если сначала я противился, то, в конце концов, сдался под таким напором. Отчасти я и сам не хотел становиться слишком нелюдимым и посему старался перекидываться парочкой фраз с тем же Никки. С ним было легко, ведь тот никогда не настаивал на чём-то большем. Был максимально тактичен и не донимал меня лишний раз, если видел, что я был не расположен к общению. Именно к нему я обращался, когда дочитывал очередную книгу и просил его передать просьбу моим родителям о необходимости достать для меня почитать что-то новое. Никки же был не знатоком литературы, но неплохо разбирался в комиксах, которые в последствии советовал. Я сам не заметил, как стал по отношению к нему более открытым. Обсуждал с ним прочитанного «Дэдпула» или обсуждал фильмы Марвел, к которым ранее был равнодушен. Хотя и знал о них, благодаря младшему брату, что всей душой любил Железного человека из-за собственной любви к робототехнике. Чем больше я с ним сближался, тем свободнее начинал себя чувствовать. Стал чаще улыбаться и глупо хихикать, когда в общей столовой за завтраком замечал его среди персонала и ловил его смешные гримасы. Просил составить компанию на вечернем показе кино в кинозале. С ним мне не было скучно смотреть даже старомодный чёрно-белый фильм о любви, ведь тот почти из любой сцены мог сделать целую комедию одной своей репликой. Чувство юмора у него было отменное. И всё же… Стоило наступить вечеру, а мне остаться в собственной комнате одному, как неизбежная реальность накатывала на меня с новой силой. Реальность же была такова: сколько бы я ни пытался отвлекаться и искать утешения на стороне, внутри я всегда неуловимо сравнивал Никки с Микой. Сравнивал и понимал, что что-то… не так. Делать же я это начал неосознанно и, возможно, частично по вине Арчи. Только из-за него и его недвусмысленных намёков на то, что медбрат мне симпатизирует, я стал смотреть на него немного иначе. Никки был симпатичным. У него были выразительные карие глаза и на вид мягкая, густая каштановая шевелюра. Улыбка его всегда была притягательной, широкой и яркой, привлекающей к себе инстинктивно долгий взгляд. Он был чуть ниже Микаэля и худощав, отчего больше походил по комплекции на Миллера. Но это не умаляло его привлекательности. Типаж был довольно для меня обычным, но именно в этом и крылась его особенность. О том, кого он предпочитает в романтическом плане, я не имел ни малейшего понятия. Спрашивать же о таком я считал нетактичным, хотя сам и не мог скрыть из-за собственной известности, что предпочитаю мужчин. Мне было любопытно, но я это скрывал. Возможно, эта загадка мне даже импонировала и подсознательно я хотел оставаться в неведении, дабы не рушить построенный в голове воздушный замок. Я не возлагал каких-то серьёзных надежд на наше общение, поэтому и не хотел что-то менять. Пугали же меня не только предполагаемые перемены, но и внутренняя борьба с самим собой. Из раза в раз я корил себя за сравнение. Глаза красивые, карий оттенок глубокий и напоминал молочный шоколад, но всё же это был не тот осколок стекла, что так глубоко засел мне в душу. Тон кожи походил на мой собственный, хотя и имел тёплый подтон. Тёплый, да, но недостаточно. Когда мы оставались с ним наедине и тот отвлекался на очередной принесённый по моей просьбе комикс, — некоторые из которых, к слову, тяжело было достать, — я наблюдал за ним краем глаза. Рассматривал его расслабленное, погружённое в чтение лицо и руки, перелистывающие страницы. Мне не хватало физического тепла. Ещё находясь в заточении, я заметил, что привык к ненавязчивым к себе касаниям. Сам не заметил, как стал тосковать по крепким объятиям, в которых чувствовалась безопасность и обещание защиты; по ласковому поглаживанию щеки, которое было пропитано такой нежностью, что невольно можно было бы и растаять, как мороженое на солнце. В один из таких моментов я и подумал о поцелуе. Засмотрелся на губы, что в последствии было замечено их владельцем. Парнишка отвлёкся лишь на секунду, но не смог вернуться к чтению, заострив на мне внимательный взгляд. Прошли ещё пара долгих секунд, когда я почувствовал на своих губах чужое горячее дыхание. Я не предпринимал никаких шагов. Не делал ровным счётом ничего, но всё равно подтолкнул себя же к тем переменам, к которым, оказалось, был не готов. Испугавшись, я отпрянул, а медбрат начал судорожно просить у меня прощения за свою несдержанность и глупость. Причитал о том, что, очевидно, неправильно меня понял и быстро ушёл, сославшись, что тому необходимо работать. Я остался в одиночестве с раскиданными вокруг себя комиксами, совершенно обескураженный и расстроенный. Чего я так испугался? В голове же, как назло, всплывал образ Микаэля и его полные довольства глаза, смотрящие на меня в полумраке лабораторной. То, с какой благодарностью и аккуратностью он целовал меня, узнав, что для меня это впервые. Неужели причина была в этом? Мне не хотелось разделять этот интимный момент с кем-то другим? Я долго думал об этом и пришёл к выводу, что подсознательно чувствую себя предателем. Тогда-то я и понял, откуда взялась эта дурацкая причина сравнивать Никки с Микаэлем. Всё дело было в собственной преданности к человеку, с которым я уже порвал. В реальности всё так и было. Мы больше не вместе. Но вот как объяснить это сердцу… Я не знал. Всё хуже делал и Арчи, что будто решил заделаться мне личной свахой. — А дальше что? Мы сидели под одним из сладко пахнущих деревьев, которое, вслед за распустившейся листвой, покрылось некрупными бело-жёлтыми цветами. Расстелив услужливо предложенный медсестрой плед, мы ели на нём виноград и клубнику, параллельно запивая всё это дело купленным в автомате ненатуральным, но чертовски вкусным холодным чаем. — Ничего, — закинув сладкий плод в рот, буркнул я, — не стал я его целовать. — Лео, ты дурак? — Арчи, в отличие от меня, фрукты ел редко, ибо был полностью сосредоточен на разговоре, от которого ещё немного, и меня начнёт воротить. — Я думал, он тебе нравится. Я состроил неуверенную мину. — Ну, он хороший… Симпатичный. — Но? — Миллер вскинул бровь. Я вздохнул. — Не знаю, — пожал я плечами, — вроде нет никаких «но». — Тогда в чём проблема? — Арчи негодовал. — Симпатичный и хороший. Список положительных качеств, конечно, скудный, — сыронизировал он, — но всё же куда лучше, чем можно было ожидать. Я хотел было воспротивиться его словам, ибо считал совершенно иначе и хорошего в Никки наблюдал куда больше, чем озвучил, но не успел, так как неподалёку зазвонил телефон. Стоящий поодаль от нас один из моих личных охранников, достал из карман строгих брюк смартфон и ответил на звонок. Через мгновение он протянул тот мне со словами, что со мной хочет поговорить Эллиот. Я удовлетворённо вздохнул, вслед за чем согласно кивнул, беря в руки телефон. До этого самого момента я с горем пополам, через истерики и скандалы, заставил телохранителей уведомлять меня о личностях звонящих, ибо ранее те просто совали мне телефон в руку и требовали говорить. Отказы же они никогда не принимали, отчего донимали вплоть до того, что я через силу таки брал телефон и начинал разговор. Чаще всего звонила мать или отец. Изредка со мной хотела говорить Софи. Я отказывал всем, некоторым из которых даже не отвечал, сразу вешая трубку. Позже отец всё же смиловался надо мной, когда врачи, и психолог в частности, настояли не нервировать меня таким образом. Меня же поведение семьи совсем не удивляло. Вместо того, чтобы найти ко мне подход и получить расположение, они, как и ранее, шли лёгким путём. Путём давления. Единственный же, с кем я согласен был говорить, не учитывая Арчи, был мой младший брат. Хотя и с ним общение для меня давалось с трудом. Проблема не касалась меня лично или того, что со мной приключилось. Она касалась моего разрываемого вечно сердца, стоило мне услышать: — Когда мы увидимся? — голос брата был поникшим и явно усталым. Мне пришлось подавить вздох отчаяния. — Скоро, малыш, — пытался я его убедить. Но безрезультатно. — Ты так говоришь уже второй месяц, — воспротивился мальчик. — Лео, я скучаю и мне плохо без тебя, — совсем по-взрослому обозначил он свою претензию. — Я тоже скучаю, — к глазам стала подступать несдержанная влага, — и мне тоже плохо без тебя. — Тогда почему мы не можем видеться? — искренне не понимал Эллиот. К горлу подступил ком. Я с трудом сдержал всхлип, когда ответил: — Мне нужно поправиться, — Арчи, что до этого момента молча сидел и наблюдал за разворачивающимся перед ним разговором, недовольно цокнул. Ему, как и мне самому, не нравилась формулировка. Ведь ни он, ни я не считали меня больным. Но таковым меня обозначили сами родители и не позволяли видеться с младшим братом, боясь, что я могу нанести младшему травму. Тот факт, что разлука между нами, возможно, делает ему хуже, они не рассматривали. — Ты же не болеешь заразной болезнью! — чуть повысив голос, воскликнул Эллиот. — Почему я не могу тебя увидеть?! Почему они не дают мне тебя увидеть?! Мальчишка вот-вот, и перешёл бы на слёзы, но затих. На фоне же послышались взволнованные голоса, спрашивающие у Эллиота о том, что случилось и почему он кричал. Я не успел в ответ и слова вставить, как звонок завершился и послышались монотонные гудки. В груди моментально разверзлась дыра. — Отвратительно, — выплюнул Арчи, стоило мне отдать телефон телохранителю. — Как они могут запрещать вам общаться? Поникнув головой, я притянул к себе ноги и обхватил крепко колени, уткнув в них подбородок. Есть больше не хотелось. Хотелось курить. — Может, они и правы, — я попытался сделать расслабленный вид, будто меня происходящее беспокоит не так сильно, как на самом деле. — Вдруг у меня случится приступ, как тогда в машине. Эллиота наверняка это испугает. Миллер неодобрительно хмыкнул. — Глупости. С чего бы у тебя должен случиться приступ перед братом? — Я скосил на друга вопросительный взгляд. — Тогда ты только-только вышел из заточения, — начал объясняться Арчи, — и был нестабилен и подавлен. Родители тебя просто довели до точки кипения. Я не думаю, что с Эллиотом у тебя случилось бы что-то подобное. Я тяжело вздохнул и снова отвернулся. Сквозь листву пробивались лучи тёплого солнца, что мягко, но метко резали по глазам. Прикрыв веки, я отдался полностью духу природы, дабы отпустить себя и не забивать дальше голову волнующей меня темой. Я не видел причин, чтобы спорить с Миллером. Его позиция была мне понятна и частично я был с ней даже согласен. Но и родителей понять я мог тоже. Эллиот слишком чувствительный мальчик и легко замыкался в себе, если происходило что-то его травмирующее. Мне было жаль его, и я правда скучал, но всё же не мог себе позволить поступать опрометчиво. Только не с ним.

***

С Никки всё стало сложно. Он стал более неловким в общении, что невозможно было не заметить. Явно избегал меня, если у того выпадала возможность, и меня это неприятно ранило. Я не хотел поддаваться подобным эмоциям, но всё же небольшая обида во мне присутствовала. Меня кололо понимание, что, очевидно, имея ко мне лёгкую симпатию, он не мог продолжать со мной обычное, дружеское общение. С одной стороны, я мог его понять, но с другой… я считал, что имел хотя бы право на прямой разговор. Так я и томился этими мучимыми мыслями несколько дней, пока не осознал кое-что важное. То, чего я старался избегать ранее. Действий. Что мешает мне подойти к нему первым и спросить всё напрямую? Почему не пытаюсь подловить его на том, что парень меня избегает? В конце концов, что бы он там себе ни надумал, подобное поведение со мной, хотя бы как с пациентом, — неприемлемо. Возможно, я поступал эгоистично, считая, что могу надавить на него, как на специалиста санатория, ибо до этого общался с ним больше как с обычным парнишкой, не обращая внимание на его белый халат. И всё же… Хотелось, будто назло, неизвестно кем придуманной моральной системе пойти наперекор и сделать по-своему. Нагло? Ну и пусть. Могу себе позволить… иногда. Набравшись смелости и убедив себя, что ничего страшного не случится, если я с ним просто расставлю все точки на «i», я таки остановился в самый последний момент. Неожиданная догадка о возможном развитии данного диалога заставила меня притормозить и снова подумать. А что, если… Что, если мне ещё раз попробовать? Обычный разговор всё-таки мало что изменит. Скорее всего, даже если мы и поговорим по душам, и тот поймёт, что меня избегать не нужно, я больше не заполучу второго шанса. Правда, вслед за этим вставал иной вопрос: действительно ли я его хочу? Глупое тело и глубокое одиночество требовали получить хоть какой-то чужой ласки. Ласки и одобрения. То, в чём я нуждался почти всю свою жизнь и в чём нуждался до сих пор. После случившегося с Лилианом я, конечно, стал более недоверчив к окружающим и меня мало кто привлекал. Но всё же… Разве Никки мне совсем не симпатичен? Казалось, что он мне нравится. То была не влюблённость и бабочки в животе не порхали, но на физическом уровне меня вполне всё устраивало. Плохо ли будет, если я просто попробую с ним… что-то? Просто обозначу, что не планирую ничего серьёзного, дабы не давать ложных надежд. Откажет, тогда можно и расслабиться. Если же согласится… Идя по коридору санатория к основному залу, где чаще обитал сам Никки, я нервно оглядывался и то и дело вытирал о спортивные брюки потеющие ладони. Чем меньше расстояние между мной и ним становилось, тем больше я ощущал, как сердце усиливает свой ритм. Оно стучало так громко и так быстро, что грудь ходила ходуном и останься я в полной тишине, то точно бы услышал его звук. К волнению перед смущающим разговором постепенно прибавлялся страх. Страх, но чего? Того, что мне предстоит обсуждать подобную щепетильную тему или что если он согласится, то мне придётся его, как минимум, поцеловать? Стоило мне подумать о поцелуе, как губы тут же загорелись огнём, и я осознал, что кусал их всё то время, что шёл. Прекратив те истязать, я слизнул пару выступивших капелек крови и обернулся, взглянув на идущих по пятам телохранителей. Делать подобное при них не было никакого желания, поэтому нужно будет предупредить их и о том, что я хочу поговорить с медбратом наедине. В конце концов, в моей палате они же оставляли меня со специалистами одного. Наверняка не станут и в этот раз спорить. Когда Никки таки появился на горизонте, я окончательно растерял всю свою уверенность. Тем не менее, не подавая вида, я сжимал только нервно рукава своего худи, пока всё ближе подходил к парню. Тот заметил меня не сразу, что и позволило мне его поймать, не дав и шанса от меня ускользнуть. Подойдя тому со спины, я негромко его позвал: — Никки? Парнишка вздрогнул и обернулся. — Лео? — его взгляд потеплел, но выражение лица всё равно выдавало некую скованность. — Что-то случилось? Тебе что-то нужно? — Нет, я… — я сглотнул. — Точнее, да. Мы можем поговорить? Вот теперь Никки нахмурился. Было видно, что он не понимал до конца, чего я от него хочу. — Конечно. Замявшись на мгновение, я кинул взгляд Никки за плечо, почти сразу поймав заинтересованный взгляд стоящей за стойкой медсестры, разбирающей документы. — Наедине, — попросил я тише, посмотрев на парня умоляюще из-под упавшей на глаза чёлки. Медбрат вскинул брови. Выдержав короткую паузу и так же обернувшись на девушку, он таки согласно кивнул и более одобряюще бросил: — Да, конечно, — он поманил меня за собой, — идём. Долго идти не пришлось. Дойдя до первого же процедурного кабинета, он открыл дверь ключом и приглашающе передо мной ту отворил. Я же, прежде чем зайти, обернулся и потребовал у телохранителей нам не мешать. К моей радости, они и не настаивали. — Я тебя слушаю, — уже менее расслабленно заговорил Никки. Скорее всего, теперь он понял, какую именно тему я хотел с ним обсудить. Я набрал в грудь побольше воздуха. — Никки, я… — однако слова, как назло, от волнения разбегались и не хотели собираться в цельные предложения. — Ты меня избегаешь? Стоило вопросу слететь с моих губ, как тотчас захотелось дать себе по лбу. Ну что за идиотизм?! Теперь он будет думать, что я пришёл к нему с претензиями! Правда, в отличие от меня, парень не растерялся. — Я не хотел так открыто это делать, — извиняющимся тоном произнёс он, — просто мне показалось, что будет правильным держать с тобой дистанцию. Всё же… — Никки неловко повёл плечами и начал тереть сзади шею, — я сделал неуместный жест. Я думал, что тебе будет неприятно со мной видеться какое-то время. От такой непрошибаемой прямолинейности и открытости, мне в тот же миг стало не по себе. Медбрат оказался даже лучше, чем я думал. Он не за себя переживал, а за меня… — Мне нужно извиниться перед тобой, — наконец взяв себя в руки, ответил ему я, — прости, что поставил в неловкое положение. На самом деле… — Тебе не нужно извиняться! — неожиданно резко перебил меня он. — Это я поступил опрометчиво и непрофессионально! Всё-таки ты не просто симпатичный парень, — кажется, на этих словах Никки даже покраснел, — но и пациент. Я думаю, что ты даже правильно поступил, что не ответил. Теперь я стоял и молчал, будто набрав в рот воды. Как же теперь сказать ему, что я, на самом-то деле, не думал его отталкивать… В груди неприятно кольнуло. Сердце вновь забилось чаще, а перед глазами всплыло до боли знакомое, приносящие муки от счастливых воспоминаний, лицо. Я резко мотнул головой, зажмурив глаза. С ним покончено! Как ты не понимаешь?! Такой я ему не нужен! Снова открыв глаза, я встретился с беспокоящимся взглядом напротив. — Я не был против, — сказал я уверенно, наблюдая, как карие глаза удивлённо заискрились, — просто… Мне сложно сейчас… Тем более, после того… Несмотря на чистосердечное признание и убедительный тон, я всё равно начал запинаться, не представляя, как объяснить собственное состояние. Но и то, оказалось, было не нужно. Никки понял меня без лишних слов. — Не волнуйся, — он вскинул ладони вверх в примирительном жесте, — ты не должен мне ничего объяснять. Я понимаю, что поторопился, хотя с тобой этого не стоило делать. На лице моём моментально появилась благодарная улыбка. Понимая, что терзаться мыслями и загадками больше нет причин, я всё же поинтересовался: — Ты не против, если… мы пока побудем друзьями? — и снова я хотел дать себе по лбу. — В смысле, не друзьями, а… — я удручённо вздохнул. — В общем, мы можем не торопиться? Делать всё постепенно… — Конечно, — Никки широко улыбнулся, отчего и в груди моей окончательно отлегло. — Я не буду напирать. Чуть склонив голову набок, он внимательно посмотрел мне в глаза, явно ожидая, что я скажу что-то ещё. К щекам от такого пристального взгляда прилил румянец. Сердце же забежало вновь, когда в голову пришла иная, но также немного неловкая просьба: — Я могу… тебя обнять? Ответа не последовало. Зато последовало то, о чём я и спросил. Руки мягко, без грубости или излишней силы, обхватили меня. В нос тут же ударил запах медикаментов и пробивающихся сквозь них еле уловимый аромат геля для душа, принадлежащего парню. Справившись с собственной растерянностью, я таки обнял Никки в ответ, прикрыв глаза и прижавшись щекой к чужому плечу. Прислушался к собственным ощущениям, дабы дать тем оценку и понять, получил ли я того, что хотел. Получил, однозначно. Но испытал ли я от этого облегчение? Ни капли. От этого мгновенно я растерял всё желание продолжать сие действо и мягко отстранился. Стараясь не показать виду, что расстроен, я не преминул поблагодарить медбрата за объятия и, получив в ответ, что могу обращаться к нему за ними в любой момент, тихо выскользнул из процедурной. Замерев в коридоре, я обернулся, уставившись на закрытую позади дверь, и вздохнул. Ощущение, что произошедшее является чем-то неправильным, ныло где-то внутри. Сжимая и разжимая кулаки, я еле как держался, чтобы не дать волю слезам от безысходности. Кинув беглый взгляд в сторону и найдя дверцу, ведущую в туалет, я направился прямиком туда. Заметив, что телохранители разговорились с одной из медсестёр рядом с кофейным автоматом, благополучно попивая напиток, я решил, что могу ненадолго скрыться с их глаз. Мне не нужно было много времени, чтобы прийти в себя. Однако… Я, как и всегда, не учёл, что судьба может в очередной раз сыграть со мной злую шутку. Но прекрасно это понял, стоило мне зайти в уборную и столкнуться с зашедшим вслед за мной явно посторонним человеком.

***

the wolf

Поездка в Стамбул высосала из меня все силы, но позволила наконец окончательно взять себя в руки. Полёт до Турции из Штатов занял у меня больше десяти часов. После меня встретил личный водитель деда, который без лишних эмоций представился и отвёз меня до виллы. За время поездки на автомобиле я смог собраться с мыслями, хоть то и давалось мне с трудом. Я готовился к тому, что сразу после встречи с родственником мне придётся решать важные вопросы. Но я ошибся. Когда ко мне вышел, широко расставив руки, смутно знакомый мужчина, я впал в лёгкое оцепенение. Конечно, благодаря матери, я видел фотографии с изображением не только её в молодости, но и всей её семьи. Но я всё равно был шокирован, ибо ожидал увидеть уже дряхлого старика, а не такого же роста, что и я, широкоплечего, в неплохой форме мужчину. У него были похожие по структуре на мои, завивающиеся на концах чёрные волосы с видимой проседью. Такой же оттенок кожи и, самое главное, что отпечаталось в моей памяти надолго… ясно-серые глаза. Точь-в-точь как глаза матери и мои собственные. В общем, одного взгляда на мужчину мне было достаточно, чтобы убедиться в правдивости слов мамы о том, что я пошёл в деда. Встретил же он меня с жаром и искренней радостью. Не успел я отпустить одну-единственную, взятую с собой сумку с минимум вещей, как оказался в его крепких объятиях. Смеясь в голос, он приветствовал меня и, отстранившись, начал осматривать, приговаривая, каким красавцем я вымахал. Слегка самодовольную приставку о том, что «видно, чья кровь оказалась сильней», я пропустил мимо ушей. Вместо ожидаемых важных дел, дед отправил меня отдыхать, перед этим подозвав, как я понял, прислуживающую им девушку. Совсем молодая особа, не поднимая глаз, провела меня до комнаты для гостей. Тихо прошелестев, что я могу в любой момент к ней обращаться по любой необходимости, она пожелала хорошего отдыха и ретировалась, оставив меня наедине. От представшего убранства я кое-как сдержался, чтобы не свистнуть. Посреди комнаты стояла широкая белоснежная кровать, явно уместившая бы на себе не одного и даже не двух человек. Под ногами был гладкий паркет из светлого дерева, с махровым, бежевым ковром. Справа же от кровати, как я убедился после, были панорамные окна. Найдя на прикроватной тумбочке пульт, я от любопытства нажал на первую попавшуюся кнопку, отчего висящие плотно шторы начали разъезжаться в стороны. Только благодаря этому я увидел, что за прозрачным стеклом обитает небольшая терраса. Посередине окон же находилась ведущая наружу дверца. От столь очевидной дороговизны, которой было пропитано всё вокруг, слегка шла кругом голова. Я старался не думать о том, что всё это время мать могла бы обитать в таком месте и жить без забот. Стоило сначала хорошенько разведать обстановку, прежде чем делать какие-то выводы. Приняв душ и отоспавшись, прежде чем спуститься вниз и снова встретиться с дедом, я столкнулся с новой проблемой. Точнее, это была даже не проблема, а слегка неловкая ситуация, которой я не смог избежать. Видимо, пока я спал, в помещение кто-то заходил и оставил для меня совершенно новый комплект одежды. Расправив всё это добро, я увидел свободную рубашку мягкого кроя с припиской явно дорогого бренда и точно такие же брюки. Рядом с моими потрёпанными кроссовками же стояли блестящие, совсем новенькие туфли. В горле встал ком, пока глазами я пробегал по оставленной рядом с одеждой запиской, адресованной мне. «Это подарок», — написано было на ней. Я не знал, как должен реагировать. С одной стороны, мне не было известно, какие здесь порядки и потому не мог знать наверняка, следует ли мне его принять, дабы не расстроить владельца дома, или всё же я мог поступить по-своему и отказаться. Мне не очень нравилось, что при первой же возможности мне пытались протолкнуть очень дорогие вещи, которые сам я пока не мог себе позволить. Некий намёк на нашу с матерью несостоятельность. Но и указать на это прямо я тоже не мог. В итоге я решил выбрать из двух зол самое меньшее и переодеться в подаренное. В голове не было и мысли, чтобы подсластить пилюлю и угодить деду, но и всё же отказаться я посчитал дурным тоном. Спустившись же вниз, я почти сразу расслышал шум, состоящий из разных голосов. Не понимая, что происходит, я вышел в гостиную, почти сразу столкнувшись с множеством неизвестных лиц. Говорящие на турецком языке, явно такие же состоятельные, как и дед, люди, заулыбавшись, начали меня приветствовать. Одна из женщин, что держала в руке бокал с вином, обратилась к моему деду приятельски «Джи», слегка протянув последнюю букву, сократив таким образом его полное имя — Джемаль. Коротко обменявшись репликами, дед таки подошёл ко мне и начал по очереди представлять мне своих гостей. Специально пригласив тех по такому важному случаю, как мой приезд, он называл мне ворох разных имён, половину из которых я забыл почти тут же. Хорошо запомнил только имя той женщины, Ханде, и её дочери, Эмине, потому что на знакомстве с ними дед мне подмигнул, отчего я в ответ только нахмурился. Невысокая девушка, которая явно была младше меня на несколько лет, смущённо поглядывала в мою сторону из-под опущенных густых ресниц и улыбалась, пока протягивала ладонь для мягкого рукопожатия. Догадаться, что вечер будет долгим, было несложно. Познакомившись на ужине с турецкой кухней, я рассказывал о своей жизни сначала в Мексике, а после и в Штатах, отвечая на чужие вопросы. Я отвечал кратко, стараясь не выдавать больше необходимого, параллельно беседуя с то и дело пытавшейся привлечь моё внимание Эмине. Будто намеренно усадив нас рядом друг с другом за стол, дед с одобрением поглядывал в нашу сторону, очевидно довольный происходящим. Я не выдавал недовольств, решив, что лучшим решением будет просто молча всё пережить. Я не видел ничего сложного в том, чтобы уделить внимание молодой турчанке, которая, как и моя мать когда-то, подходила к возрасту, когда планировали замужество. Подсознательно и также благодаря предупреждениям матери, я был к этому готов. Было только жаль немного саму девчушку, что после не раз приходила к нам в гости и кидала на меня, думая, что я не замечаю, взгляды восхищения. Видимо, не только моё происхождение, но и род деятельности в Штатах её интересовал не на шутку, на что указывало и её нескончаемое любопытство. Она интересовалась обо всём: об образовании на архитектурном; просила показать собственные эскизы и наброски зданий; расспрашивала об университете и о Фонде. Вопросов о футболе же было нескончаемое множество, на которые я неукоснительно и терпеливо отвечал, после чего услышал, что она бы очень хотела посмотреть на мою игру вживую. В тот момент в её глазах было так много надежды на то, что я сиюминутно приглашу её с собой в Америку, дабы устроить подобное свидание, что мне стало не по себе. После я почувствовал и совестливый укол, когда заметил, что вслед за моим тактичным молчанием девушка поникла и отвела растерянно взгляд. Вообще, ходить друг к другу в гости, как я понял, у них было обычным занятием. Разные личности приходили к нам, и сам дед не редко тащил меня с собой к кому-то в дом. Я довольно быстро устал от подобных похождений и бесконечного общения с близкими друзьями деда. Однако, прислушиваясь к чужим разговорам, я понял, что таким образом они не только поддерживали приятельские отношения, но и обсуждали деловые моменты. Таким образом я смог более-менее влиться в этот круговорот и позже напрямую подвести к цели моего приезда самого Джемаля. Тогда-то меня и ждало то, чего я ожидал в последнюю очередь. Услышав, что дед довольно серьёзно болен и может уйти в мир иной в любой момент, я опешил. Не представляя как реагировать на подобную новость, я не смог скрыть и разочарования, промелькнувшего в моих глазах. Дед понял меня без слов, сразу начав успокаивать, что принимает самое лучшее лечение и наблюдается у продвинутых врачей. Меня же подобное мало утешило. Стало больно, что, только-только получив возможность общаться с одним из своих родственников, я мог её уже вскоре потерять вновь. В груди колола обида не только на мать, которая держала меня так долго в стороне от близкого родственника, но и на себя, что глупо взрастил в себе безразличие, считая, что не нужен кому-то кроме матери и сестёр. Но мне пришлось быстро справиться с нахлынувшим горем, ибо дела не могли больше ждать. Передав мне всё, что я должен был знать, дед поведал мне о собственном бизнесе и связах с важными людьми, с большинством из которых я был уже знаком. Намекнул на свою подругу Ханде, как на личность, к которой я должен был присмотреться повнимательнее. Указал, что дружба с ней могла бы приумножить уже имеющийся капитал и также получить в жёны замечательную Эмине, что росла у него на глазах. Таким образом он заверял меня, что она приличная девушка без каких-либо явных недостатков. Красивая, прилежная и, самое главное, скромная и послушная. Я кивал головой, но в ответ ничего не говорил. Язык не поворачивался смертельно-больному деду вешать лапшу на уши о том, что я обязательно на ней женюсь. Но и прямо сказать, что она меня ни капли не интересует, я не мог. Поэтому и смолчал, таким образом дав понять, что я, как минимум, думаю об этом. Джемаль остался доволен и этим. Найти время, чтобы подумать о Лео, я не мог. Голова была забита множеством новой навалившейся на меня информации и делами, которые должен был успеть сделать до возвращения в Нью-Йорк. Разъезжая с дедом по юридическим конторам, я соглашался с последней его волей. Наблюдая за тем, как он подписывал завещание и подготавливал документы, чтобы передать мне правление бизнесом, я горько осознавал, какие серьёзные обязательства теперь лежат на моих плечах. За то время, что я узнал Джемаля, я понял, что он действительно был неплохим человеком. И, вопреки мнению матери, он уже давно остыл, не имея к ней претензий. Об этом он поведал мне одним из вечеров перед моим отъездом, почти что со слезами на глазах рассматривая фотографию мамы с сёстрами на моём смартфоне. Невозможно было злиться на мужчину просто за то, как он был воспитан и в каких кругах рос. Он лишь следовал установленным и привычным ему порядкам, которые отчасти мучали и его самого. Теперь я понимал, почему он так хотел детей и мечтал о встрече со мной. С самого детства видя и учась, что семья должна быть большая и состоятельная, он готовился, как и все, в будущем создать именно такую же. Когда же он понял, что это невозможно, то впал в отчаяние. Он не хотел отличаться от остальных и посему был доволен даже единственной дочерью, которую мечтал выдать замуж за самую лучшую партию. Но и та решила пойти ему наперекор, последовав зову собственного сердца. Всё это он рассказал мне сам, в итоге не сумев скрыть, что всё ещё лелеет надежду на воссоединение с ней. Но предупредил, что не желает, чтобы она делала это из жалости, и посему попросил, чтобы я не рассказывал ей о его состоянии. Мне пришлось дать обещание. Напоследок, перед тем как я ушёл на посадку в самолёт, он крепко обнял меня и в сердцах произнёс, что надеется в следующий раз встретить нас полным семейным составом. Я сказал, что сделаю всё, чтобы уговорить мать к нему приехать. Обратная дорога до дома была такой же долгой и не менее тяжёлой, ведь из солнечной страны, я возвращался во мрак собственной жизни. Жизни, которую я готовился исправлять всеми возможными способами. Я хотел увидеть Лео. Больше не желая оттягивать самое важное, — а именно нормальный, состоятельный с ним разговор, — я решил идти напролом. Разговор с Андреасом также положительно повлиял на меня. Слова о том, что я должен быть самим собой, засели глубоко в сердце. Я больше не хотел притворяться или стесняться себя, намереваясь боле не надевать привычную маску, а показать себя таким, каким был всегда: твердолобым, имеющим проблемы со слухом и агрессией, парнем. Да, я был не подарком. И, да, я сам от себя временами из-за этого уставал. Но раз уж решил возвращать Лео, то и скрывать свою натуру я больше не имел права. Он должен был понять, кто я есть, дабы окончательно решить: остаться со мной или послать ко всем чертям. Когда я оказался в стенах санатория, то первым делом удивился тому, как легко смог пройти мимо охраны. Один раз поинтересовавшись, к кому я пришёл в «гости», поймавшая в одном из коридоров медсестра повела меня в сторону стойки регистрации, дабы выдать мне пропуск. Понимая, что если назову ей имя Лео, то та, скорее всего, скажет, что к этому человеку посещение запрещено, я не придумал ничего лучше, кроме как прямо посреди пути незаметно свернуть на лестницу и побежать наверх. В тот момент я действовал на свой страх и риск, догадываясь, что теперь моё время шло на секунды. Скоро медсестра пойдёт либо меня искать, посчитав, что я заплутал, либо сразу к охране, дабы поймать постороннюю личность. Усложняли ситуацию и телохранители, которые, я был уверен, до сих пор охраняли Лео. Неожиданно мелькнувшая на верхнем этаже в коридоре русая, с отросшими белыми корнями, макушка заставила меня удивлённо замереть на месте. Прошла ещё мучительно долгая секунда, когда я понял, что это был Лео, зашедший в мужской туалет, находящийся неподалёку от лестничного пролёта. В тот же момент я стал искать глазами охрану, но вместо них увидел другого, такого же неуместного, как и я, здесь человека. С маской на лице, в кепке и плотной куртке, — хотя погода стояла уже неподходящая для такой одежды, — он зашёл за Голдбергом следом. Недолго думая, я ринулся за ним, подсознательно чувствуя витающую от него опасность. И оказался прав. Распахнув двери, я почти сразу увидел перепугано уткнувшегося в угол, почти сползшего на пол комнаты, Лео. Его глаза были широко распахнуты, грудь вздымалась от быстрого и тяжёлого дыхания, а взгляд был прикован к стоящему перед ним мужчине. Сам же неизвестный, протянув почти вплотную к Голдбергу, как я догадался, диктофон, беспорядочно задавал ему вопросы, касающиеся его похищения. Прошло ещё одно короткое мгновение, когда львёнок заметил моё присутствие. Голубые глаза прожгли меня своим отчаянием насквозь. Мне пришлось затолкать глубоко внутрь все свои всколыхнувшиеся чувства. Начиная от бесконечной нежности и заканчивая бушующей агрессией, которая проснулась от понимания, как сильно его испугал пробившийся к нему журналист. Хотелось перебить этому человеку хребет, но вместо этого я лишь воспользовался эффектом его неожиданности и, схватив за шкирку, вышвырнул его в коридор. Не удержав равновесия, мужчина упал на пол, а находящийся в его руке диктофон отскочил в сторону, разбившись о кафель. На шум моментально отреагировали безответственные телохранители, что почти сразу же разделились на группы: одни побежали ловить журналиста, другие же собирались скрутить меня самого. Я понимал, что те, не разбираясь, решат сейчас, что я такой же нарушитель, как и журналист. И будут правы. Я тяжко вздохнул, когда смиренно терпел хватания за плечи и заламывания рук за спиной. Не сопротивлялся, буркнув только, что те безответственные бездари, которые не выполняют свою работу, раз допустили такую критическую ситуацию. Ответа от них, естественно, никакого не последовало. Однако, последовало кое-что иное и к ним не относящееся. Впавший в панику, бедный Лео зарыдал в голос, при этом смотря на нас в упор. Этот ужасный возглас, что шёл у него прямо из груди, разрывал мне сердце. Знать, что ты, отчасти, виновен в чужой душевной боли, что мучает и тело, было просто невыносимо. От безысходности я обмяк в чужих руках и уже приготовился к тому, что меня вновь уведут подальше от Голдберга, когда услышал позади охраны голос: — Прекратите! — появившийся среди медицинского персонала парень вырвался вперёд. — Вы что, не видите, что пугаете его?! — указал он в сторону сгорбившегося и мучившегося от накрывшей его панической атаки Лео. — Ему нельзя наблюдать насилие! Телохранители заволновались, отчего я смог вырвать из захвата руки и, на свой страх и риск, сделать к Голдбергу шаг вперёд. Вместе со мной его сделал и отчасти спасший меня из плена парень. — Лео, всё хорошо, — произнёс он максимально дружеским тоном, — тебе нечего бояться. Он сделал было к нему ещё один шаг, но замер, стоило Голдбергу крупно вздрогнуть и сильнее вжаться в стену позади себя. Животный страх, подпитываемый наложенной на него травмой, не давал мальчишке включить голову. Он действовал исключительно на ощущениях, что я понял в момент, когда голубые глаза вновь приковались ко мне. Далее я действовал исключительно на тех же чувствах, догадавшись, что логика здесь проста. Может, он и не простил меня. И даже всё ещё ненавидит. Но знание, что я тот самый остов, на котором строится защита, плотно закрепилось в его голове. Я опередил медбрата, тем самым заставив его стоять в стороне. Наблюдая, что Лео не реагирует на меня так же, как на остальных, — с опаской, — он не стал вмешиваться. Я протянул к Голдбергу руку и произнёс лишь, казалось, самое для него главное: — Ты в безопасности, — тон же свой я не менял на намеренно тихий или ласковый, а говорил так, как делал это с ним всегда: уверенно и прямо, — иди ко мне. Уговоры не потребовались. Продолжая неконтролируемо вздрагивать, Лео трясущейся рукой потянулся к моей собственной. Когда же они соприкоснулись, он уже более уверенно сжал её и рванул вперёд, через мгновение оказываясь в моих объятиях. Я крепко сжал его в своих руках и прикрыл глаза. А после прошептал: — Больше тебя никто и никогда не обидит.