Golden boy

the wolf

Лео без проблем позволил довести себя до собственной комнаты. Правда, стоило панике отступить, а разуму очиститься, как тот почти сразу же отстранился. Запрыгнув на свою кровать, он отполз плотно к стенке и упёрся в неё спиной, подтянув к себе ноги. Обхватив те, он спрятал в коленях лицо. Я ждал того, что меня попросят уйти, и уже было приготовился требовать разговора с Голдбергом, но ожидания мои не оправдались. Тот самый, помешавший телохранителям, парень с бейджиком, на котором значилось «Никки Тейлор», в мягкой форме попросил не покидать комнату Лео до приезда его отца. Меня не напугали его слова и возможные последствия после приезда Голдберга-старшего. Возможность побыть с львёнком и даже вывести того на диалог была для меня превыше, чем всё остальное. Единственное, что отвращало всю ситуацию, — это телохранители. Очевидно, получив распоряжение не выпускать меня из виду, те остались в палате. Встав поодаль от меня и так, чтобы в случае моей попытки приблизиться к Лео остановить, они сверлили меня безэмоциональными взглядами. Как хорошо, что я человек не робкого десятка. Стесняться каких-то амбалов было не в моём характере. — Лео? — позвал я мальчишку, почти сразу получая реакцию в виде несдержанной дрожи. Он всё так же прятал лицо, но я был уверен, что разговори я его — и тот поднимет на меня свой взгляд. — До приезда Эдвардса Голдберга вам запрещено разговаривать с его сыном, — достаточно громко оповестил меня один из амбалов. Повернувшись к тройке телохранителей, я поражённо вскинул брови. Что-что, простите? — Что ещё мне запрещено? — с нескрываемой иронией уточнил я. На лицо лезла ехидная усмешка, но я её сдержал. — Приближаться или как-либо влиять на Лео Голдберга, — с непробиваемым спокойствием, проигнорировав сарказм в моём голосе, ответил мне всё тот же мужчина в костюме. Выдержав короткую паузу, я демонстративно повернулся к Лео, повторно его позвав по имени. Мальчишка сжал крепче свои колени, а телохранитель, неожиданно сделав ко мне шаг и встав напротив, произнёс: — Если вы не будете соблюдать приказ, нам придётся вывести вас из палаты. Я смерил того скептичным взглядом. Поднявшись с дивана, на котором до этого сидел, я выровнял плечи и уже было хотел дерзко ответить, что не позволю этого сделать, как позади мужчин раздалось тихое: — Не надо, — нежно-голубой взор был обращён на охрану. Телохранитель, что стоял передо мной, обернулся. — Лео, поговори со мной, — тут же воспользовался я моментом, понимая, что теперь могу заполучить его внимание. Однако, стоило его глазам, хоть и неуверенно, но соскользнуть с телохранителей на меня, как его тут же вновь загородил угрожающий мне мужчина. — На выход, — указал он вопреки словам мальчишки кивком головы на дверь. Вспышка ярости на мгновение заслонила обзор тёмно-красной пеленой, но почти тут же исчезла, взятая мной под контроль. Нельзя! — Я не уйду, — произнёс я стойко, мысленно готовясь к тому, что ещё секунда, и меня выведут силой. Но и этого не произошло, ибо вслед моим словам послышалось уже более громкое и недовольное: — Вы не слышали, что я сказал? — голос Голдберга был пропитан холодом. — Не трогайте его. — Это приказ вашего отца, — сухо отозвался один из ближе стоящих к постели амбалов. Лео резко выпрямился. Его лицо в миг преобразилось из раздражённого в откровенно злое. — Срать я хотел на его приказы! — рыкнул Лео, отчего даже тон его стал ниже и глубже. — Вы и так уже, считайте, уволены, — хмыкнул он, улыбнувшись неестественно одним краешком губ, — раз допустили чужое на меня посягательство. И не дожидаясь ответа, он спрыгнул с постели и указав на дверь рукой, приказал: — Сами валите, если не хотите, чтобы я и так усугубил ваше плачевное положение! — мужчины не сдвинулись с места, и тогда Голдберг хмыкнул. — Я считаю до трёх. Если к тому моменту вы не уйдёте, я завоплю во весь голос. Он скрестил руки на груди. Оказалось, что достаточно и этого. Не став дожидаться отсчёта, мужчины, как один, смиренно вышли из палаты, при этом выглядя явно не шибко довольно. Я мог бы позлорадствовать, но не стал, прекрасно понимая, что ситуация сейчас не подходящая. Стоило двери закрыться, как весь гнев на лице Лео растворился. Вместо него вновь появилась знакомая мне неуверенность и витающий в воздухе страх вместе с напряжением. Попятившись назад, он вернулся обратно на свою постель. — Львёнок… — Зачем ты снова пришёл?! — вздрогнув от произнесённого мной ласкового прозвища, резко оборвал меня Лео. Он повернулся ко мне спиной. Вновь выглядя предельно уязвимо, он, видимо, пытался всячески это от меня скрыть. — Я хочу с тобой поговорить. — О чём нам с тобой ещё разговаривать?! — чуть повернувшись, ударил он ладонью по постели. — Я же сказал, что ты можешь жить спокойно! Никто тебя в чём-либо обвинять не будет! Его слова заставили меня поражённо застыть. Осознание, что несмотря на уже достаточный срок, что мы знакомы, мы так и не узнали друг друга, будто ударило меня под дых. Телесная близость оказалась для нас важнее, чем душевная. И от этого становилось чертовски… больно. — Я совершенно об этом не волновался, — произнёс я удивлённо. — Если бы ты даже захотел, чтобы меня в чём-либо обвинили, я не стал бы сопротивляться. Совершенно наивная, детская растерянность возникла на осунувшемся бледном лицо. Но как быстро она появилась, так же быстро и исчезла. — Потому что я виноват, — договорил я смиренно. — Я же уже сказал… — начал было противиться Лео, но я не позволил тому договорить. Сделав на эмоциях шаг к кровати, отчего Голдберг вздрогнул и обернулся, я замер, поймав наконец его направленный на меня взгляд. — Что бы ты ни говорил, я сам так считаю, — я сжал кулаки, заметив, как нижняя губа мальчишки задрожала, — и даже если ты когда-нибудь простишь меня… Я сам не прощу себя никогда. Лео шумно выдохнул и шёпотом отозвался, не сводя с меня своих ясных глаз: — Ты не мог знать… Я согласно кивнул. — Не мог, — в горле образовался ком, — но я должен был поговорить с тобой и во всём разобраться, а не бросать так малодушно. Лео начал отрицательно мотать головой, параллельно прикрывая рот ладонью, будто сдерживая рвущиеся из него страдания. Такой его вид, сломленного и израненного, превращал моё сердце в ошмётки. Я бы и сам зарыдал, дай мне волю. Но я не мог. Должен был ради Голдберга оставаться сильным. — Я предал тебя, — однако, сдержать дрожи на этих словах я всё же не смог, — и мне очень жаль. Плечи Лео затряслись, вслед за чем послышался всхлип. Голдберг безмолвно заплакал, при этом всячески стараясь спрятать от меня своё лицо, лишь бы не дать увидеть такую явную в нём боль и слабость. В этот момент я так сильно хотел произнести свои слова любви, что грудь заполонило жаром. Всё моё естество тянулось к нему, подтверждая, как сильно я в нём нуждался и скучал. Но я не издал и звука, боясь, что только сделаю хуже. Я обязательно ему признаюсь в своих чувствах, но только тогда, когда этому будет сопутствовать ситуация. Сейчас же все мои признания могут показаться ему бессмысленным блефом и манипуляцией. — Пожалуйста, дай мне второй шанс, — попросил я немного тише и делая очередной шаг к Лео. На этот раз он не испугался. — Я не прошу о большем. Только позволь быть рядом… Опустившись на колени перед кроватью, я очень аккуратно протянул свою ладонь к руке мальчишки. Коснулся её на пробу, дабы понять, не перехожу ли границы и, не получив сопротивления, уже увереннее переплёл наши пальцы. Те била такая же неконтролируемая дрожь, что и всё остальное тело Голдберга. Заслонённый пеленой взгляд метнулся ко мне. — Не плачь, — сдерживая собственные душевные терзания, попросил я ласково, — я не достоин твоих слёз. Однако, вопреки моим словам, Голдберг зашёлся в рыданиях лишь сильнее. Ему потребовалось ещё пять минут, чтобы прийти в себя. Всё то время, что он безудержно плакал, я крепко держал его руку в своей, успокаивающе поглаживая большим пальцем тыльную сторону его руки. Ничего не говорил, молча наблюдая за чужой истерикой и терпеливо ждал, когда тому станет легче. Утерев слёзы свободной рукой, он перевёл взгляд чуть покрасневших от продолжительного плача глаз на наши сцепленные руки. Аккуратно вырвавшись из моего захвата, он тихо, но уверенно заговорил чуть гнусавым голосом: — Микаэль, я больше не тот Лео, которого ты знаешь, — он тяжко вздохнул, всё ещё пытаясь вернуть себе самообладание. — Во мне не осталось ничего того, что ты так любил… Он указал на себя, при этом выглядя так, будто его слова неопровержимая истина. — Я не смогу и не хочу возвращаться назад, к тому Лео, — признался он следом, — я просто чертовски от всего устал… Мне потребовалось взять всю свою волю в кулак, дабы не начать с жаром доказывать, как сильно Голдберг ошибался в своих суждениях. Хотелось рвать и метать, крича, каким невероятным человеком я его считал и буду считать. Но я сдержался, вместо этого произнеся: — Тебе не нужно возвращаться назад, — голубые глаза вновь вперились в мои собственные. — Я не хочу, чтобы ты притворялся тем, кем не являешься. Будь со мной честным. Это всё, чего я у тебя прошу. Внутренняя оболочка из камня постепенно разрушалась, давая волю всем тем диким зверям, мучающим мою душу, ринуться наружу. Боле не держа тех под замком, я позволил им править балом, осознав, что те не станут приносить Голдбергу вред. Вместо этого они склоняли перед ним головы, признавая своё смирение. — Давай начнём всё сначала, — попросил я, — узнаем друг друга по-новому. Лео открыл было рот, чтобы что-то ответить, но не успел, прерванный влетевшим в помещение Эдвардсом. Не сдвинувшись с места, я обернулся, почти сразу же сталкиваясь с пылающими глазами мужчины. — Немедленно отойди от моего сына, — приказным тоном рявкнул он. На этот раз я сопротивляться не стал. Получив то, что хотел, я боле не желал волновать мальчика тяжёлыми разговорами, надеясь, что он сам даст мне в будущем свой ответ. Сделав несколько шагов в сторону, я остановился рядом с диваном. — Полиция уже в пути, — угрожающе бросил Эдвардс в мою сторону, — на этот раз не отвертишься. Я пожал плечами, смиренно присев. Меня совсем не пугала ни полиция, ни сам Голдберг-старший. Всё, что меня волновало, — это Лео и его состояние, которое я не хотел усугублять спорами. — Он ничего не сделал, — неожиданно резко подал он голос, тем самым привлекая внимание отца к себе, — наоборот, он помог мне! — Не смей его защищать, — не повышая голоса, тем не менее, требовательно приказал Эдвардс. — Мне плевать, что он сделал. Факт остаётся фактом: он пришёл сюда против твоей воли. Лео замялся лишь на короткое мгновение, почти сразу же взяв себя в руки: — Да, но, если бы он этого не сделал, кто знает, что бы со мной стало. В этот момент, как по указке, в помещение зашёл знакомый медбрат вместе с двумя копами. Они не стали церемониться и, явно находясь под влиянием Эдвардса Голдберга, сразу направились ко мне. Начиная доставать наручники под чужие пристальные взгляды, они в ожидании вытянули те вперёд, тем самым показав, что ждут моего беспрекословного подчинения. — Не смей этого делать! — раздалось грозное со стороны Лео. Взгляд его продолжал быть обращён на меня и замешкавшуюся полицию. Они не до конца понимали, стоит ли продолжать выполнять свою работу или дождаться прямого приказа. — Разве не ты хотел держаться от него подальше? — скептично уточнил Эдвардс. Его привычная холодная маска была на месте. — Да! — согласился Голдберг-младший. — Но это не значит, что я хочу посадить его в тюрьму по ложному обвинению! Мальчишка снова спрыгнул с кровати и неожиданно подбежал ко мне, вставая напротив. Отгородив меня от полиции, он произнёс: — Вместо того, чтобы ему угрожать, лучше бы спросил приставленную ко мне охрану, почему они допустили то, что ко мне приблизился посторонний. На лице Эдвардса, тем не менее, не дрогнул ни один мускул. Выдержав короткую паузу, во время которой его глаза продолжали блуждать по лицу воинственно настроенного сына, он таки бросил сухое «Ладно» и попросил полицию вывести меня за дверь и остаться там со мной до выяснения обстоятельств. Дальнейшие несколько часов я просто терпеливо ожидал завершения всего этого дурдома. Оставив журналиста, который незаконным путём пробрался к Лео и нарушил его покой, в участке, меня же отправили на свободу. Не став предъявлять похожего обвинения, полиция вкупе с холодно наблюдающим за мной Эдвардсом лишь вынесла мне предупреждение. Оказавшись на улице, я вздохнул и полез в карман за смартфоном. На дисплее высветилось восемь вечера, что означало, что на подготовку к парам и тренировке у меня осталось критически мало времени. И всё же… радости от получившегося разговора с Лео это не умаляло.

***

the lion

Я не знал, был ли это рок судьбы или обычное совпадение, но стоило мне решить дать шанс кому-то, кроме Микаэля, как тот возник передо мной каким-то волшебным образом. Жаль только, что я не в сказке. И жизнь моя не написанный кем-то спектакль. В реальности всё обстояло иначе: Микаэль просто оказался в нужное время, в нужном месте. И никакого волшебства в этом не было. Однако, прокручивая в голове всё, что случилось между мной и ним неделю назад, я не мог не усомниться в том, что всё это не случайность. Складывалось ощущение, будто надо мной издевались, либо кто-то свыше подавал мне знак, что принятое мною некогда решение по поводу Никки оказалось… неверным. В этом я сам начал постепенно убеждаться, когда внимание парня стало, может, ненавязчивым, но более откровенным. Он не приставал ко мне, нет. Но был в его общении со мной всегда будто какой-то подтекст. В брошенных фразах или его внимательных на меня взглядах читались немые вопросы и ожидание. Думать, что именно это было, не приходилось. Всё было понятно и так: он ждал, когда я в очередной раз сделаю шаг к нему навстречу и позволю что-то, что не позволял ранее. Радовало хотя бы то, что он не просил чего-то в открытую. Хотя и лёгкое раздражение от того, что чувствую его навязчивое ожидание, я всё же испытывал. Но виду не подавал. Хуже дела обстояли у меня с Фишером. Мне было неловко от того, какую сцену тому пришлось наблюдать. Мало того, что я впал в какую-то слепую истерику, так ещё и омерзительно разрыдался, давая ему увидеть меня в ещё более худшем виде. Впервые за последние месяцы, проведённые в санатории, я задумался о том, как выгляжу. Неумытое лицо, позабытое, что такое увлажняющий крем; опухшие от бесконечных кошмаров и недосыпов глаза с тёмными мешками под ними; сухие, искусанные в мясо губы и грязные, отросшие волосы с ярко белыми выраженными корнями — всё это наблюдал я в отражении зеркала. Потеряв прилично в весе и так и не сумев нормально поправиться, я выглядел как обезображенный скелет в куче мешковатой, на размер больше, одежды. От себя становилось тошно. Но ещё хуже становилось от мысли, что вся эта белиберда по поводу внешнего вида стала просыпаться исключительно из-за повторного появления в моей жизни Фишера. Больше всего я не хотел выглядеть перед ним слабым и беспомощным. — Уверен, что не хочешь вернуть свой натуральный цвет? — поинтересовался Арчи, вооружённый по моей просьбе купленной краской для волос. Я отрицательно мотнул головой. В воспоминаниях всё ещё хорошо всплывали чужие слова о красоте моих волос и о том, как жалко ту было терять. В ноздрях ненароком будто оказывался тошнотворный запах сигарет, перемешанный с отдушкой моющих средств, а перед лицом мелькали серо-голубые глаза, смотрящие с ненормальным обожанием. Стоит хотя бы раз вспомнить то, как я выглядел ранее, и сразу всплывал образ человека, навсегда отпечатавшегося на подкорке. Я пока не был готов встретиться в реальности с ужасом, что накрывал меня каждый раз, стоило увидеть мне Лилиана во снах. Миллер спорить, к счастью, не стал и неумело приступил к делу. Весь процесс, что он красил мои волосы в каштановый оттенок, он то и дело возмущался по поводу того, что я не захотел идти к нормальному стилисту. С горем пополам друг сделал необходимую от него работу, и уже спустя два с лишним часа на меня смотрело посвежевшее в зеркале лицо. Умывшись и приведя себя в порядок, я причесался и слегка уложил волосы, убрав отросшую чёлку себе за уши. Глаза из-за тёмного, непривычного оттенка волос стали будто ярче и выразительнее, отчего даже губы, потерявшие свою мягкость и красочность, приняли приятный, розоватый оттенок, напоминающий спелый персик. — Воу! — зайдя в палату в тот самый момент, когда Арчи бурчал себе под нос, что весь перепачкался в краске, воскликнул Никки. — Неожиданно, — чуть придя в себя от увиденного, широко улыбнулся он. Я улыбнулся ему в ответ. — А я лекарства принёс, — указал он на небольшой стаканчик с лежащими в нём таблетками. Жаль только, что прописанные мне снотворные хоть и усыпляли, но не помогали полностью избавиться от кошмаров. Приняв несколько пилюль и вернув стаканчик Никки, я благодарно кивнул. Арчи, заметив, что медбрат не торопится уходить, закатил глаза и засобирался домой. Смирившись, что руки будут в краске ещё несколько дней, он махнул мне рукой и играючи приподнял брови, самодовольно улыбнувшись. Одной этой гримасы хватило, чтобы понять, что он намекает мне на продолжительный вечер с дружелюбным парнишкой. Я так и не решился ему рассказать, что случилось со мной на досуге, и был уверен, что он точно обидится, когда вся эта информация просочится в СМИ. То, что это скоро случится, сомневаться не приходилось, ибо конфликт случился именно с журналистом. Но я всё равно нервничал и не знал, как этим делиться с Арчи, учитывая, что во всей этой заварухе принимал участие и Микаэль. — Тебе очень идёт, — произнёс Никки, подходя ближе и садясь на свободный стоящий недалеко от постели стул. — Чего вдруг решил преобразиться? Я еле сдержался, чтобы не нахмуриться. Я снова это чувствовал: странный, витающий подтекст. Вопрос был совершенно обычный, но ощутимый намёк, который в нём присутствовал, я не мог не заметить. Неужели он думает, что это всё из-за… него? Эх… Знал бы он, кто на самом деле виноват в моём желании привести себя в порядок, наверняка бы тут же во мне разочаровался, посчитав ветренным. — Надоело видеть белые корни, — тем не менее, не желая тешить чужое эго, ответил я спокойно. Никки кивнул, не выдав и толики возможного разочарования. Между нами повисла неловкая пауза, которую не решался никто из нас нарушить. По то и дело смыкающимся на переносице бровям, я догадался, что Никки решается на какой-то вопрос и мысленно приготовился, чтобы не выдать свои истинные по этому поводу чувства. Но выдержав ещё минутную паузу, тот так ничего и не сказал. Лишь пожелав спокойной ночи и как-то печально улыбнувшись, он вышел из комнаты. Из всех возможных догадок выигрышными были только две: его желание обсудить наше с ним сближение или недавнюю ситуацию, разыгравшуюся на его глазах. И если первое меня смущало, то второе по-настоящему пугало. Я совершенно не хотел говорить с ним не только о том, как чувствовал себя после столкновения с журналистом, но и обсуждать неожиданное появление Микаэля. Благодаря тем же СМИ уже ни для кого не был секрет, что я состоял с ним в отношениях, и я был уверен, что Никки тоже об этом знает. Посему и вопросы, которые должны были возникнуть в его голове, я хоть и ожидал, но совершенно не хотел слышать. Опустив голову на подушку и почувствовать сонливость, я прикрыл глаза. Перед ними почти сразу возник заставляющий сердце ускориться образ. Воспоминание о недолгих объятиях и забивающийся в нос, полюбившийся запах морской воды с горчинкой заставляли томно поджимать на ногах пальцы и замирать. Глупо было отрицать, как сильно я по этому скучал. Никто и никогда во мне не вызывал такую реакцию. Несмотря на мучающую тогда меня панику и истерику, я испытал настоящее благоговение, оказавшись в его руках. Привычное чувство тотальной безопасности и понимание, что больше не надо бояться или предпринимать какие-то действия, успокаивающей патокой разливались внутри. Звучит как сказка. В реальности ощущалось чем-то даже более невероятным и фантастическим. Однако вместе с этим накрывало и понимание, как легко я поддался, казалось, глубоко запрятанным чувствам. Разговор же между нами окончательно лишил меня равновесия. Видеть, как человек, к которому я всё ещё испытывал сильные чувства, тянется и просит дать шанс, было невыносимо. Глупое тело то и дело хотело подчиниться мучавшемуся, желавшему ответить согласием сердцу и кинуться в его объятия вновь. Хотелось неимоверно кричать о том, как я по нему скучал и мечтал, чтобы он был рядом. Но всё моментально разрушалось о правду, которая была сильнее чувств. Я разбитая в дребезги кукла, потерявшая весь свой шарм. Не было во мне желания бороться с собственной никчёмностью, отчего и моё нахождение рядом с таким целеустремлённым и сильным человеком, как Микаэль, заведомо обречено. Более того, как бы я ни старался убедить его в том, что не виню, всё же было то, что изменить невозможно, — я больше не мог ему доверять. Поэтому и подсознательно боялся того, что дай я ему согласие, и он, в конце концов во мне разочаровавшись, снова меня бросит. Но всё же… слова его о желании узнать по новой друг друга возвращали меня к моим внутренним баталиям вновь и вновь. И не знаю, что именно меня потянуло в итоге достать из-под матраса запрятанный, не так давно по моей же просьбе принесённый Арчи в тайне от всех телефон и открыть диалог с номером, что я давно выучил наизусть: всё же тоскующее по любимому сердце или совесть, кричащая, что Фишер, как и тот же Миллер, заслужил второй шанс. Гадать же над этим более не было смысла, как и вернуть всё назад. Ведь скромное, но так сильно пугающее «Я согласен» было уже отправлено и прочитано.

***

the wolf

Когда бесценное «Я согласен» от неизвестного номера высветилось на дисплее моего телефона, я сразу понял, кто является адресантом. Сердце моментально сделало кульбит от радости, а желание увидеть объект своей симпатии вмиг заслонило необходимость идти на учёбу или работу. Тут же позвонив одному из своих коллег и попросив выйти за меня на смену в кофейне, я, спустя полчаса уговоров получив согласие, торопливо засобирался в санаторий. Потратив на дорогу ещё полчаса своей жизни, запыхавшийся, я ввалился в холл и почти сразу столкнулся с уже знакомой медсестрой. Та, смерив меня взглядом полным холода, надменно поинтересовалась, к кому я пришёл, с акцентом добавив, что пропуск необходим, чтобы пройти дальше. Выдохнув, я первым делом решил перед ней извиниться и только потом назвал ей фамилию «Голдберг», хотя та и так уже, я был уверен, знала, к кому я пришёл. Услышав, что доступ мне разрешён, я не сдержал улыбки, понимая, что Лео, видимо, связался с отцом и предупредил о моих возможных посещениях. И если раньше я был в чёрном списке, то теперь моей фамилии там нет. Мне было, конечно, любопытно, как на подобное отреагировал Эдвардс, но всё же это было последнее, о чём я мог сейчас думать. Получив желанную карточку, я только услышал, что Лео находится сейчас в саду на прогулке сзади здания, как сразу же рванул в ту сторону. Сердце отбивало неровный ритм, а дыхание сбивалось от мысли что больше не придётся прятаться или получать его внимание обходными путями. Тоска, как и невероятное желание вновь оказаться рядом с ним, будоражили всё моё существо. Волнение, которое сопутствовало всем остальным эмоциям, заставляло лишь в беспокойстве сжимать и разжимать кулаки. Словно малолетняя девчонка, впервые получившая приглашение на свидание, я безудержно поправлял волосы и накинутую на себя расстёгнутую толстовку. Ладони потели, а держать кислород в лёгких становилось всё тяжелее. Когда же перед глазами появились стеклянные двери, ведущие на улицу, а за ними и раскинутый зелёный сад, я слегка притормозил, дабы взять себя в руки. Никогда бы не подумал, что буду так волноваться из-за встречи с кем-либо. Хотя, кого я обманываю… Это же не «кто-либо». Это Лео. Мой Лео. Несколько раз глубоко вдохнув, я таки вышел на улицу, почти сразу столкнувшись с витающим ароматом расцветшего в саду жасмина. На траву и ещё не распустившиеся цветочные кусты падали лучи яркого, согревающего солнца. Небольшое количество людей прохаживалось по витиеватым тропинкам, среди которых, как бы я ни искал, не было моего львёнка. Мне пришлось потратить ещё лишних десять минут на его поиски, пока взгляд не зацепился за сгорбленную, сидящую под одним из деревьев фигуру. Скрывшись в самом отдалённом месте сада, мальчишка в сером спортивном костюме, что, казалось, поглотил весь его силуэт, сидел на траве, опёршись спиной о ствол позади себя. Держа на коленях книгу, он медленно перелистывал страницы, погрузившись в чтение. Несмотря на собственную ранее торопливость, я не ринулся подходить к нему сразу. Поймав момент, когда могу незаметно рассмотреть Лео, — в том, что это он, не было сомнений, — я решил им воспользоваться. Первое, что бросилось в глаза, — это изменившийся цвет волос. Мягкие, совсем немного завивающиеся на концах волосы каштанового цвета, касались его оголённой шеи. Спадая то и дело на лоб и мешая обзору, они постоянно поправлялись тонкой рукой, прячась за чуть покрасневшим ободком ушной раковины. Колени, на которых лежала книга, были острыми и чётко выделенными, выдавая свою неестественную худобу. Кисти рук, прячущиеся за длинными рукавами серого худи, были бледными, отчего местами виднеющиеся синяки или покраснения — неизвестно только, откуда появившиеся, — были отчётливо видны. Невозможно было не согласиться с тем, что Лео и правда изменился. Больше не было в нём плохо скрываемой кокетливости, как и вечно в пальцах тонкой сигареты с ароматом вишни; от него не пахло за версту полюбившимися мне цитрусовыми, с нотками трав духами, а тело было облачено в самую простую одежду из возможной. Обычно местами открытые участки кожи были плотно скрыты под мягкой тканью. Даже какой-либо бижутерии, что обычно украшала его уши или пальцы, не было. Не было и кольца, которое тот некогда сам купил для подтверждения наших отношений. Моё же уже давно перекочевало с цепочки на палец и не снималось даже в душе. Конечно, я не шибко надеялся на то, что он оставит своё кольцо после того, как я бездушно его бросил, но всё равно почувствовал хорошо различимую от его отсутствия боль. Подавив тяжёлый вздох, я таки сделал пару аккуратных шагов к мальчишке. Приблизившись настолько, что смог начать различать слова на книжных листах, я не удержался, чтобы спросить: — Что читаешь? Голдберг испуганно вздрогнул и обернулся. Широкие голубые глаза уставились на меня в ужасе, отчего я тут же дал себе мысленно по голове. Выставив в примирительном жесте ладони и отстранившись на достаточное расстояние, я произнёс: — Прости! — Лео, всё ещё находясь в состоянии лёгкого шока, отклонился вбок, будто желая отгородиться от меня ещё больше. — Я не хотел тебя напугать… Прошла ещё невыносимо долгая минута, прежде чем львёнок медленно сдвинулся с места, начав отряхивать ладони от прилипшей к ним травы. Отведя взгляд в сторону упавшей книги, он, тем не менее, не ответил на вопрос, просто ту захлопнув и отодвинув в сторону. Подтянув к себе ноги, он, как и в прошлый раз, обнял свои колени. Теперь я понимал, что то был обыкновенный защитный жест, подтверждающий, насколько сильно Лео не доверял мне. И хоть это было так же больно, как и ситуация с кольцом, я всё же понимал, что заслужил это. Доверие я должен был завоевать по новой. — Я могу присесть? На лице львёнка отразилось лёгкое недоумение, которое тот достаточно быстро взял под контроль. Всё так же не поднимая на меня глаз, он чуть подвинулся в сторону, тем самым показывая, что даёт согласие. Я не стал нарушать его личное пространство и поэтому сел так, чтобы между нами оставалось безопасное для него расстояние. — Лео? — мягко позвал его я. — Спасибо, что дал мне второй шанс. Голдберг мне ничего не ответил. Однако по сильнее сгорбленным плечам и спрятанным за волосами лицу я догадался, что мои слова его смутили. — Твои волосы… Я хотел было сделать комплимент, но прервался, потому что Голдберг достаточно резко ко мне повернулся. Схватившись одной рукой за свою копну, он начал их суматошно приглаживать, будто те растрепались, — хотя это было не так, — и неловко спросил: — Плохо, да? И будто осознав, что именно произнёс, он резко прекратил трогать свои волосы, вслед за чем покраснел и вновь отвернулся. Такая реакция показалась мне очень милой и забавной. — Я хотел сказать, что ты красив с любым оттенком. Между нами вновь повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и отдалённо раздающимися голосами других жителей санатория. Мне не было неловко после признания, ибо я никогда не скрывал своих истинных мыслей перед Лео, и посему я внимательно за ним следил, дабы понять, какую реакцию вызвали у него мои слова. Его голубые глаза, что так ярко выделялись на фоне нового цвета волос, в смятении бегали по сторонам. Ресницы трепетали, а губы прикусывались от натиска охвативших мальчишку эмоций. Я читал его как открытую книгу и поражался, каким неверным у него было мнение, раз он считал, что я разлюблю его. Его хрупкость и неуверенность в себе меня поражала, но и в то же время невероятно пленила. Я никогда не скрывал, что без ума от того, настолько он невинное, хоть и пытался выглядеть иначе, существо. Мне голову сносило от одной только мысли, что учиться любить себя и принимать таким, какой он есть, он будет исключительно со мной. Думать же о том, что меня может кто-то заменить, было невыносимо. Но и отрицать сей факт я не мог. Как и на что-то теперь претендовать. Я должен был стать сначала просто другом, прежде чем желать чего-то большего. — Как ты? Спустя продолжительную паузу поинтересовался я. Голдберг вздрогнул. Он шумно втянул носом воздух, вслед за чем так же шумно его выдохнул и, сжав пальцами рукава худи, медленно повернул ко мне свою голову. Неловко посмотрев мне в глаза и почти тут же смутившись под моим пристальным взглядом, Лео хрипло бросил: — Н-нормально, — прокашлявшись, он уже увереннее поинтересовался сам: — А ты? Сделавшись показательно расслабленным, — хотя это было не так, ибо я продолжал оставаться с львёнком сосредоточенным, — я откинулся спиной на находящееся позади нас с ним дерево и, усмехнувшись, ответил: — Летал недавно в Стамбул, — теперь лицо Голдберга было чётко повёрнуто ко мне. Удивление же, которое на нём отразилось, я не увидел, ибо смотрел прямо перед собой, на раскинутый сад. — Впервые увиделся со своим дедом. Так что… — я пытался закончить свою мысль, но в голову так и не пришло ни одно подходящее моему состоянию слово. Шок? Ужас? Стыд? Радость? Печаль? Смятение? Эмоций от такой встречи было так много, что я не мог найти им одно единственное определение. — Он принял тебя? — задал самый волнительный вопрос Лео, заметив, что я не планирую договаривать. Я пожал плечами: — Если ты говоришь о моей ориентации, то о ней я ему не рассказывал. Голдберг вдруг напрягся и отвернулся. Тут же догадавшись, почему за моими словами последовала такая реакция, я моментально объяснился: — Лео, дело не в том, что я боюсь ему открыться или что стесняюсь себя. Просто… — я запнулся. Говорить о том, что причина заключается в дедовской болезни, не хотелось, так как это могло вызвать жалость со стороны моего собеседника. Это было последнее, чего бы я желал. Но в итоге несколько раз прокрутив в голове, что можно ответить, я пришёл к выводу, что не имею права лгать. Даже, казалось, во благо. — Он болен. Голос мой стал на несколько тонов ниже, что давало понять, каких трудов мне стоило в этом признаться. Лео неуверенно вновь повернулся, и теперь я встретился с его ошеломлёнными раскрытой правдой глазами. — Он сказал, что в любой момент может скончаться, и поэтому я решил, что говорить правду и шокировать тем, что его внук — гей, не стоит. Между нами повисла неловкая пауза. Я наблюдал за Голдбергом, по глазам которого было понятно, что он переваривает информацию. В конце концов, брови его надломились, а взгляд приобрёл печальную тень. — Мне очень жаль, что так вышло, — скромно признался он. — Ты в порядке? Хотелось горько усмехнуться. Но ещё больше хотелось уткнуться Голдбергу в шею и забыть обо всём, что мучило меня все последние месяцы. Я не умел показывать свои настоящие чувства, как и открыто признавать, что меня что-то гложет. Мне было чрезвычайно легко прятать своё кровоточащее сердце за крупной стеной, ведь мысленно я всегда напоминал себе, что Лео в тысячу раз хуже. Болезнь сестры, пропажа Голдберга и такая неожиданная правда о моём дедушке, что души во мне не чаял, постепенно, частичка за частичкой, ломали меня изнутри. Лежащая на мне ответственность за будущее семьи, их благополучие и мои собственные амбиции и мечты, которые я уже и не думал, что когда-то исполнятся, — всё это тяжким грузом давило на мои плечи. Учёба, работа, постоянный недостаток денег и одиночество… Я мог понять Лео. Ведь тоже в одночасье осознал, как сильно от всего устал. Привычный мир рушился у меня на глазах. Контролировать всё вокруг больше не получалось, и я с отчаянием наблюдал, как тот самый контроль песком сыпется у меня сквозь пальцы. Стараясь починить одно, я разрушал что-то другое. Во мне всё меньше оставалось сил, чтобы поддерживать на лице уверенную маску или врать о том, что всё в порядке. Ничего не было в порядке. Передо мной и позади меня была лишь сплошная разруха. А контроль, которым я так гордился, оказался лишь фальшью, дабы прикрыть мою никчёмность. На руку упало что-то тёплое и я вздрогнул. Опустив взгляд вниз, я не сразу понял, что именно происходит. Когда же по щеке стекло нечто горячее и вслед, вновь упав, разбилось о поднятые вверх пальцы, я осознал, что это были мои собственные слёзы. Прикоснувшись подушечками к своей щеке, я, будто не до конца в это веря, почувствовал оставшуюся на них влагу и окончательно опешил. В тот же момент перед моим лицом мелькнула тень, а после меня окутало тепло чужого тела. Подорвавшись с земли и оставшись стоять на коленях на земле, Лео крепко обхватил мою голову руками и прижал к своей груди. Я расслышал стук его сердца, что практически с моим в унисон сплелось в безумном танце. Руки сами неосознанно поднялись и обхватили чужую, хрупкую талию. Плечи же мои безмолвно затряслись. Не было смысла больше притворяться сильным, и я, наконец испытав облегчение, отпустил себя.

***

the lion

В очередной раз сам того не замечая, я перевернул свою жизнь на триста шестьдесят градусов. Дни мои наполнились иным, более ярким и тёплым светом, а его присутствие, вместе с остальными моими посетителями, разбавило мои будни. И не сказать, что подобные перемены мне были не по нраву. Внутри меня разливалось тепло каждый раз, стоило мне столкнуться с глазами цвета стекла. Микаэль, что торопился меня увидеть и не скрывавший этого, достаточно быстро своей аккуратной манерой общения помог мне к нему по новой привыкнуть. Он не переступал границ и не нарушал мой более-менее устаканившийся внутренний мир грубостью или неуместной требовательностью. Конечно, Фишер и раньше старался не перегибать палку, но всё равно было приятно наблюдать, как он старается не только держать себя в руках, но и контролировать каждое своё слово. Со временем, что мы проводили вместе, он так же приспособился и расслабился, боле не делая паузы перед тем, как подобрать корректный ответ на какой-то заданный мной вопрос и не держась слишком от меня поодаль. Мне было стыдно признаться не только кому-либо, но даже себе, что рядом с ним я почти всегда забываю об ужасе, что временами просыпался в сердце. Микаэль будто обволакивал своей успокаивающей аурой и усыплял всевозможные страхи, которые мучали меня и по сей день. Мы всё так же не обсуждали, что именно было между нами, но сближение, которое, казалось, недопустимо, всё же дало о себе знать. Это произошло спонтанно и никем не спровоцировано: однажды я просто уснул в то время, как Фишер читал мне вслух одну из переданных книг. Моя голова опустилась на его плечо, а сам Микаэль, не желая прерывать мой отдых, терпеливо обхватил меня рукой и прижал к себе крепче, оставшись сидеть на месте. Когда же я проснулся, то понял, что впервые за долгие месяцы выспался и не увидел ни одного мучающего меня почти каждую ночь кошмара. Глупо было думать, что после такого я не стану нуждаться в Фишере ещё больше. Естественно, я стал чаще просыпаться по утрам с мыслью, что хочу скорее его увидеть. Дни же, когда он был занят либо работой, либо учёбой, казались медленно тянущимися и невероятно унылыми. Не скрашивали их ни Миллер, что подувшись на меня первое время за то, что не рассказал о недавних событиях, быстро оттаял и вновь начал приходить, ни Никки. Со вторым стало же в разы тяжелее, ведь, что бы ни происходило, с ним я продолжал поддерживать контакт. Внутренние баталии не давали мне покоя, ведь душа моя вечно разрывалось на две стороны, одна из которых кричала, чтобы я вернулся к Микаэлю официально, а другая, что лучше предпочесть медбрата, которому я приглянулся таким, какой я сейчас. С этим парнишкой я будто подсознательно чувствовал, что бояться мне нечего. Он добродушный и спокойный, не боящийся прямо говорить о своих мыслях. Я знал, что если наши пути и разойдутся, то это не принесёт мне такой боли, как если бы это произошло снова с Фишером. Так я и существовал, мечась меж двух огней, ведь не почувствовать хоть и скрываемое, но напряжение между ними было невозможно. Никто из них не переходил черту: не ругался и не устраивал сцены ревности. Они предпочитали игнорировать друг друга и держать холодный нейтралитет. Я же, прекрасно зная нрав Микаэля, был поражён его сдержанностью. Ожидая, что рано или поздно он сорвётся, я, тем не менее, наблюдал совершенно противоположную картину. И если первое время я думал, что так и должно быть, ведь я не давал ему даже шанса посчитать, что он имеет на меня какие-то права, то позже… Я сам не заметил, как стал злиться. А ещё требовать больше внимания. — Лео, ты же понимаешь, что твоё поведение уже переходит все границы? И если я понимал прекрасно, что веду себя не очень красиво, но не желал то открыто признавать, то вот Арчи не боялся меня упрекнуть и тыкнуть в это лицом. — Тебе надо уже определиться, чего ты хочешь, — закинув ногу на ногу, откинулся друг на спинку дивана. На улице стоял туман после продолжительного дождя. Погода резко испортилась, и находиться в саду не было никакого желания, поэтому мы проводили время у меня в палате. — Чего ты боишься? — продолжил допытывать меня Миллер, заметив, что я не планирую отвечать. Я тяжко вздохнул и перехватил подушку, дабы ту обнять и опустить на неё подбородок. — Ты прекрасно знаешь, чего я боюсь. Миллер взмахнул руками. — Лео, уже почти месяц прошёл, как вы возобновили общение, — указал он на моё сближение с Фишером. — Разве он бы стал дальше приходить к тебе, если бы понял, что ему это не нужно? Очевидно, что он ждёт, когда ты уже дашь ему зелёный свет! Я сильнее сжал в руках подушку, почувствовав беспричинно возникшее волнение. — Им может двигать чувство вины… Расслышав мои слова, Арчи закатил глаза. — Какая несусветная глупость… — буркнул он, а следом задал новый вопрос: — Хорошо. Что на счёт Никки? О нём я даже говорить не хотел, почувствовав, как внутри взыграло ощущения неприязни. Оно не касалось самого медбрата в целом, а скорее того, что между нами могут появиться романтические отношения. От одного представления, как я вместе с ним иду за руку или, ещё хуже, целуюсь или занимаюсь сексом, становилось дурно. Заметив мою скривлённую физиономию, Миллер отмахнулся и тише бросил, что устал от моего идиотизма и не хочет больше это обсуждать, давая мне волю самому решать, как поступать. Однако, выдержав небольшую паузу, он вновь заговорил и уже менее уверенно. — Слушай… — поймав мой взгляд, он нахмурился, отчего я непонимающе вскинул бровь. — Я сначала думал: говорить тебе или нет, но позже решил, что утаивать это будет неправильно, и поэтому решил всё же сказать. Арчи замолчал, а я почувствовал неожиданно возникшее в воздухе напряжение. Ощущение, будто что-то случилось, заставило меня его поторопить: — Что сказать? Выдержав ещё пару мучительно долгих секунд, он таки шумно выдохнул и ответил: — Софи скоро выходит замуж, — я поражённо застыл. — Она разослала приглашения всем и попросила лично меня передать тебе в руки твоё собственное. Пронаблюдав, как тот, потянувшись во внутренний карман своего пиджака, достал конверт, я не сразу, но принял тот из его протянутой руки. Распечатав его, я достал бежевого цвета лист и прочитал написанное на нём приглашение с указанием моего имени, подписанное молодожёнами. — Она и… — я запнулся, почувствовав, как в горле возник ком, — Джонатан? Арчи молча кивнул. — А как же Хлоя? — недоумевал я. Миллер сделался ещё более хмурым. — Много чего произошло после того, как тебя нашла полиция, — он пожал плечами. — Мы практически перестали общаться между собой, пересекаемся только по деловым вопросам или в университете. Я хотел было задать ему вопрос, как так вышло, но в дверь постучали. Дав разрешение войти, я столкнулся с ясными глазами Микаэля. Зайдя внутрь комнаты и увидев, что я не один, он нахмурился, но ничего говорить не стал. Только махнув Миллеру в приветственном жесте рукой, он приблизился и сел неподалёку от меня на постель. Арчи вскинул бровь, явно не ожидав, что я позволю тому так приблизиться к себе, но комментировать не стал. Тяжело вздохнув, он встал и произнёс: — Ладно, мне пора на работу, — заметив мой скептичный взгляд, он иронично бросил: — Что? Между прочим, это твоя вина, что мне приходится теперь работать! Догадавшись, что дело было в нашем уже давнем конфликте, из-за которого отец Миллера лишил его большей части финансов, я съехидничал: — Тебе полезно. Миллер в ответ показал мне средний палец. Подойдя к двери, он уже было вышел, как вдруг затормозил и, обернувшись, произнёс: — Подумай о том, о чём мы говорили в самом конце, — намекнул он на приглашение Софи, — и позже дай знать, что решил. Я кивнул, и тот закрыл за собой дверь, перед этим показательно натянуто улыбнувшись и попрощавшись с толикой яда с Фишером. — О чём он? — сразу, стоило нам остаться одним, поинтересовался Микаэль. Мне не хотелось обсуждать сейчас бывшую лучшую подругу, поэтому я лишь отмахнулся, попросив его не брать это в голову. Вместо этого я пододвинулся к нему ближе, отчего случайно задел его руку. Но вместо того, чтобы ту отдёрнуть обратно, перехватил его длинные пальцы, ощущая приятное и исходящее от них тепло. Фишер на моё действие мягко улыбнулся. Его глаза, что с нежностью смотрели на наши сцепленные руки, выглядели устало. Внимательно их осмотрев, я заметил и вполне различимые мешки под ними, говорящие о чужом недосыпе. В одночасье мне стало неловко, что вместо того, чтобы отдохнуть, Микаэль пришёл ко мне, дабы развлекать. Поэтому, склонившись, я сказал: — Если хочешь, можешь поспать здесь, — поймав удивление, отразившееся на лице напротив, я объяснился: — Ты выглядишь очень уставшим. Фишер хмыкнул и, недолго думая, действительно откинулся на подушки. Я не ложился рядом, чувствуя себя немного неловко, но и уходить не стал, продолжая держать его за руку. Только тогда, когда чужое дыхание выровнялось, а пальцы в моей ладони ослабли, я аккуратно встал и пересел на диван. Пользуясь моментом тишины, я решил вернуться к учебному материалу. Погрузившись в работу настолько сильно, что не заметил, как пролетело пару часов, я отвлёкся только тогда, когда в дверь постучались. Кинув беспокойный взгляд на Фишера и поняв, что тот не проснулся, я тихо сбежал с дивана и подошёл к двери. Открыв ту, я столкнулся с удивлённым Никки. В его руках был уже привычный стаканчик с лекарствами, которые я должен был принять. Однако, вместо того чтобы сразу передать их мне, он перевёл свой взгляд мне за спину и неожиданно нахмурился. — Эм… — тем не менее не повышая голоса, но говоря так, что его могут услышать, он неуверенно бросил: — Не думаю, что подобное приемлемо в этих стенах, — указал медбрат кивком головы на спящего Фишера. Не сразу догадавшись, что тот имеет в виду, ведь не понимал, что плохого может быть в том, что я позволил Микаэлю поспать, я уточнил: — Что именно? — внутри меня моментально взыгрались искры раздражения, которые я попытался подавить. Теперь я ненавидел, когда мне пытались указать на то, что я могу делать, а что не могу, отчего почти сразу начинал злиться. — Ну… — Никки замялся. А меня тотчас осенило. Почувствовав, будто мне дали под дых, я достаточно грубо того оттолкнул и закрыл позади себя дверь. — Ты на что намекаешь? — не скрывая злости, вспылил я. — Между нами ничего не было. Он просто спит. Медбрат, явно не ожидавший, что я отреагирую так остро, стушевался. Сделавшись в одночасье мягким, он уже без укоризны в голосе произнёс: — Прости, я неправильно понял, — а следом, протянув стаканчик, удручённо договорил: — Не буду вам мешать. Он отвернулся и ушёл, а я так и остался истуканом стоять и смотреть в его удаляющуюся спину. Подсознательно я понимал, что тот не сделал ничего плохого, но в то же время, ощущая, что в его словах был упрёк, я не смог не взбеситься. Ещё хуже стало, когда я вернулся и обнаружил Микаэля сидящим на постели и смотрящим прямо в мою сторону. Поймав его ничего не передающий взгляд, я расстроенно спросил: — Мы тебя разбудили? — Фишер не ответил, а я подошёл к нему ближе, присаживаясь рядом. — Прости. Микаэль отрицательно кивнул головой, будто отказываясь от моих извинений и разочарованно поинтересовался: — У тебя из-за меня проблемы? Я моментально запротестовал: — Нет-нет, что ты… — придвинувшись ближе, я неосознанно потянулся поправить запутавшиеся после сна волосы Микаэля, не заметив, как от этого действия он замер, а глаза его потемнели. — Ты отдохнул? — попытался я перевести тему. Микаэль не сразу, но кивнул. Его взгляд всё ещё был сосредоточен на мне, отчего я почувствовал лёгкое внутри волнение. Теперь, когда ни я, ни он не пытались скрыть свои настоящие чувства, всё, что происходило внутри, можно было легко разглядеть и снаружи. Я сразу понял, что возникшее напряжение между нами было далеко не дружеским, но, под влиянием эмоций, не стал это никак пресекать. Вслед за бушевавшим в груди раздражением из-за медбрата, по телу пробежалась томная, согревающая волна спокойствия, благодаря Микаэлю. От близости наших тел, я не мог не ощутить, какой жар исходит от него самого, отчего инстинктивно хотел придвинуться к нему ближе. Прошла какая-то доля секунды, и никакого Никки в моей голове уже не было. Ресницы затрепетали, а пальцы повторно соединились с чужими. В сознании образовался туман, когда на губах ощутилось чужое горячее дыхание. Ещё секунда — и наши уста соединились в поцелуе. А моё сердце, возликовавшее, в очередной раз хорошо дало понять, кого предпочитает и желает больше всего.