Тишкина жизнь

      — Морда у него вся в трещину, как на старом дереве кора, глаз нет, одни черные дырки, волосы, как веревки, а руки, как грабли! Ночью он не спит и днём не спит. Услышит он за сто шагов твое дыхание, увидит тебя даже кромешной ночью. Зовут его Замануйло, и всякого, кто в лес ходит, дальше версты от деревни, он поймает и убьет!       Егорка трясет головой, прогоняя комара, и сам себя поправляет:       — Нет! Сперва руки оторвет и ноги, потом голову, потом шкуру живьём снимет, а уже потом убьет!       Байка подходит больше для темной ночи, чтоб пугать, сидя на чердаке под стук дождя или раскаты грома, а теперь, жарким днём на поле с Иван-чаем, от нее совсем и не страшно. Здесь, в царстве весёлых и суетливых шмелей, бабочек и кузнечиков, Егоркины страшилки вызывают только любопытство.       — А зачем туда ходить? — удивляется Тишка. — В лес за версту зачем? Ведь и здесь всё есть?       — Ну, мало ли… — пожимает плечами Егорка. Зачем туда ходить он сам не знает, а потому сердится: — Вот пойдешь и узнаешь!       Иван-чай со стеблей снимать легко: держишь за верхушку, стебель пальцами обхватываешь и дергаешь вниз — раз, и целая жменька длинных и тонких листьев в ладони. Егорка листья собирает, а Тишка веткой полыни слепней отгоняет.       — А за тем лесом есть деревня, — показывает брат, — и люди там ходят с пёсьими головами, говорят не по-нашему, а всякого, кто к ним сунется, живьем на куски рвут и жрут сырым и без хлеба!       Егорка делает страшное лицо и щёлкает на Тишку зубами — хочет его напугать, — но у Тишки вопрос:       — Как это, без хлеба? Разве можно есть без хлеба? Тятя бы ни за что не разрешил!       — «Тятя», — дразнит Егорка, — у них там тяти нету, никто им не указ! Так-то.       Вовсе выходит и не страшно. Люди с пёсьими головами — это же смешно. Да ещё и без хлеба едят! Совсем чудно́.       — А в трясине на том болоте живет Кикимора жуткая! — продолжает брат. — Сама тощая, руки длинные, когти острые, волосы грязные…       — Как Агафья? Курякина старшая дочка?       — Нет. Не перебивай! Агафья просто мыться не любит, она не Кикимора. Хотя… — Егорка чешет затылок и плюет сквозь зубы быстро и метко — будто камень из рогатки пуляет. — Кикимора она другая. Она старая — во! И злая. Если увидит ребенка, особенно маленького, вроде тебя, сразу сама не своя делается, руки к нему тянет, ухватить хочет, а если ухватит, то…       — Я не маленький!       — Маленький, не перебивай. А как ухватит, сразу его в болото тянет, в свое жильё, в саму трясину, где пиявки да жабы!       — А зачем он ей?       — Кто?       — Ребенок?       Егорка сомневается:       — Сожрёт, наверное.       — Без хлеба? — уточняет Тишка.       — Ой, станешь смеяться, я тогда вообще ничего рассказывать не буду!       — Ну расскажи! Не стану я смеяться! — канючит Тишка и тянет его за рукав. — Расскажи!       Брат и так последнее время на Тишку фыркает, играть с ним не хочет, так и норовит от того смыться. Тятя говорит «Растет наш Егорка, скучно ему с нами, ты на него не сердись», Тишка и не сердится, только скучает.       Солнце в самом верху, греет так, что во всем теле лениво. Ни облочка там, и в поле ни единого деревца нет — нигде от зноя не спрятаться. Иван-чаем уже весь мешок набит, можно и домой возвращаться.       Егорка кидает мешок на землю и плюхается рядом на траву, чтобы тут же подскочить:       — Вот зараза!       Сидеть ему на заднице со вчера больно, и он ложится в мягкий клевер животом.       — Чего же ты прут выбрал, а не крапиву? — спрашивает Тишка. — Прутом ведь больнее?       — Это только так кажется, — со знающим видом отвечает Егорка. — Прутом сразу больно да потом пару дней чуть-чуть. И сидеть само собой больно. А от крапивы целую неделю зудит! Это куда хуже.       — А я, когда крапивой обжегся, быстро прошло!       — Так то «обжегся»! Сам, случайно. А если тебя по заднице десяток раз пучком приложить, так это другое!       Палец Егорка поднимает вверх, совсем как тятя, когда поучает:       — Но больнее всего солеными розгами, это мне Гришка Мухин рассказывал, а свежим прутом не очень-то и плохо. Крапивой хуже!       Егорка перекатывается на бок, развязывает тесемки на своих штанах и спускает их вниз. Крутится, чтобы разглядеть, как там оно, много ли от тятиного прута повреждений, а следы уже еле-еле видны — так, пара полосок, будто на тонкой жерди сидел.       — Видишь? В завтрему совсем сойдёт! А от крапивы волдыри долго болят и чешутся.       — А солеными розгами это как? — не понимает Тишка. — Разве розги солят?       — А как же! — усмехается Егорка, — только не для еды, а для задницы! Чтоб больней было, а ещё, чтоб зараза к розге не пристала, а с розгой в тело не вошла. Так учитель говорит.       — Неужели в школе секут? — робеет Тишка.       — Осенью узнаешь!       Егорка сует в рот соломинку и глядит хитро сощурясь, молчит. Только Тишка тоже молчит, и он продолжает:       — Только учитель не больно сечет, он старый и слабый. Пыхтит, ворчит, прутья об лавку ломает, а толку чуть. Вот тятя драть умеет, если надо… Только нам с тобой повезло, — натягивает Егорка штаны и подпоясывается, — тятя нас балует. Так все говорят.       Тишка с этим не согласен, что тятя балует, но с братом не спорит.       — А там что? — показывает он на кривую линию холма, дальше которой не видно. — За полем, кто живёт?       — Никто. Там край земли. — Егорка встаёт, кидает за плечи мешок с Иван-чаем. — Если туда пойдешь, за край свалишься. А за краем черти живут, она тебя враз сожрут. Так учитель говорит. Всё, домой пошли.       — А Кикимора одна живёт?       — Совсем одна.       — А что же она себе ребенка какого-нибудь не оставит, чтобы не скучно было?       — Дурак! Она же их ест! Как же она оставит?       — А что же она больше ничего не ест? Детей только?       — Не знаю. Отстань! Домой пошли, а то надоело.       После обеда всех клонит в сон. Марья настряпала пирогов с яйцом и луком, и от ее еды такая лень, что с лавки не встать.       Тятя дремлет, подбородок на грудь положив. Марья на тахте прилегла и спит. Егорка хотел на реку убежать, так и его сморило — еле на печь влез и там развалился.       Только Тишке спать не хочется — так и разбирает любопытство про Кикимору. Какая она? Точно ли сожрёт? Может, Егорка брешит? С чего бы ей злой быть? В деревни старые женщины детей не обижают, а даже наоборот — всегда можно или пряник от них получить, или хоть доброе слово услышать.       Может, этой Кикиморе только Егорка не понравился? Тятя говорит, у Егорки язык острый, и он из-за него себе многие печали на заду имеет. Может из-за этого? Из-за печалей на заду? Очень любопытно!       Из дома Тишка смывается тихо, чтобы никого не разбудить, а по дороге бежит во весь дух, спешит к Кикиморе, чтобы поспеть до темна.       Рубашку он завязал узлом, а в ней лежит кусок пирога — гостинец для Кикиморы. Может, она вместо Тишки пирог съест, а с Тишкой подружится?