Цветок Бога Ра

«Я думала, что опасность — это фараон, но оказалось, что самое страшное — это отец, который знает слишком много и боится слишком правильно.»

— И я тебя рада видеть, папочка, — ответила нервно я. И только после этих слов до меня по-настоящему дошло, что он тут делает. Передо мной стоял не мой отец в привычной рубашке и с часами на руке. Передо мной стоял стражник дворца фараона. Загорелая кожа, бронзовый нагрудник, кожаные ремни через плечо, короткая юбка из плотной ткани, сандалии. Светлые волосы, которые он обычно лениво зачёсывал назад, теперь были собраны и спрятаны под тканевой повязкой. Но глаза… эти знакомые, невозможные голубые глаза — их нельзя было ни спрятать, ни перепутать. Он смотрел на меня так внимательно, что мне стало не по себе. Не как отец смотрит на дочь. Как человек, который проверяет: всё ли на месте. — Живая… — выдохнул он тихо, будто себе под нос. — Что? — переспросила я. Он резко провёл рукой по лицу, словно стирал эмоции. — Имя, — коротко сказал он. — Что?.. — Настоящее имя. Быстро. Я заморгала и ответила: — Аэлита… Он шумно выдохнул и прикрыл глаза. — Слава всем богам, что ты цела. — Папа, ты можешь объясни— — Нет, — резко оборвал он. — Сначала я спрашиваю, потом ты паникуешь. Так безопаснее. Он шагнул ближе и понизил голос: — Тише. Стены тут разговаривают быстрее, чем люди. Я замерла. Он оглядывал комнату — углы, окна, потолок — как будто искал уши, а не вещи. — Ты понимаешь, что это дворец фараона? Самое охраняемое место во всём Египте. Сюда муха без разрешения не залетит. — Вот именно! — прошипела я. — КАК ТЫ СЮДА ПОПАЛ?! Он усмехнулся. Той самой усмешкой, после которой в детстве у меня начинались проблемы и ответил: — Потому что я не муха. — Пап… — Нет, дай договорить, — перебил он, но уголок губ дёрнулся. — Сначала ты исчезаешь из нормального, современного XXI века. По камерам тебя не нашли, свидетелей нет, объяснений — минус бесконечность. А теперь я захожу во дворец фараона — ФАРАОНА, Аэлита — и угадай, кого вижу? Он развёл руками и отвечает: — Мою дочь. Живую и здоровую. В льняном платье. И, судя по слухам, с личным интересом Рамзеса Второго. Я тяжело выдохнула и, наконец, повторила свой первый и единственный логичный вопрос: — Какого… — я запнулась, — как ты вообще попал во дворец? Он посмотрел на меня так, будто ждал этот вопрос с самого начала. — Спасибо, — кивнул он. — Я уж боялся, что ты сначала спросишь, почему я одет как охранник, а не как турист. — Я потом спрошу, — сухо ответила я. — Сначала — как. — Короткая версия? — он наклонился ближе и понизил голос. — Я оказался полезным. — А длинная? — Я нашёл нужных людей, не задал лишних вопросов и вовремя заткнулся, — усмехнулся он. — Удивительно, как это работает в любой эпохе. Я прищурилась и спросила: — Ты хочешь сказать, что просто… устроился на работу к фараону? — Не просто, — поправил он. — Я ещё и выжил. Поверь, это уже достижение в этой эпохе. Я покачала головой, пытаясь уложить происходящее в голове и спросила: — Подожди. Ты здесь не первый день? — К сожалению, нет, — он вздохнул. — Достаточно долго, чтобы понять, что ты влипла по-крупному. — Я? — А кто же ещё, — он усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Не я же умудрился привлечь внимание одного из самых амбициозных правителей в истории человечества. — Я его не привлекала, — возразила я. — Оно как-то… само. — Конечно, — кивнул отец. — У тебя всегда всё «само». Само исчезла, само попала в прошлое и естественно само влюбила в себя Рамзеса Второго. Он сделал паузу и добавил: — Ты хотя бы понимаешь, что историки за такое бы подрались? Я открыла рот, потом закрыла. — Ладно, — сказала я наконец. — Тогда следующий логичный вопрос. Он напрягся и ответил: — Слушаю. — Ты здесь случайно… или потому что знал, что я здесь появлюсь? Он долго смотрел на меня и впервые за весь разговор не пошутил. — Я надеялся, что ошибаюсь. Он сказал это так, будто каждое слово стоило ему усилия. Не драматично — устало. Как человек, который уже видел слишком много вариантов будущего и ни один из них ему не понравился. — Подожди, — медленно сказала я. — Ты сейчас говоришь так, будто… знал, где меня искать. Он фыркнул, но без привычной насмешки и ответил: — Я говорил, что надеялся ошибаться. Это не одно и то же, — он помолчал и добавил с кривой улыбкой: — Если бы я точно знал, я бы пришёл раньше. И с верёвкой. — Для меня или для фараона? — По настроению, — буркнул он. Я шагнула ближе, понизив голос: — Ты слишком спокойно себя ведёшь для человека, который внезапно оказался в Древнем Египте. Он замер. Всего на долю секунды — но я это заметила. — Я? Спокоен? — он поднял брови. — Аэлита, я сейчас стою во дворце Рамзеса Второго, делаю вид, что я местный охранник, и пытаюсь не заорать от того, что моя дочь решила поиграть в принцессу. Это пик моего самообладания. — Нет, — покачала я головой. — Ты не путаешься и не задаёшь глупых вопросов. Ты знаешь, как тут всё устроено, раз ты здесь. Ты даже… — я запнулась, подбирая слова, — двигаешься как они. Он усмехнулся и ответил: — Практика. — Какая практика, пап? Работа аниматора на детских мероприятих? Он открыл рот, явно собираясь отшутиться, но тут же закрыл его и тяжело выдохнул. — Слушай, — сказал он тише. — Есть вещи, которые лучше не обсуждать здесь и не сейчас. — Тогда скажи хотя бы это, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Откуда ты узнал, что я здесь? Он на секунду закатил глаза и спросил: — Вот умеешь ты задавать неудобные вопросы. В кого только такая? — В маму. — Заметно, — кивнул он. — Был один… источник. — Источник — Идиот, по имени Асин. — Асин, — повторила я. — Когда исчезла именно он был рядом со мной. Челюсть отца сжалась и он ответил: — Да, это я тоже знаю. — И он тебе просто так рассказал, где я? — Не совсем, — отец усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное. — Скажем так… сначала я хотел его убить. Я моргнула и спросила: — Чего?! — Спокойно, — махнул он рукой. — Это была первая реакция. Нормальная, между прочим. Узнать, что какой-то умник решил активировать древний артефакт, не просчитав последствия, и в итоге моя дочь оказывается в эпохе Рамзеса? Я был очень мотивирован. — Подожди, — я подняла руки. — Ты сейчас говоришь так, будто знаешь, как работает браслет. — Я знаю, почему он не должен был работать так, — резко ответил он, потом осёкся. — Чёрт. Я прищурилась и спросила: — Пап… сколько тебе известно о Древнем Египте? — Достаточно, чтобы понять: ты в опасности, — ответил он слишком быстро. Он отвёл взгляд и добавил: — Ты просто выросла в семье странного человека. — Ты не странный, — тихо сказала я. — Ты… не отсюда. Вернее, не только отсюда. Он снова замер и уже спокойно сказа: — Аэлита… — Скажи честно, — я не отступала. — Ты когда-нибудь был в Египте до XXI века? Он усмехнулся — привычно, почти легко. — Ну, формально — да. Я сейчас тут стою. — Ты понимаешь, о чём я. Он посмотрел на меня внимательно. Точно так же, как в начале — проверяя, всё ли на месте. Только теперь в его взгляде было что-то ещё. — Ты задаёшь вопросы, ответы на которые могут сделать твою жизнь намного сложнее, — сказал он наконец. За дверью снова послышались шаги. Отец мгновенно выпрямился, на лицо вернулась маска стражника. — Мы вернёмся к этому разговору, — быстро сказал он. — Обещаю. — Ты ничего не обещаешь просто так, — заметила я. — Именно, — кивнул он. Он уже отходил, но на пороге обернулся и добавил вполголоса: — И, Аэлита… если тебе вдруг начнут сниться сны про солнце, огонь и голос, который зовёт по имени, — сразу скажи мне. — Почему? Он помедлил и ответил: — Потому что некоторые боги любят напоминать о старых долгах. Где-то за дверью раздались шаги. Не суетливые, не торопливые — размеренные, уверенные. Такие шаги не прячутся и не сомневаются. Они просто идут, потому что им положено идти. Отец напрягся мгновенно. Вся его фигура изменилась — плечи выпрямились, взгляд стал острым, цепким. — Это не стража, — тихо сказал он. — Слишком спокойно. У меня внутри что-то ухнуло. — Рамзес, — так же тихо ответила я. Шаги приближались. — Слева купель, — быстро прошептала я, едва шевеля губами. — За ней маленькая комната, она прикрыта накидкой. Если тебя здесь увидят — вопросов будет больше, чем ответов. Он скользнул взглядом в указанную сторону, оценил расстояние, путь, время — всё за одну секунду. — Прекрасно, — хмыкнул он. — Всю жизнь мечтал прятаться от фараонов по ванне. — Ты же хотел в историю, — прошептала я. — Я хотел читать про неё, — буркнул он и уже тише добавил: — Если утону — знай, я буду являться тебе во снах и ворчать. — Как обычно? — Именно. Он быстро шагнул в сторону купели и, прежде чем скрыться за накидкой, обернулся: — И, Аэлита… не делай глупостей. — Пап, — фыркнула я. — Думаешь, что я могу сделать что-то ещё более глупо? Он усмехнулся и исчез за тканью как раз в тот момент, когда занавесь у входа дрогнула. Я выпрямилась, стараясь выглядеть как можно более невинно. Сердце колотилось где-то в горле. Спокойно… — Знаешь, — пробормотала я себе под нос, — в XXI веке ты выглядел менее подозрительно и соблазнительно. Думаю, что маме бы понравилось. Из-за накидки раздался едва слышный всплеск воды. — Я всё слышал, — донёсся приглушённый голос, а потом писк: — Не надо ей об этом говорить. Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух, ровно в тот момент, когда в покои вошёл Бифету. Занавесь у входа отодвинулась почти бесшумно. Он вошёл так, будто покои принадлежали ему не по праву власти, а по праву рождения. Высокий, прямой, уверенный в каждом шаге. Свет факелов скользнул по его плечам, по золоту украшений, по тёмной ткани одежды, подчёркивая фигуру, а не отвлекая от неё. Бифету. Воздух в комнате будто стал плотнее. Он не оглядывался по сторонам — не искал угроз, не проверял углы. Он знал, что здесь безопасно. Его взгляд сразу нашёл меня. — Ты сегодня не пришла, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии скрывалось больше, чем в крике. Голос был низкий, ровный, с той самой интонацией, от которой хотелось одновременно выпрямиться и сделать шаг назад. Он подошёл ближе, и я заметила, как его тень легла на пол рядом с моей и он добавил: — Я решил прийти сам. Я заставила себя не отступить. Подняла голову и встретила его взгляд и его тёмные глаза, внимательные, цепкие, словно он видел не только то, что перед ним, но и то, что я пыталась спрятать. — Я устала, — ответила я максимально нейтрально. Он слегка склонил голову. — Здесь все устали, — сказал он. — Но не все позволяют себе игнорировать сына солнца. Он остановился в шаге от меня. Так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах масел и чего-то ещё — металла и дыма. — Я ожидал увидеть причину лично, — продолжил он тише. — Теперь вижу. Его взгляд на мгновение скользнул по комнате. Не задержался — просто отметил. И на долю секунды мне показалось, что его глаза задержались чуть дольше у купели. Я сглотнула. — Ты пришёл меня отчитывать? — спросила я. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Если бы я хотел отчитывать, — сказал он, — я бы позвал тебя к себе. Я пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. Он протянул руку — медленно, словно давая мне время решить, позволю ли я. — Ты выглядишь напряжённой, Аэлита. Если он сделает ещё шаг — отец может вспылить. — Возможно, — ответила я, не отводя взгляда. — Ты неожиданно хорош в нарушении личного пространства. Он тихо усмехнулся. — В моём дворце нет личного пространства, — повторил он. Он остановился совсем рядом. — Расскажи мне, — добавил он почти шёпотом, но вдруг оборвалось, потому что он… услышал… за накидкой едва слышно плеснула вода. Я напряглась, стараясь не смотреть в ту сторону. Папа, пожалуйста. Просто… не дыши. Плеск повторился. Мы точно родственники по несчастью… Едва заметный, на грани слуха. Не звук — намёк на него. Бифету уловил его сразу. Он не обернулся и не напрягся внешне. Лишь на мгновение задержал шаг, словно прислушался не ушами, а чем-то глубже. Его пальцы, до этого свободно лежавшие на поясе, медленно сомкнулись — и тут же расслабились. Он сделал вид, что ничего не произошло. — Ты напряжена, — произнёс он спокойно, останавливаясь в паре шагов от меня. — День был непростым? Я сглотнула и выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Сегодня меня пытались похитить. Думаю, это считается «непростым». Он внимательно посмотрел на меня — без резкости, без гнева, но так, что мне вдруг стало ясно: он уже знает, что кто-то в купели. Но почему он ничего об этом не спрашивает и не идёт туда? — Яли Агнор, сильно тебя испугал? — спросил он. Я на секунду задумалась и ответила: — Не каждый день к моему горлу приставляют нож и угрожают моей жизни. — Он сбежал из тюрьмы и уже покинул мои земли. — Какой ужас, — сказала я закатывая глаза. — Я тебе верю, — ответил он с улыбкой. «Да когда он научился, отвечать в сарказме?» Он поднял руку и щёлкнул пальцами — коротко, без нажима, словно просто отметил момент. Занавеси дрогнули, и в покои вошли евнухи. Их движения были тихими, почти скользящими. Они не смотрели ни на меня, ни на Бифету — только на пространство, которое нужно было правильно заполнить. Низкий стол внесли осторожно, поставили между нами. Затем — подушки, уложенные полукругом, так, чтобы разговор мог течь свободно, а не быть формальным. Комната начала меняться. Из личного пространства — в место трапезы, а из напряжения — в ритуал. Папа всё ещё в купели, а у меня тут свидание намечается. Мы ещё не сели, но я уже ощущала, как воздух становится плотнее, теплее, насыщеннее запахами специй и пищи, которую только начинали расставлять. Бифету проводил взглядом движения евнухов, затем снова посмотрел на меня. — Слуги доложили мне, что ты ничего ела сегодня, — сказал он как констатация факта, а потом добавил: — Да и мне нужно поесть. поэтому я решил провести совместный ужин. — Когда я была в прошлый раз в Древнем Египте, то ничего не ела кроме фруктов и мясо кроля. Твоя кухня мне не подходит, — призналась я. — Значит сегодня мы это и исправим, — ответил он спокойно. Бифету протянул руку, приглашая занять место, но не настаивая. — Да и я хочу у тебя больше про твоё время. Это очень интересно. Я кивнула, делая шаг к подушкам, и в этот момент за накидкой снова — очень тихо — дрогнула вода. Пожалуйста. Просто дыши. Просто сиди. — Человеку, что сейчас сидит в купели стоит вести себя потише, потому что я скоро разозлюсь, — сказал он. — Почему ты не потребовал, чтобы он вышел? — А смысл? Пусть сидит там, в ледяной купели интересно сколько он протянет, — ответил он. — Ты слишком спокоен, — ответила я. — Пока рядом с тобой я, тебе нечего боятся, — ответил он. — Я не об этом говорила. — Я знаю. Я опустилась на одну из подушек медленно, осторожно, словно любое резкое движение могло выдать то напряжение, которое так и не отпускало с того самого момента, как Бифету вошёл в покои. Чувствую, что когда вернусь домой, то меня будет ждать долгая лекция. Евнухи двигались вокруг нас, не нарушая границ разговора. Они ставили блюда одно за другим — аккуратно, почти с благоговением, как будто не просто накрывали ужин, а выкладывали историю. Главу за главой. Первой появилась густая чечевичная похлёбка. Тёплая, плотная, насыщенная — от неё шёл аромат кумина, чеснока и лука-порея. Она выглядела простой, даже скромной, но от неё исходило ощущение такой основательности, будто одного глотка хватило бы, чтобы продержаться целый день под палящим солнцем. Рядом поставили рыбу. Солёная кефаль — фесих. Запах был резким, непривычным, почти вызывающим. Я невольно сморщила нос, но Бифету отнёсся к блюду без тени брезгливости, как к старому и любимому блюду. Верните мне фаст-фуд. Посмотрев на серебреный кубок с вином, взяла его. Я только собиралась сделать глоток вина, когда Бифету вдруг оживился, словно что-то решил для себя. — Нет, — сказал он и слегка покачал головой. — Так не пойдёт. Я удивлённо посмотрела на него и спросила: — Что именно? — Этот наш первый совместный ужин, — пояснил он, оглядывая стол. Он наклонился вперёд, опираясь на ладонь, и в его взгляде появилось то самое воодушевление, которое редко видят со стороны. Мужчина, которому вдруг стало интересно поиздеваться над маленькой девочкой. — Я так и не знаю, — продолжил он, — что тебе нравится больше, Аэлита. Сладкое или солёное? — Я… — я запнулась. — Думаю, зависит от дня. Он рассмеялся и ответил: — Очень женский. — Много женщин знаешь? — спросила я, на что он выпрямился и щёлкнул пальцами — уже иначе, с живостью, с явным решением. — Тогда пусть будет всё, чтобы ты попробовала каждое и решила сама. Евнухи тут же склонили головы и исчезли, словно растворились в воздухе. Я моргнула и спросила: — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — ответил Бифету. — Когда женщина не знает, чего хочет, виноват мужчина, который не дал ей выбора. Он взял ложку и указал на чечевичную похлёбку. — Но если говорить честно, — добавил он, — это моё любимое блюдо. Я удивлённо подняла глаза: — Серьёзно? У тебя специфический вкус. — Мясо обычно я ем по праздникам, — сказал он спокойно. — А это… — он зачерпнул похлёбку и сделал глоток, — я ел её перед своим первым походом. И перед тем, как стал тем, как стал фараоном. Это блюдо готовила мне моя мать перед своей смертью и очень часто когда я болел. В его голосе не было хвастовства. Только память и он грустно улыбнулся. Кому рассказать, не поверю. — А фесих? — спросила я, кивнув на рыбу. Он усмехнулся и ответил: — Сомнительное удовольствие. — Не любишь рыбу? — спросила я. — Самые важные вещи редко бывают приятными, — парировал он и вдруг добавил с лукавой улыбкой: — Но ради тебя я готов сделать исключение. Я фыркнула и спросила: — Фараон идёт на жертвы? — Только на самые серьёзные, — подтвердил он. — Особенно ради тебя. Вернувшиеся евнухи начали выставлять новые блюда — ещё более изысканные, ещё более разнообразные. Бифету наблюдал за этим с явным удовольствием. — Я приказал приготовить всё, — сказал он. — Чтобы ты могла попробовать каждое блюдо и решить, что тебе ближе. Сладкое или солёное, нежное или терпкое. Он посмотрел на меня внимательнее и произнёс: — Иногда через вкус можно понять человека лучше, чем через слова. — А если мне понравится всё? — спросила я. Он рассмеялся — легко, почти по-мальчишески. — Тогда мне придётся смириться с тем, что ты слишком сложная женщина, — сказал он. — И научиться тебя удивлять. Я почувствовала, как внутри поднимается тепло — не опасное, не обжигающее. Настоящее. Папа всё ещё в купели. Я на секунду задержала дыхание. — Ты сегодня улыбаешься чаще, — заметила я. — Потому что ты здесь, — ответил он просто. — И потому что я вижу тебя тут. Он поднял чашу и произнёс: — За этот вечер, — сказал он. — И за мужчину, который уже сбежал из купели. Я подняла свою чашу в ответ и спросила: — Как ты узнал? — Это не сложно было услышать. Мы уже минут 20, как одни сидим. И впервые за весь день позволила себе улыбнуться без оглядки.

***

На следующее утро, я сидела за партой уже несколько часов. И это был первый день обучения. Первый. День. Если это была какая-то проверка на выносливость, то я официально её проваливала. Льняное платье, в котором меня отправили в школу гарема, выглядело безупречно… ровно первые десять минут. Потом ткань начала липнуть к коже, пояс под грудью давил так, будто был создан специально, чтобы напоминать: дыши, но не слишком глубоко. Длинная юбка мешала менять положение ног, а браслеты на запястьях тихо постукивали о парту каждый раз, когда я пыталась написать очередной знак. Неудобно и жарко, и ни единого стула со спинкой. Я сидела на подушке с идеально ровной осанкой уже столько времени, что начинала подозревать: у древних египтян просто не существовало понятий «затекла спина» и «поясница отваливается». — Прямая спина, госпожа Нефертари, — раздался спокойный голос, словно он прочитал мои мысли. Конечно прочитал. Он всё видел. Мой частный учитель — Птаххотеп — стоял рядом уже, кажется, вечность. Худощавый, сухой, спокойный, как сама письменность. Его светлая накидка была аккуратно сложена, волосы убраны, движения точные, экономные. Он не повышал голос. Не раздражался. И от этого становилось только хуже. — Письмо начинается не с символов, — продолжил он, — а с дисциплины тела. Если тело ленится, рука будет лгать. Замечательно, — подумала я. — Меня учат писать и одновременно воспитывают. Спасибо за няньку, Бифету. Передо мной лежал папирус. Такой, на который страшно даже смотреть косо. Чернильница стояла сбоку, а в руке я сжимала тростниковую палочку, которая сначала казалась забавной экзотикой, а теперь уверенно превращалась в источник боли в пальцах. — Сегодня мы проходим лишь основы иератики, — сказал Птаххотеп. — Вы не можете пока высечешь слова в камне, госпожа Нефертари. Он провёл палочкой по папирусу, выводя знак и произнёс: — Смотри. Не рисуй, а пиши. Линия получилась плавной и живой. Я попыталась повторить. Чернила легли неровно. — Нет, — мягко остановил он. — Ты слишком сжимаешь инструмент. — Он скользкий, — пробормотала я. — Он чувствительный, — поправил он. — Как и само слово. Ослабь хват. Он взял мою руку — осторожно, без фамильярности — и слегка изменил положение пальцев. — Так. Пусть палочка лежит, а не сражается с тобой. Отлично. Теперь я воюю с письменностью. Я попробовала снова. Уже лучше, но всё равно криво. — Ты думаешь быстрее, чем пишешь, — заметил Птаххотеп. — Для первого дня это нормально. Но спешка — враг писца. — А если я просто… устала? — вырвалось у меня. Он посмотрел на меня спокойно и ответил: — Тогда ты учишься тому, как писать в усталости. Это полезный навык при дворе. Вот спасибо, меня же готовят для роли царицы. Мы снова и снова повторяли одни и те же связки. Он заставлял меня переписывать знак, пока линия не становилась ровнее, нажим — мягче, движение — увереннее. Я уже не чувствовала кончиков пальцев, а спина начинала тихо ненавидеть всё человечество. — Не наклоняйтесь так низко, госпожа Нефертари, — снова сказал он. — Ты смотришь на папирус, как будто он может сбежать. Если бы мог — он бы давно это сделал и я вместе с ним. Я выпрямилась, стиснув зубы, и снова обмакнула палочку в чернила. — Вы схватываете всё быстро, — сказал он спустя время. — Для первого дня — слишком быстро. Я замерла и спросила: — Это плохо? — Быстрое понимание порождает ожидания. А ожидания при дворе — редкая роскошь. Он наклонился ближе и добавил тише: — Особенно для женщины, которую будут слушать. Я снова посмотрела на строку. Женщина, которую будут слушать. Если бы Бифету сейчас видел меня — согнутую, злую, с чернилами на пальцах и мечтающую о нормальном кресле — он бы, наверное, удивился. Бифету, чтоб тебе сегодня икалось. Я снова начала писать, потому что это был только первый день. И если я хочу выжить в этом Египте — мне придётся научиться говорить с ним на его языке. Дверь в класс приоткрылась почти бесшумно, и внутрь скользнула служанка. Молодая, в простой льняной одежде, с опущенным взглядом и сложенными на груди руками. Она остановилась у входа, не смея сделать ни шага дальше, и терпеливо ждала, пока Птаххотеп сам обратит на неё внимание. Он заметил её сразу. — Говори, — сказал он спокойно, не оборачиваясь ко мне. Служанка опустилась в коротком поклоне. — Госпожа Нефертари, — произнесла она, стараясь не смотреть мне в глаза, — принцесса Ямала просит вас прийти к ней. Немедленно. Чернильная палочка в моей руке замерла. Принцесса Ямала. Имя прозвучало так, будто его специально произнесли громче обычного, чтобы оно не затерялось среди папируса, знаков и моего первого учебного ада. Я медленно подняла голову. — Сейчас? — переспросила я, потому что это был единственный вопрос, который мой мозг смог сформулировать. — Да, госпожа, — ответила служанка. — Она ждёт вас в своих покоях. Я бросила быстрый взгляд на Птаххотепа. Он смотрел на меня внимательно, оценивающе — как человек, который понимает, что урок только что сменил форму, но не закончился. — Учёба может подождать, — сказал он после короткой паузы. Он чуть наклонил голову и произнёс: — Мы продолжим позже, госпожа Нефертари. И не забывай: письменность — это лишь один из языков власти. Прекрасно, — подумала я, поднимаясь с подушки и ощущая, как затекшие ноги с явным удовольствием напоминают о себе. — Теперь меня ждёт другой. Я отдала палочку, стараясь не уронить её от внезапной слабости в пальцах, и поправила платье, которое за время сидения стало ещё менее дружелюбным. Принцесса Ямала. Я понятия не имела, чего она хочет. И это пугало сильнее любого урока. Я сделала вдох, выпрямилась и пошла за служанкой, чувствуя, как каждый шаг уводит меня всё дальше от папируса — и всё ближе к новой главе, о которой мне пока никто не дал ни одного знака.