Цветок Бога Ра

«Рамзес хотел стать легендой, о которой будут говорить тысячи лет. Он просто не знал, что легенды иногда создают те, кто стоит рядом с троном.»

Цитата Артура

Коридоры женского крыла встретили меня удушающим коктейлем из мирры, пота и амбиций. Здесь всё было пропитано «священным» бездельем. Рабыни сновали туда-сюда, обмахивая веерами стены, будто те могли упасть от египетской жары. «Музей восковых фигур, — подумала я, поправляя хитон, который за время сидения с папирусом стал напоминать смирительную рубашку. — Только восковые фигуры здесь кусаются, а вместо аудиогида — зловещий шепот за спиной». Принцесса Ямала ждала меня в павильоне, окруженном густыми зарослями папируса. Она не просто сидела — она транслировала вечность. На её плечах покоилась шкура леопарда, знак высокого жреческого сана, а на голове сияла золотая диадема с соколом. — Подойдите ближе, сестрица Нефертари, — её голос был патокой, в которой плавали битые стекла. — Я не кусаюсь… Слышала, что мой брат, великий Фараон, находит удовольствие в том, чтобы обучать вас языку символов и даже вызвал во дворец лучшего из своих учителей. Как трогательно. Будто учить кошку петь псалмы Ра. Я склонила голову, стараясь, чтобы мой внутренний голос не прорвался наружу слишком явно. «Брат? Так она не просто принцесса, она — сестра Бифету. И, судя по шкуре кошки на плечах, местная «святая». Отлично. Семейный подряд: он строит империи, она галлюцинирует от имени богов». — Ваш брат —невероятно щедрый, принцесса Ямала, — ответила я, выпрямляясь. — Хотя, признаться, геометрия и логика даются мне легче, чем… ритуальные поклоны. Ямала резко встала. Её глаза вспыхнули нездоровым блеском. — Логика? — она почти выплюнула это слово. — Ты говоришь о логике в доме, где камни поют, когда я вхожу в транс? Я — голос Богов! Я та, кто шепчет Фараону волю небес перед тем, как он примет решение. Боги не говорят на языке цифр, чужеземка. Они говорят на языке крови и преданности. — Странно, — я позволила себе легкую, почти незаметную ухмылку. — Мне казалось, боги создали Нил по законам гидравлики, а не по результатам гадания на печени барана. Но, возможно, у нас разные боги. — Ты смеешь! — Ямала сократила расстояние между нами. Её пальцы, холодные и цепкие, впились в моё предплечье. От неё пахло ладаном и чем-то застоявшимся, как в закрытой гробнице. — Фараон ослеплен твоей странностью. Он думает, что нашел редкий артефакт, но я вижу правду. Ты — плесень на его величии! Мой брат — солнце, и я не позволю серой тени закрыть его свет. Я почувствовала, как её рука дрожит. А вот это уже интересно… Так она не злится, а ревнует. Какая чистая и концентрированная эмоция, почти безумная ревности сестры, которая привыкла быть единственной женщиной, имеющей доступ к уму и душе правителя. «Ого, — пронеслось в голове. — Да тут не просто жрица. Тут «сестринская любовь» уровня греческих трагедий. Она не просто говорит с богами, она хочет быть единственным богом для него». — Знаете, Ямала, — я аккуратно, но твердо освободила свою руку. — Я заметила одну вещь. Вы так часто называете его «братом» или «фараоном», будто пытаетесь напомнить себе о дистанции, которую он между вами установил. — Что ты несешь? — её голос сорвался на хрип. — Я вижу вашу судьбу в ваших глазах, родилась в семье фараона, все смертые подчиняются тебе и кланяются низко… Ты получаешь все сокровища, что желаешь и боги, возможно, говорят с вами, но Рамзес… Рамзес вас больше не слушает, верно? Ему надоели пророчества о судьбе, ему нужны расчеты о будущем. И это будущее строю я, а не ваши видения в дыму ладана. Ямала замахнулась, её лицо исказилось от ярости. Её идеальная маска «святой» треснула, обнажив израненную, брошенную женщину. — Он мой! — выкрикнула она. — По крови, по праву, по воле Ра! — По крови — возможно, — я сделала шаг вперед, глядя ей прямо в зрачки, которые расширились от ужаса осознания правды. — Но по сердцу… Рамзес ищет равных. А вы для него — лишь эхо прошлого. Хотите доказать обратное? Ударьте меня. Покажите Фараону, что его драгоценная «жрица» ведет себя как базарная торговка, у которой украли кошелек. Я специально поправила браслет-змею, подаренный Бифету, так, чтобы он коснулся её дрожащей руки. — Этот браслет — символ его признания. А что осталось у вас, Ямала? Старые свитки и невзаимное обожание брата, который даже не смотрит в вашу сторону, когда я вернулась во дворец? Принцесса задохнулась. Её рука, занесенная для удара, задрожала. В её глазах плескалась такая ненависть, что, будь она физической величиной, я бы уже превратилась в пепел. Так я думала. — Я убью тебя, — прошептала она, и это было уже не пророчество богов, а личный приговор. — Я найду способ вырвать твоё сердце и принести его в жертву Анубису. — Попробуйте, — ответила я с ледяным спокойствием, хотя внутри всё сжималось от адреналина. — Только боюсь, Анубис не принимает жертвы, принесенные из-за банальной женской обиды. Это портит репутацию божества. Ямала издала звук, похожий на сдавленный вскрик, и в этот момент я поняла: я её сломала. Теперь она совершит ошибку. Глупую, эмоциональную, человеческую ошибку. Принцесса стояла неподвижно, её лицо застыло в маске изысканного ужаса. В тишине сада было слышно только испуганное журчание воды в бассейне и тяжелое, рваное дыхание принцессы. Она молчала, потому что я вырвала у неё саму основу её власти — уверенность в том, что она «особенная» для своего брата. Я поправила складку своего хитона с таким видом, будто только что закончила скучную лекцию о сопротивлении материалов, а не растоптала гордость главной жрицы Египта. — Молчание вам к лицу, Ямала, — произнесла я, добавив в голос капельку фальшивого сочувствия. — В нём больше правды, чем во всех ваших «пророчествах». Не утруждайте богов лишними просьбами о моей смерти — боюсь, у них и так слишком много дел с вашим братом. Я отвесила ей короткий, почти издевательский поклон и, не дожидаясь ответа, развернулась на пятках. Шуршание моих сандалий по каменным плитам звучало как финальный аккорд в этом паноптикуме.

***

Выйдя в длинный, залитый солнцем коридор, я почувствовала, как адреналин постепенно выветривается, оставляя после себя зудящую пустоту. Сарказм — отличная броня, но она не заменяет план эвакуации. «Ну что, Аэлита, поздравляю, — подумала я, глядя на свои руки, которые всё ещё слегка подрагивали. — Ты только что сделала самую влиятельную женщину дворца своим личным врагом. Пять баллов за храбрость, ноль за инстинкт самосохранения». Но инженерный мозг уже начал выстраивать графики и вероятности. Ямала не успокоится. Её ревность — это нестабильное топливо, которое либо взорвет этот дворец, либо вышвырнет меня из него. И я планировала использовать этот взрыв. Если она захочет избавиться от меня — она создаст брешь в охране. Она подстроит «несчастный случай» или тайное похищение, чтобы «вернуть меня в пески». А там, за стенами дворца, я уже не буду Нефертари. Я буду Аэлитой, которая знает, как ориентироваться по звездам и как выжить, если у тебя есть хотя бы зачатки логики. «Пусть она думает, что охотится на меня. На самом деле, она просто открывает мне дверь, которую Бифету запер на золотой засов», — я усмехнулась про себя. Коридор, украшенный фресками великих побед Сети I, казался бесконечным. Мимо проходили слуги, вжимаясь в стены, но я их не видела. Перед глазами стоял образ моего «отца» — Пахеремхеба, о котором я так складно наврала Бифету. Где он сейчас? В Мемфисе, в своем выдуманном хранилище сокровищ? Или настоящий Пахеремхеб, если он существует, даже не подозревает, что у него появилась такая «талантливая» дочь? Мысль об отце отозвалась тупой болью где-то под ребрами. Не о выдуманном египтянине, а о моем настоящем отце. Папочка… Он, наверное, где-то спрятался среди стражи на территории дворца в качестве воина или стражника. Наверное, ему тяжело красить волосы в каштановый и носить линзы. Он должен скоро меня найти и мы должны обсудить план действий, а также нужно узнать: Как он вообще сюда попал? Я остановилась у окна, глядя на горизонт, где небо сливалось с раскаленной пустыней. Воздух дрожал от зноя. И в этом дрожании я кожей почувствовала приближение чего-то огромного. Битва при Кадеше. Я помнила это из курса истории. Грандиозное столкновение Рамзеса II с хеттами. Тысячи колесниц, кровь, песок и величайшая ничья в истории, которую Бифету преподнесет как великую победу. Если мои расчеты верны, Кадеш уже близко. Бифету скоро уйдет на войну. Это будет идеальный хаос. Дворец опустеет, внимание стражи притупится, а Ямала, оставшись «за главную» в делах божественных, наверняка решит завершить нашу партию. — Война — это всегда про ошибки в расчетах, — прошептала я, касаясь холодного камня стены. — И я не собираюсь быть одной из них. Я выпрямила спину и пошла дальше. Мне нужно было вернуться в библиотеку. Если я хочу использовать Кадеш как дымовую завесу для побега, мне нужно знать точные даты и маршруты. В этом мире Боги могут обещать победу, но выигрывает тот, у кого лучше логистика. До поворота, ведущего к Великой библиотеке, оставалось не более десятка шагов. Воздух здесь был тяжелым от аромата курений и пыли древних папирусов. Я уже почти миновала массивные базальтовые колонны, когда один из стражников, застывших в тени, едва заметно качнулся вперед. В этом не было ничего из ряда вон выходящего. Стража во дворце менялась, патрулировала залы, переступала с ноги на ногу, борясь с оцепенением долгого дежурства. Но в этом коротком движении было нечто… чужеродное. Слишком выверенная осторожность. Хищная грация, которую не мог скрыть даже тяжелый доспех.Я машинально бросила на него короткий, скользящий взгляд — и тут же заставила себя отвернуться, чувствуя, как внутри всё похолодело. Сердце болезненно пропустило удар, а затем забилось в горле. «Нет… этого просто не может быть». Он выглядел в точности как остальные: начищенный до блеска бронзовый шлем с высокой гривой, кожаный нагрудник, перетянутый ремнями, в руке — острое короткое копье. Типичный воин гарнизона, безликая тень на службе фараона. Но когда он чуть наклонил голову, под жестким краем шлема на мгновение блеснула прядь волос — каштановых, выгоревших на солнце совсем не так, как у местных. И глаза. Светлые, пронзительные, как небо перед бурей. В Египте, где преобладали цвета темного агата, такие глаза казались вызовом самим богам. Стражник сделал еще шаг, преграждая мне путь, и произнес низким, нарочито хриплым голосом, не поднимая взора: — Госпожа Нефертари… вам велено следовать этим коридором. Голос звучал неузнаваемо. Слишком грубый, словно сорванный долгой жаждой или криками на поле боя. Чужой, но я узнала его интонацию. Ту едва уловимую паузу перед моим именем, которую не смог бы подделать ни один актер в мире. «О боги… вспомнила чёрта к ночи». Я заставила свои плечи расслабиться, а пальцы — перестать судорожно сжимать край тонкого льняного платья. Медленно повернувшись к нему, я позволила себе лишь тень улыбки, которая могла сойти за обычную вежливость знатной дамы. — Разумеется, — ответила я, поражаясь собственной выдержке. — Я последую за тобой. Мы свернули в боковой коридор. Здесь каменные стены, расписанные сценами из жизни предков, казались еще холоднее. Звуки оживленного дворца — шепот придворных, звон золотых украшений, шаги слуг — начали стремительно затихать, поглощаемые вековой толщиной камня. Мы остались одни. Едва мы оказались в глубокой тени колоннады, где свет факелов едва рассеивал мрак, стражник резко, почти грубо схватил меня за локоть. Одним рывком он втащил меня в узкую нишу, зажатую между двумя колоссальными статуями богов-хранителей. Я даже не дернулась. На самом деле, я пошла за этим «грозным воином» по темным коридорам только потому, что узнала эту манеру двигаться. Даже в египетских сандалиях на плоской подошве он умудрялся шагать так, будто на нем были берцы, а за спиной — парашют. В полумраке я увидела лицо, по которому — честно признаться — успела соскучиться, хотя и видела его буквально вчера. Но в этом антураже всё казалось безумием. — Папа, — выдохнула я, скрестив руки на груди. Он выглядел так, будто только что прополз через всю пустыню Сахара: уставший, с тонким порезом на скуле и таким густым загаром, что его можно было принять за местного, если бы не глаза. Он смотрел на меня с неистовым облегчением. — Аэлита… — тихо произнес он. — Господи, я уже начал думать, что этот дворец тебя переварил и выплюнул кем-то другим. — Аналогично, — я усмехнулась, оглядывая его с ног до головы. — Ты хотя бы представляешь, сколько раз меня за это утро едва не принесли в жертву местным богам? Мое расписание забито казнями и поклонениями до самого обеда. Отец коротко усмехнулся: — Охотно верю. Судя по слухам в казармах, ты уже успела поставить на уши добрую половину дворца. И, кажется, фараон всерьез думает, что ты посланница богини, а не просто девчонка с плохим характером. — Всего лишь половину дворца? — я разочарованно вздохнула. — Ну, значит, я теряю хватку. Слушай, папа… Я подошла ближе и бесцеремонно поправила край его шлема, заглядывая под него: — Тебе нужно что-то делать с маскировкой. Эти каштановые волосы… они тебе совершенно не идут. В этом свете ты похож на выцветший коврик. На твоем месте я бы побрилась налысо, как делают все приличные египтяне. Будешь блестеть на солнце, как новенький анкх. Отец закатил глаза, привычно игнорируя мои колкости: — Очень смешно. Я вчера полночи пытался их спрятать, чтобы не выделяться в строю, но у нас нет времени на обсуждение моего имиджа. Его лицо мгновенно стало серьезным. Весь юмор испарился, уступив место взгляду человека, который считает секунды до взрыва.— Аэлита, слушай внимательно. Вчера всё было спокойнее, но сегодня расклад поменялся. Разведка докладывает, что Битва при Кадеше начнется уже через неделю. Мы думали, у нас есть месяц, но время сжалось. — Кто такие «мы»? — Неважно. — Хватит уже секретов, я не пятилетний ребёнок. Скажи мне, что происходит. — А ведёшь себя несерьёзно. — Может потому что ты не отвечаешь? — Может потому что… — Потому что «что»? Я уже во всём этом, к моей руке привязана золотая штука с рубиновыми глазами, — сказала я, истеря и отошла на три шага. Отец замолчал. Тишина затянулась — слишком долгая для человека, который обычно выдавал четкие инструкции быстрее, чем я успевала моргнуть. Он смотрел на меня в упор, взвешивая каждое слово с такой осторожностью, будто мы были не в нише дворца, а на минном поле, и одно неверное движение могло подорвать саму реальность. Я раздраженно выдохнула и прислонилась спиной к прохладному камню статуи. — Пап, давай только без драм. Если ты сейчас начнешь говорить про артефакты, квантовые дыры или «великую миссию», я клянусь — я начну биться головой об эту колонну. Это хотя бы будет иметь смысл, в отличие от нашего пребывания здесь. Он коротко хмыкнул, но привычная ирония не коснулась его глаз. В них застыло что-то чужое, темное:— Всё гораздо сложнее, Аэлита. — Эту фразу я слышу с того момента, как мы оказались здесь, — отрезала я. — Нет, — он понизил голос до едва различимого шепота. — Ты не понимаешь, насколько всё серьезно. Я прищурилась, пытаясь уловить подвох:— Ну так просвети меня. Мы в Древнем Египте, ты в костюме стражника с дурацкими волосами, а я изображаю из себя наложницу фараона. Куда уж «сложнее»? Отец потер переносицу, словно пытаясь стереть не просто усталость, а десятилетия жизни. Он глубоко вздохнул и выдал фразу, которая должна была стать шуткой, но прозвучала как приговор:— Я не из двадцать первого века, Лита. Я моргнула раз, другой.— Ха-ха. Очень смешно. Что дальше? Мама — Клеопатра, а я была зачата в криокамере? — Я серьезно. — Пап… — я сделала шаг к нему, ища на его лице признаки розыгрыша, но наткнулась на стену ледяного спокойствия. — Ты перегрелся на солнце. Это шлем, он давит на мозг. — Я родился здесь. Воздух в нише внезапно стал густым и липким, как смола. Звуки дворца на заднем плане превратились в невнятный гул. Я медленно скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри нарастает холодное оцепенение. — Хорошо. Ладно. Допустим, — мой голос прозвучал подозрительно тонко. — В каком именно «здесь»? В Каире? В Александрии? Ты скрывал от меня свое гражданство все эти годы? Он покачал из стороны в сторону головой, и этот жест был полон бесконечной печали. Что-то новенькое от папы. — Я родился в этом Египте, Аэлита. Две тысячи лет назад. Я несколько секунд просто смотрела на него, ожидая, что он сейчас рассмеется, щелкнет меня по носу и скажет, что это была проверка на стрессоустойчивость. Но он не смеялся. — Ты хочешь сказать… — я запнулась, пытаясь уложить это в голове, — что ты родился в Древнем Египте? По-настоящему? Без спецэффектов и машины времени в гараже? — Да, — отрезал он. — Когда именно? Он произнес это так буднично, будто сообщал прогноз погоды на завтра, а не обрушивал на меня основы мироздания:— За шестьдесят восемь лет до рождения Рамзеса Великого. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. — Ладно… — наконец выдохнула я, судорожно вцепившись в складки своего льняного платья. — Это уже звучит как сценарий очень плохого сериала, который закрыли после первой серии. Пап, скажи, что ты просто перегрелся в этом бронзовом ведре на голове. Скажи, что это такая идиотская шутка. Он промолчал. Его взгляд, неподвижный и тяжелый, пугал меня больше любых слов: — Пап… ты ведь не шутишь, да? — Нет. Я с силой провела ладонью по лицу, едва не смазав тщательно нанесенную подводку: — Отлично. Просто блеск! Мало того, что за мной охотится жрица-психопатка с замашками серийного убийцы, так еще и мой отец… буквально выходец из бронзового века. Что дальше? Ты скажешь, что у нас в роду были сфинксы? — Не совсем, — он едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — Тогда объясни. Пожалуйста. Пока я не начала верить в это безумие. Отец опустил взгляд на щербатый каменный пол, будто видел сквозь него пласты времен. — Я вырос при храме Ра в Гелиополе, — начал он неохотно, каждое слово давалось ему с трудом, словно он вырывал его из глубокого колодца памяти. — Обычный ребенок, потерянный в огромном механизме веры. Таких там были сотни: сироты, дети низших служителей, ученики, чей удел — тереть камни и зажигать светильники. — И как же ты превратился из «обычного ребенка» в человека, который учил меня собирать автомат Калашникова в темноте? — Один из высших жрецов… — он сделал паузу, и его челюсть сжалась. — Он решил, что я идеально подхожу для подношения. Он выбрал меня, чтобы принести в жертву. Я моргнула, чувствуя, как внутри всё заледенело:— Что?! Он просто пожал плечами — так спокойно и равнодушно, что меня это мгновенно разозлило:— Понимаешь, Лита, по их меркам это была великая честь. Прямой путь к богам, очищение через священный нож. — Честь?! — мой шепот сорвался на шипение. — Папа, тебя собирались зарезать на алтаре ради того, чтобы солнце завтра снова взошло! — По их меркам, — повторил он тише. Я недоверчиво покачала головой, глядя на этого человека, которого, как мне казалось, я знала всю жизнь. — И ты… ты просто согласился? Стоял и ждал своей очереди? Он поднял на меня взгляд. В глубине его светлых глаз промелькнуло что-то первобытное:— Мне было тринадцать. И нет, я не боялся. В той жизни смерть была такой же привычной, как разлив Нила. Я верил, что это мой долг. По спине пробежал неприятный холодок. Образ отца — современного, жесткого, но рационального человека с лучшими шутками и уроками по сарказму— начал трещать по швам. — Но тебя же не принесли в жертву. Раз я здесь, значит, ритуал сорвался? Он тихо, почти бесшумно хмыкнул:— Не совсем сорвался. Просто всё пошло… немного не по канону. — Как именно? Он долго молчал, вглядываясь в тени за моей спиной:— Тот жрец не был простым фанатиком. Он был одержим алхимией и тем, что находилось за гранью человеческого понимания. Я нахмурилась, чувствуя, как пазл в моей голове начинает складываться в очень пугающую картину: — Знаешь, пап, в фильмах «древняя алхимия» и «эксперименты жрецов» обычно заканчиваются тем, что кто-то превращается в мумию-убийцу. Это звучит как завязка очень плохой идеи. — Так и было, Лита. Худшей в моей жизни, — он на секунду прикрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его ресницы. — Но жрец был фанатиком. Ему удалось найти то, что он искал. Крошечный сосуд с жидкостью, которую он называл «Слезами Солнца» или водой из Источника Ра. Я непроизвольно уставилась на его голову. Теперь, когда он снял шлем, под фальшивыми каштановыми прядями маскировки проглядывали его настоящие волосы. Не просто светлые. Не русые. Они были золотыми, как и мои. Натуральное, тяжелое золото, которое, казалось, само излучало свет даже в глубокой тени ниши. И глаза. Я посмотрела в них и впервые по-настоящему осознала, насколько наши глаза чужеродны здесь, в сердце Африки. Пронзительно-голубые, цвета предрассветного неба над Нилом. В Древнем Египте, среди людей с глазами цвета чернозема, он должен был выглядеть почти пугающе, почти… божественно. — Он заставил меня выпить эту воду, — тихо произнес отец, и я услышала в его голосе отголосок того детского ужаса. — И что произошло? — шепотом спросила я.— Через несколько часов мое тело стало превращаться в живую икону. Волосы выцвели до золота за одну ночь. Пигмент в глазах выгорел. Кожа стала белой, как молоко. Я сглотнула ком в горле, представляя тринадцатилетнего мальчишку, который просыпается и не узнает себя в отражении медного таза: — Египтяне, наверное, решили, что это величайшее чудо со времен сотворения мира? — Именно так. Они падали ниц, едва я выходил во внутренний дворик храма. Жрецы объявили меня «Живым Благословением Ра», священным сосудом божественной воли. — И, судя по твоему лицу, тебе эта карьера святого не особо улыбалась? — Я ненавидел это каждой клеткой своего тела, — в его голосе прорезалась старая, выдержанная веками ярость. — Меня заперли в золотой клетке. Кормили с золотых блюд, окуривали ладаном и не давали сделать ни шагу без свиты. Я был не человеком, я был экспонатом. Собственностью храма. Он посмотрел на свои ладони — мозолистые, привыкшие к рукояти меча и рулю джипа: — А я хотел просто жить, Лита. Хотел чувствовать вкус настоящей еды, хотел учиться сражаться, хотел воевать в пыли, а не сидеть на троне под веерами из страусиных перьев. Я хотел быть нормальным. — Но слухи во дворце распространяются быстрее пожара, — тихо подытожила я. — Семья фараона не могла пройти мимо такого «подарка». Он поднял на меня взгляд, и в нем промелькнула тень той древней опасности.— Разумеется. Правящая династия решила, что если я — дар богов, то этот дар должен вернуться к отправителю. Они решили, что моя жертвенная кровь купит Египту вечное процветание и победу над всеми врагами. По спине пробежал колючий холод. Вот она, истинная причина его побега.— И тогда ты решил, что пора делать ноги? — Я сбежал в ту самую ночь, когда за мной прислали личную гвардию фараона. С помощью знаний, которые я украл из секретных архивов жреца… с помощью свитков, которые не предназначались для человеческих глаз. И алхимии, замешанной на моей собственной измененной крови. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел:— Ты… ты открыл портал? Ты действительно переместился во времени? Прямиком в наш век? — Да. Слишком далеко от их ножей, слишком глубоко в будущее. Я несколько секунд просто молчала, пытаясь осознать масштаб лжи, на которой была построена моя жизнь. А потом мой взгляд упал на тяжелый, покрытый вязью символов браслет на моей собственной руке.— Значит… — мой голос дрогнул, — этот браслет... Отец медленно покачал головой:— Верно... Я создал его. Это был мой единственный способ закрепиться в том времени. И единственный способ вернуть нас назад, если это будет необходимо. — Подожди, — я выставила ладонь вперед, пытаясь осознать масштаб абсурда. — Если ты действительно из этого времени... как ты вообще выжил в нашем? Ты же буквально свалился из эпохи колесниц в мир, где по небу летают железные птицы. Ты не знал ни слова на языке, не понимал, что такое деньги, и почему люди не падают ниц при виде твоих золотых волос! Отец криво усмехнулся. В его глазах промелькнула искра воспоминаний о временах, которые были для него куда страшнее древних проклятий:— Это было… специфично, Лита. Браслет сработал не совсем так, как я рассчитывал. Я приземлился не в Египте, а оказался посреди заснеженного поля где-то под Тверью. В одной набедренной повязке, с этим самым браслетом и ритуальным кинжалом в руках. Конец октября, ледяной дождь и ни одной пирамиды на горизонте. Я не смогла сдержать нервный смешок. — Пап, ты серьезно? Древнеегипетский «дар богов» в сугробе под Тверью? Это звучит как начало очень плохого анекдота. — Мне было не до смеха. Первые полгода я жил в лесной сторожке у деда-лесника, который принял меня за беглого циркача или жертву бандитских разборок. Знаешь, почему я выучил русский так быстро и без акцента? У меня не было выбора. Либо ты понимаешь, что тебе кричат, либо замерзаешь в лесу. У жрецов я учился запоминать сотни иероглифов за день — мой мозг был натренирован на безумные объемы информации. Я впитывал язык как губка: слушал радио, читал обрывки газет, повторял звуки за дедом, пока челюсть не начинала болеть. Через год я уже говорил чище, чем местные. Мой слух воина позволял улавливать малейшие интонации. — А как же университет? Ты же там с мамой познакомился? — Это случилось только через пять лет, — он вздохнул, и его лицо смягчилось. — К тому времени я уже успел поработать и на стройках, и в охране, отточив язык до совершенства. Я сделал документы, став «сиротой из дальней провинции», и поступил на истфак. Там, в библиотеке я и встретил её. Наталью. — Маму? — я представила её: тихую, умную, с вечной книгой в руках.— Да. Она стала для меня единственной и неповторимой. Чудом среди этого холодного мира. Она помогла мне стать своим в этом мире и полюбить этот век. Она научила меня быть счастливым. — Значит, пять лет ты просто… превращался в человека нашего века? — Я строил маскировку, Лита. Я учился быть невидимым, но всё это время я знал, что круг замкнется. Что рано или поздно пески потребуют нас назад. Где-то за углом послышался резкий окрик начальника караула и характерный лязг бронзовых доспехов. Отец мгновенно подобрался, его рука привычно легла на рукоять короткого копья, а взгляд стал холодным и расчетливым. Это был момент предельной честности, когда маски и защитная ирония наконец спали, оставив лишь отца и дочь в ловушке безжалостной истории. Где-то далеко, в бесконечных каменных анфиладах дворца, снова протрубили трубы — резкий, тревожный звук, прорезавший душный воздух. Гвардия фараона приводилась в полную боевую готовность. Я медленно подняла руку, наблюдая, как свет факелов играет на изгибах золотой змеи на моем запястье. Металл казался горячим, будто пульсировал в такт моему сердцу. — Пап… — мой голос едва заметно дрогнул. Он отозвался мгновенно, коротко и низко: — Да. — Скажи мне честно... Мы вообще можем выбраться из этого времени? Или этот браслет — просто красивое украшение для тех, кто решил здесь умереть? Я встретилась с ним взглядом. Его глаза, те самые неестественно голубые глаза, которые когда-то сделали его «избранным», сейчас смотрели на меня с тяжелой решимостью. Он молчал слишком долго. Так отвечает человек, который взвешивает шансы на выживание в проигранной битве. — Я сделаю всё, чтобы ты выбралась, Лита, — наконец произнес он, и в его голосе послышалась сталь. — Даже если мне придется остаться здесь навсегда, чтобы выкупить твое возвращение. Я почувствовала, как в груди запекло от подступивших слез. — Остаться? Ты о чем? Он притянул меня ближе в тень колоссальной статуи, его шепот стал жестким: — Ты не понимаешь, во что мы влипли. Битва при Кадеше — это не просто строчка в учебнике, которую мы обсуждали в отеле перед экскурсией. Она начнется ровно через семь дней. Рамзес Второй молод, амбициозен и чертовски неосторожен. Он ведет четыре дивизии прямо в ловушку хеттов. Это будет бойня в долине Оронта. Тысячи колесниц, хаос, пыль, в которой захлебнутся тысячи людей. Он сильнее сжал древко своего копья, и в его взгляде проступил холодный расчет человека, который привык анализировать риски, а не полагаться на удачу. — Давай без иллюзий, Лита. Весь Египет знает, что Рамзес дышать без тебя не может. Ты — его «первая среди равных», его любимая наложница, его слабость и его символ триумфа одновременно. И именно поэтому ты отправишься в этот поход. Рамзесу мало просто разбить хеттов — ему нужно, чтобы ты была рядом, когда он впишет свое имя в вечность. Он верит, что твоя близость приносит ему удачу, и он не оставит тебя в Мемфисе под охраной жрецов. Я прислонилась к холодному камню, чувствуя, как реальность давит на плечи, и спросила — И что в этом плохого для нас? Если он меня бережет, я буду в безопасности в его лагере. — В этом и заключается проблема, — отец коротко, сухо усмехнулся. — По истории, которую я учил в университете и которую видел здесь, Рамзес совершит катастрофическую ошибку. Он оторвется от основных сил с одной лишь дивизией Амона и попадет в засаду. Его лагерь будет захвачен. Хетты ворвутся прямо туда, где будешь ты. В той неразберихе никто не будет смотреть на твой статус. Для них ты — самый ценный трофей, рычаг давления на фараона или просто помеха, которую проще устранить. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок от его будничного тона: — Значит, Кадеш — это не просто битва, это бойня, в которой я окажусь в самом центре. — Именно. Но это наш единственный прагматичный вариант, — он кивнул на браслет. — Чтобы пробить барьер и вернуть нас к домой, нужен колоссальный энергетический всплеск, «схлопывание» вероятностей. Кадеш — это точка разлома. Там, когда тысячи колесниц сойдутся в одной точке и история будет висеть на волоске, реальность станет тонкой, как пергамент. Только в этом хаосе браслет сработает. Он посмотрел на выход из ниши, где отблески бронзовых щитов патруля становились всё ярче. Его голос стал тихим и безэмоциональным:— У нас семь дней до начала похода. Тебе нужно убедить Рамзеса, что ты обязана быть в его шатре. Я буду в охране обоза. Мы встретимся в долине Оронта. Если расчет верен — мы дома через неделю. Если нет… что ж, по крайней мере, мы не сгнием в этих золотых песках поодиночке.

***

Утро выхода армии на Кадеш задыхалось от золотистого марева и густого запаха раскаленной бронзы. Площадь перед пилонами храма Амона-Ра напоминала разбушевавшееся море: бесконечные строи пехоты в льняных нагрудниках, чьи кожаные щиты образовывали сплошную стену, и сотни боевых колесниц. Кони нетерпеливо били копытами, вздымая пыль, а их сбруя, украшенная бирюзой и золотом, звенела, создавая тревожную музыку войны.Я стояла на высоком беломарморном помосте, чувствуя себя живой статуей. Солнце безжалостно отражалось от золотых пластин моего платья из виссона, которое весило не меньше доспеха гвардейца. На моей голове возвышался тяжелый урей — символ божественной власти. «Ну что, Аэлита, поздравляю с повышением, — ехидно прошептал внутренний голос. — Вчера ты была студенткой инженерного, а сегодня — главная декорация на празднике милитаризма. Только не чихни, а то вся эта ювелирная лавка на голове свалится и раздавит фараона». Я смотрела на Рамзеса, стоявшего на постаменте впереди, и в памяти вдруг всплыл вечер накануне. В тот вечер в покоях царила удушливая, почти осязаемая тишина. Аромат горящей мирры смешивался с прохладой ночного воздуха, проникавшего сквозь высокие окна. Рамзес, сняв тяжелую корону Пшент и золотые доспехи, выглядел почти беззащитным в простой льняной тунике. Он тяжело опустился на край моего ложа и прижался головой к моей груди, ища покоя, которого не мог найти во всем Египте. Я медленно гладила его жесткие темные волосы, чувствуя, как вздрагивают его могучие плечи. Каждый его вдох отзывался во мне странным, болезненным трепетом. — Ты останешься во дворце, Нефертари, — прошептал он, и в его голосе не было прежней стали. — Кадеш — проклятое место. Внутренний голос ехидно заметил: «Ну вот и всё, Аэлита. Твой билет домой сейчас пытается запереть тебя в золотой клетке». Но вместо сарказма я почувствовала настоящую панику. Я притянула его лицо к себе, заставляя посмотреть мне в глаза. — Пообещай мне, — мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Пообещай, что ты вернешься. Что бы ни случилось там, в долине Оронта. Обещай, что не бросишься в гущу боя один, забыв обо всем. Рамзес едва заметно улыбнулся, касаясь моей щеки: — Ты сомневаешься в моей силе, солнце мое? — Я знаю больше, чем ты думаешь, — я не выдержала, и слова потекли сами собой, опасные и пророческие. — Будь осторожен. Твои дивизии… они могут растянуться. Амон пойдет первым, но остальные могут не успеть. Хетты коварны, они не будут ждать честного боя. Они ударят из засады, когда ты меньше всего этого будешь ждать. Умоляю, не отрывайся от основных сил. Рамзес замер, в его глазах промелькнуло удивление, смешанное с любопытством: — Откуда в твоей прелестной головке такие мысли о военной стратегии? Неужели боги шепчут тебе планы моих врагов или ты используешь свои знания из своего времени? — он коротко рассмеялся, пытаясь разрядить напряжение. — Ты удивительная женщина, но не бойся. Ни один смертный не сможет разлучить меня с тобой. Ты — мое солнце, а солнце всегда возвращается на небосклон. Я никогда не покину тебя, Нефертари. Ни в этой жизни, ни в следующей. Он прильнул к моим губам долгим, сладким поцелуем, и в этот момент я почувствовала, как во мне что-то окончательно сломалось. «Тварь… какая же ты тварь, Рамзес», — подумала я, отчаянно отвечая на его объятия. Я ненавидела его за то, что он заставил меня влюбиться, по-настоящему влюбится в него. Так же сильно и безнадежно, как любил он сам. Я знала, что должна активировать браслет и исчезнуть из его жизни навсегда, оставив его в этой пыли, среди войн и пирамид. Я должна была спастись, но теперь каждая мысль о побеге казалась предательством. Я смотрела в его сияющие глаза и понимала: мой план спасения превратился в мою личную казнь. Сейчас же он сделал шаг к самому краю помоста. Весь его облик излучал силу, граничащую с божественностью — или с очень качественным фотошопом, если бы мы были в двадцать первом веке. Его кожа, натертая маслами, сияла под беспощадным солнцем, будто он только что сошел с обложки журнала «Боги и деспоты». Взгляд был холодным и острым, как лезвие меча-хопеша. «Держись, Аэлита, — мысленно приказала я себе, стараясь не пошатнуться под весом золотого урея. — Просто стой и выгляди вдохновленно. Ты — главный приз этой лотереи, живой валидол для многотысячного войска. Не вздумай почесать нос, а то разрушишь всю мистику». Бифету поднял руку, и многотысячная толпа замерла так резко, будто ей одновременно перерезали горло. Тишина стала такой густой, что было слышно, как жужжит муха у уха одного из гвардейцев. — Воины Та-Кемет! — его голос раскатился над площадью, отражаясь от стен святилища, словно гром. — Впереди нас ждет не просто земля хеттов. Там нас ждет вечность! Боги смотрят на нас глазами жрецов, чья молитва будет нашим несокрушимым щитом, пока мы будем идти в бой! Солдаты взорвались диким, первобытным криком, ударяя копьями о щиты. Грохот был такой, что у меня едва не вылетели пломбы — если бы они у меня были. Рамзес обернулся ко мне, и на мгновение в его взгляде полыхнул тот самый огонь амбиций, который, как знал мой отец, через неделю заведет нас в кровавую ловушку. Он взял мою руку и поднял её вверх, демонстрируя армии свою «величайшую ценность». «Ну конечно, демонстрируй меня, как новый айфон на презентации, — ехидно пронеслось в голове. — Смотрите, пацаны, она золотая, блестит и заряжается от солнечного света. Теперь вы просто обязаны победить». — Дивизия Амона пойдет первой! Дивизии Ра, Птаха и Сета растопчут врага, как пыль под ногами! Мы вернемся с победой! Слава Амону! Слава Египту! Я смотрела на море голов, на лес копий и чувствовала легкую тошноту — то ли от жары, то ли от зашкаливающего пафоса. Краем глаза я заметила Ментоса, угрюмого и закаленного военачальника, который с каменным лицом проверял снаряжение своего элитного отряда. Рыжие волосы и зелёные глаза. Его взгляд был сосредоточен только на оружии — прагматик до мозга костей, он явно не верил в «молитвы как щиты», но верил в хорошо наточенную бронзу. Видимо пять лет, пошли ему на пользу. Затем вперед выступил Верховный жрец Литах. Его белоснежные одежды слепили глаза. Он поднял кадило с благовониями, и густой дым поплыл над рядами воинов. Его голос, дрожащий и властный, произнес благословение: — Пусть гнев Ра выжжет сердца ваших врагов! Пусть земля Египта даст вам силы, а боги Кадеша падут перед вашим величием! Победа уже ваша, ибо с вами бог-фараон и его священное солнце! Я играла роль влюбленной наложницы, едва заметно сжимая пальцы Рамзеса, но мои мысли были далеко. Где сейчас отец? Я искала его глаза в рядах гвардии обоза. Там, среди сотен идентичных шлемов, я наконец поймала его пронзительный светлый взгляд. Он стоял неподвижно, как статуя, но я знала: он тоже ведет свою игру. «Ну что ж, фараон, — подумала я, глядя в его пылающее лицо. — Похоже, твоя "величайшая победа" станет твоим величайшим уроком. А мне пора привыкать к роли боевой жрицы на минималках». Церемония закончилась. Трубы завыли снова, и огромная машина войны, поднимая облака золотистой пыли, начала свое медленное движение на север. Прямо в объятия катастрофы.

***

Прошло три дня. Дворец без Рамзеса стал похож на склеп — роскошный, холодный и смертельно скучный. Пора действовать.Перевоплощение заняло полчаса. Короткий мужской схенти, грубый льняной нагрудник и слой дорожной пыли на лице, чтобы скрыть слишком нежную кожу. Свои золотые волосы я спрятала под облезлым париком и плотной повязкой. Теперь я была не «Солнцем Египта», а просто еще одним невзрачным парнем, затесавшимся в ряды добровольцев. — Эй, ты! Не спи на ходу! — окликнул меня кто-то, когда я пыталась не растянуться в пыли возле обоза.Так я познакомилась с Букой. Ему было лет восемнадцать, у него была широкая улыбка и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Он был из младшим братом Ментоса, и я, чтобы объяснить свою грамотность и слишком правильную речь, назвалась сыном одного из советников при дворе, который «сбежал от скучных папирусов за настоящей славой». — Сын советника, говоришь? — хохотал Бука, деля со мной черствую лепешку у вечернего костра. — Ну, у тебя и вид, будто ты всю жизнь только перо в руках держал. Ничего, мой брат в дивизии Амона. Он говорит, что хетты — это просто большие мишени. Я буду сражаться рядом с ним, а ты… ты держись меня, «советник». Помогу тебе не нанизаться на собственное копье в первой же стычке. «Если бы ты знал, дружище, что дивизию твоего брата разнесут первой», — тоскливо подумала я, но вслух лишь саркастично кивнула: — Премного благодарен. Я рассчитываю, что твоя героическая спина прикроет меня от всех неприятностей. Мы продвигались на север вместе с тыловыми частями. Бука был одержим идеей попасть в гущу битвы, а мне Кадеш был нужен как единственный портал домой. Наши цели совпали идеально: он хотел умереть за фараона, а я — выжить благодаря его дурости. «Какой позор, Аэлита, — думала я, засыпая на жесткой земле под гогот солдат. — Из первой наложницы фараона в помощники добровольца с именем, похожим на название жевательной резинки. Отец бы оценил мой карьерный рост». Через несколько дней на горизонте замаячили марева Кадеша. Воздух становился тяжелее, а вдали уже виднелись облака пыли от колесниц хеттов. Мы с Букой оказались в самом авангарде дивизии Амона. Пыль, поднятая тысячами ног, забивала легкие, превращая воздух в жидкую грязь. Впереди грохотали тяжелые колесницы Рамзеса — шедевры военной инженерии того времени: легкие, маневренные, обитые золотом и кожей. Но вокруг нас шла пехота — «соль земли» Египта в льняных нагрудниках, вооруженная бронзовыми хопешами и тяжелыми щитами. Бука, чье лицо было заляпано рыжим песком, сиял, крепче сжимая древко своего копья. — Смотри, Амон-хер! Они бегут! — крикнул он, используя имя, которое я выдумала на ходу (первое, что пришло в голову из пантеона и знаю, что не лучший вариант). — Хетты просто рассыпаются перед нами! Слава фараону! Я прищурилась, игнорируя пот, разъедающий глаза. На первый взгляд всё выглядело как триумф. Хеттские легкие отряды отступали к Кадешу, поднимая тучи пыли, но мой мозг, воспитанный на учебниках военной истории и логике выживания, вопил об опасности. «Это слишком просто, — панически пульсировало в висках. — Рамзес, ты идиот! Ты оторвался от основных сил на десять километров! Где дивизия Ра? Где Птах?» Я посмотрела направо, туда, где холмы скрывали русло реки Оронт. Там, за завесой пыли, я заметила то, что пропустили египетские военачальники: ритмичные вспышки света. Это было не солнце на воде. Это был отблеск от тысяч бронзовых пластин. Тяжелая кавалерия хеттов — по три человека на колеснице, массивные щиты, длинные копья. Они готовились ударить во фланг, разрезая нас, как нож масло. — Бука, слушай меня! — я вцепилась в его плечо так крепко, что он вздрогнул. — Это ловушка! Они сейчас выскочат из-за тех холмов. Мне нужен твой мешок, масло для факелов из обоза и та вонючая сера, которую бальзамировщики тащат для своих нужд. Быстро, если хочешь увидеть завтрашний рассвет! — Но... — он замялся, глядя на мой безумный взгляд.— Делай, что я говорю, иначе нас всех растопчут через пять минут! Пока Бука метнулся к повозкам, я хаотично шарила в своей сумке. Пальцы дрожали так, что я едва не выронила баллончик с аэрозолем. «Так, Аэлита, давай. Термитная смесь на минималках. Селитра, сера, масло... и мой секретный ингредиент». Я вытащила два магниевых фальшфейера, которые отец называл «последним шансом». Когда Бука притащил ингредиенты, я начала смешивать их прямо в песке, создавая вязкую черную дорожку вдоль линии сухих колючек и тростника, росшего у притока реки. — Что ты делаешь, Амон-хер? — прошептал Бука, когда я чиркнула зажигалкой Zippo — маленьким кусочком стали из будущего.— Это наука, дружище. Смотри. В тот самый момент из-за холмов вылетела лавина хеттских колесниц. Грохот тысяч копыт заглушил крики египтян, которые наконец поняли, что окружены. Я бросила магниевый фаер в масляную дорожку и брызнула аэрозолем. ВСПЫШКА! Столб нестерпимо белого, химического пламени взлетел вверх, мгновенно поджигая масляную смесь. Из-за магния огонь был таким ярким, что даже кони египтян заржали от ужаса, а хеттские лошади, летевшие в атаку, просто обезумели. Для людей бронзового века это выглядело так, будто сама земля разверзлась и выплюнула гнев бога солнца.Я упала на раскаленный песок, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё плыли белые пятна от вспышки. «Я это сделала. Господи, я это сделала». Сквозь пелену огня и черного дыма я видела, как тяжелые колесницы хеттов врезаются друг в друга, пытаясь миновать белую стену пламени. Их идеальная засада превратилась в хаотичную груду обломков и перепуганных животных.Бука стоял рядом, выронив копье. Он смотрел на меня с таким благоговейным ужасом, будто у меня только что выросла голова сокола. — Ты... ты призвал Ра на землю, — пролепетал он, падая на колени. Я смотрела на огонь, жадно пожирающий сухие заросли, и чувствовала только дикое, опустошающее облегчение. Мы выиграли время. Дивизия Амона получила шанс перегруппироваться. «Ну что, Рамзес, — подумала я, вытирая сажу со лба, — надеюсь, ты оценишь этот фейерверк. Потому что я только что сожгла свой последний запас "магии" из двадцать первого века. Надеюсь, что ты прибудешь как можно скорее».

***

Я наблюдал за дивизией Амона с вершины холма, скрытый серой тенью скал. Всё шло именно так, как я начертал на глиняных табличках в тишине своих покоев в Хаттусе. Каждая деталь, каждый маневр были выверены с холодным изяществом хищника. Рамзес, ослеплённый собственным величием и юношеской уверенностью в том, что он — «Солнце обоих земель» и величайший из живущих, уверенно шагал в расставленную мной ловушку. Египтяне шли слишком быстро. Пыль, поднятая тысячами сандалий, стояла столбом, застилая им обзор. Они спешили навстречу своей гибели с высоко поднятыми подбородками.Как стадо, которое уже чует запах воды, но не понимает, что впереди не благодатный Нил, а бездонная пропасть Кадеша. Внизу, в густой тени рощи, мои тяжёлые трехместные колесницы уже замерли в струну. Я кожей чувствовал их нетерпение. Сталь, бронза и дерево — мощный кулак хеттов, готовый обрушиться на растянутую египетскую пехоту, перемолоть их кости в мелкую крошку и превратить долину Оронта в багровую братскую могилу. Всё было просчитано:Расстояние до последнего локтя, изнуряющая скорость их марша под палящим солнцем, фатальное отставание дивизии Ра и мои лазутчики, скормившие Рамзесу ложь, которую он проглотил с такой жадностью. Это была идеальная песня войны. Я уже почти видел, как золотые враги валяются в придорожной пыли, растоптанные копытами моих коней. Но в мгновение, когда я занес руку для сигнала, небо над долиной раскололось. Слепяще-белое, неестественное пламя взметнулось вверх, перечёркивая горизонт ослепительной стеной. Воздух вздрогнул от звука, похожего на рык разъяренного бога. Это не был обычный огонь. В нем не было рыжины костра или жирного дыма смолы. Это был свет, выжигающий глаз. Шипящий, яростный, живой. Химия, которой не знал этот мир и физика, нарушающая законы богов. Знания, которые не могли принадлежать смертной женщине этого мира. Но они принадлежали ей. Мои лучшие кони, обученные не вздрагивать при виде летящих стрел и лязге мечей, впали в первобытное безумие. Они вставали на дыбы, ломая дышла, рвали удила в кровь и опрокидывали колесницы еще до начала атаки. Идеальный строй превратился в кровавое месиво из хрипящих животных и растерянных воинов. Засада захлебнулась, не успев начаться.Я до боли сжал рукоять меча, чувствуя, как обжигающий гнев в груди медленно кристаллизуется в холодное, острое узнавание. Конечно. Кто же еще мог превратить мою безупречную победу в этот пылающий хаос? В самом центре этого рукотворного ада, среди дыма и мечущихся теней, я увидел её. Даже в грязной мужской одежде, с лицом, перепачканным сажей и порохом, она выделялась среди египтян, как редкий алмаз в куче речной гальки. Она излучала ту самую ледяную, пугающую уверенность, которую я впервые почувствовал в ту душную ночь в Мемфисе. Она не молилась богам о спасении — она сама была богом, карающим и созидающим. Я тихо выдохнул, и моё дыхание показалось мне громким в наступившей на холме тишине: — Нефертари… Это имя, данное ей Рамзесом, горчило на моих губах, как изысканный яд. И в то же время… вопреки логике, вопреки краху моих планов, я почувствовал, как уголки губ дернулись в невольной улыбке. — Ты снова сделала это. Ты снова изменила правила игры, в которую мы играем. Я смотрел вниз, на то, как она уверенно отдает приказы перепуганным египетским военачальникам, и понимал: Кадеш не станет концом. Он станет лишь началом нашей личной войны. Я вспомнил ту ночь в её покоях. Воздух был тяжёлым от жары и аромата ладана, который не мог скрыть резкий, медный запах моей собственной крови. Я был ранен, загнан в угол и ждал увидеть типичную «избранную» — напуганную куклу фараона, одну из тех женщин, что умеют лишь красиво падать в обморок, прятаться за спины стражи и взывать к богам, когда в их мир врывается реальность. Вместо этого я встретил взгляд, в котором не было ни грамма священного трепета. Только интерес. Холодный и точный. Почти мёртвый. Она смотрела на меня не как на умирающего врага или хеттского шпиона, а как на сложную задачу, которую нужно решить здесь и сейчас. В её глазах я видел не страх перед сталью, а расчёт, но чего? Она не позвала стражу и не издала ни звука. В её движениях была пугающая точность человека, знающего, как устроены механизмы этого мира — и человеческого тела в том числе. Тогда я понял: передо мной женщина, которая думает, пока весь остальной Египет молится. Тогда я впервые почувствовал не просто азарт шпиона, а ледяной, обжигающий интерес. Я встретил равного себе. Теперь, стоя на холме и глядя на ослепительное белое пламя, пожирающее мою засаду, я был вынужден признать очевидное. Этот свет, этот огонь, этот хаос — всё это было её ответом на мой вызов. Она не молилась Ра о спасении египтян. Она просто пересчитала вероятность моей победы и свела её к нулю, используя свои знания, о которой мы даже не мечтали. Сегодняшняя победа — не моя. И даже не Рамзеса, который наверняка уже готовит оды своему величию. Она принадлежит ей. Я издал тихий смешок, похожий на шелест гадюки в сухих колосьях. Да… сегодня Солнце благоволило берегам Нила. Но не потому, что Рамзес — избранник богов, как трубят его глашатаи. Кемет устоял лишь потому, что в его тени укрылась Нефертари. Интересно, сколько ещё узлов на ткани этой войны завязала рука этой девы? Сколько нитей она держит на ткацком станке богини Нейт, не ведомая ни жрецам, ни царям? Я вспомнил тот шепот в залах Мемфиса. Речи, что лились слаще мёда, но резали точно кремень. Неожиданные приказы о наполнении житниц, странные пути, которыми пошли караваны с зерном. Тогда я счел это случайным капризом небес. Теперь я вижу: это была её рука. Рамзес правит Египтом, а она правит Рамзесом. — Так вот чей дух ведет этих воинов, — пробормотал я. Ко мне взбежал военачальник. Его лицо было черным от пыли, а дыхание — жарким и прерывистым, как ветер пустыни. Он пал на колено, сжимая сломанное копье. — Мой господин! Колесницы египтян подобны разгневанному морю. Наша бронза не выдерживает их натиска, строй сынов Хатти дрогнул! Я посмотрел вниз, где долина Оронта захлебывалась в криках и звоне металла. Там, где раньше был мой расчет, теперь царило безумие, рожденное её огнем. — Пусть правое крыло склонится перед мощью реки. Уводи колесницы к водам Оронта, под защиту скал. Военачальник вскинул голову, и в его глазах отразился ужас: — Но… если мы повернем сейчас, египтяне растопчут наш арьергард. Мы отдадим им наши лучшие колесницы и коней! — Мы отдадим им дерево и бронзу, чтобы сохранить дыхание живых, — отрезал я, и голос мой был холоден. — Ступай. Боги любят тех, кто умеет ждать. Когда он скрылся в пыли, я снова обратил взор на побоище. Те, кто испустил дух в этой долине, те, чья кровь сейчас питает жаждущую землю — это моё подношение тебе, Нефертари. Жертва на алтарь твоего дерзкого ума. Ведь именно ты сегодня посмела перегородить путь великому потоку моей воли. Я смотрел на угасающее пламя еще долго, пока тени гор не накрыли долину. И в сердце моем родилась мысль, горькая и манящая, словно неразбавленное вино. Даже если бы я преклонил перед собой весь Египет… Заставил бы его жрецов целовать пыль у моих сандалий. Забрал бы всё его золото, все храмы и всю воду великого Хапи. Всё это было бы лишь мертвым камнем. Грудой песка, не стоящей и одного взгляда этой женщины. Ты — единственное сокровище в этой пустыне, ради которого стоит начать новую войну. И в этой войне боги мне не понадобятся. Вот уж чего я не ожидал от этой жатвы — встретить среди запаха меди и паленой плоти ту, что должна была томиться в золотой клетке Мемфиса. Меня раздражало только одно. То, что она принадлежала ему. Его «Цветок лотоса». Его драгоценная Нефертари. Его законная добыча. Сколько раз за последние годы этот «лев Кемета» умудрялся обхитрить меня? Он разрушал мои планы в Амурру, когда я уже чувствовал вкус победы. Он перехватывал моих гонцов в Синае, оборачивая мою же хитрость против моих союзников. Его военные заслуги не были случайностью: он невероятно умен. Его ум подобен отточенному хопешу — быстрый, точный и беспощадный. И он жесток. Той самой царственной жестокостью, которая позволяет ему без колебаний бросать тысячи людей в пекло ради величия. Но то, что он способен на такую всепоглощающую, почти фанатичную любовь к этой женщине... это делало его еще опаснее. Ведь теперь он сражался не за песок, а за свет своих очей. Он называет её своим Солнцем. Небывалое кощунство для того, кто сам считает себя сыном Ра. Но Рамзес... он никогда не был обычным юнцом. Я стиснул зубы. Это… неудобно. Особенно во время войны, когда сердца воинов должны быть холодны, как базальт. Но любовь такого человека, как он — это не слабость. Это катализатор его ярости. Я никогда не считал Рамзеса глупцом, видел в нём хищника. Как забрать её у такого льва? Силой? Нет. Она не простая добыча, которую можно сорвать с ветки. Таких женщин не берут штурмом. Их выигрывают в игру, где ставкой является само мироздание. Ко мне подошел один из моих военачальников, преклонив колено. Бронза его доспехов потемнела от запекшейся крови. — Повелитель, верные сыны Хатти, стоявшие в резерве, заждались твоего знака. Мы можем обрушиться на них сейчас, когда их огонь погас, и стереть имя Рамзеса с лица земли. Я перевел на него взгляд и вдруг рассмеялся — сухим, надтреснутым смехом, в котором не было веселья. Генерал вздрогнул, явно не ожидая такой реакции в миг, когда победа, казалось, ускользала. Я покачал головой, и мой взор снова обратился к долине. — Нет. Он нахмурился, в его глазах мелькнула тень протеста: — Повелитель? Мы отдаем им инициативу! Я улыбнулся — холодно и зло, чувствуя, как внутри закипает азарт, которого я не испытывал годами: — Сегодня пролито достаточно крови. Боги получили свою дань. Генерал молчал, подавленный моей волей. Я смотрел на поле боя, где египтяне, ободренные своим «чудом», уже выстраивали новые фаланги, готовясь к долгой осаде или прорыву. — Передай армии мой приказ, — добавил я тише, но так, что каждое слово весило как гранитная глыба. — Мы отступаем. Я сделал паузу, не сводя глаз с горизонта: — Это еще не конец. Это лишь смена фигур на доске. Генерал поклонился и поспешил прочь, выкрикивая команды. Ритмичный стук барабанов начал созывать хеттские полки к отходу. А я продолжал смотреть туда, где в горьком дыму и отблесках заката исчезала тонкая фигура в мужской одежде. Она была там, рядом с ним, своим «Солнцем», но я знал — ее свет теперь принадлежит и мне. Она зажгла во мне пламя, которое не погаснет, пока я не сокрушу ее волю или не сделаю ее своей. — Мы еще встретимся, Нефертари, — прошептал я, и ветер пустыни подхватил мои слова. — Твой Рамзес велик, но он всего лишь человек, играющий в бога. А я… я тот, кто знает, как гаснут даже самые яркие звезды.