обжигающий корт для нас двоих

      Как так оказалось, что вместо нескончаемых криков, недовольных возгласов и визгливых причитаний за спиной теперь слышится лишь тихий шум воды? Тихий шум воды и… — Не дергайся, – раздавшееся откуда-то снизу.       Покалывание в области чуть ниже колена привело обратно в сознание. Перекись зашипела, но в её звуках не было ничего устрашающего или опасного. Напротив, она лишь приглушенно что-то нашептывала то ли себе, то ли успокаивая другого.       Хотя нет. Это клокотание вовсе не следствие беспокойных пузырьков раствора, а не что иное, как голос. Живой. Человеческий. И до боли знакомый. — Так ведь ещё уметь надо притягивать к себе всю траву и грязь, — он что, ещё и отчитывает?       Линч рассеянно проморгался. От сухости или зноя глаза заслезились, на их уголках образовалась влага, что, не спрашивая, предательски скатилась по щекам. Капли застыли на местах скопления крови подвиснув.       Взгляд опустился вниз.       О Дьявол.       Не снова.       Хотелось отчаянно застонать, однако тугой песчаный ком, застрявший в горле, не позволил сделать и глубокого вздоха. Слова застыли на кончике языка и норовились предательски сорваться в судорожных блеющих оправданиях.       Плечи были словно укрыты свинцовым тяжелым одеялом, которое надавливало на все болевые точки, изувеченные места, полученные в результате… недоразумения. Иным словом спонтанный поступок никак нельзя было объяснить, а назвать кулачные бои «дракой» или «инцидентом» - глупо, ведь в основном это являлось избиением, начатым одним, оконченным иным.       Не то чтобы сразу чувство вины защекотало гортань. Скорее, даже не само осознание причастности к хаосу, а то, что был втянут человек, который безусловно нечист и замышлял что-то нечистое, но всё равно не заслуживал удара со спины, заставило усомниться в собственных моральных принципах. Кьер, конечно, виноват не в меньшей степени, что и Кайян, потому что задумка подставить Джона и оставить его крайним определенно было их совместным решением. Но в моменте всякая жалость растворилась в наэлектризованном воздухе, спрятав в пелене ярости остатки самообладания.       Линч не жалел ни о чем. Только резинка для волос потерялась, теперь беспорядочную копну на голове нечем собирать. Ну и, конечно, Буйволам пришлось распинаться перед тренером и вымаливать правдами-неправдами замять эту ситуацию. Всё-таки их вмешивать не хотелось. Особенно Остина, выглядевшего словно белое полотно, когда он увидел на руках близкого друга кровь другого близкого знакомого, не приятеля уж точно. Вряд ли после такого кто-то в здравом уме вообще пожелает вести дружбу с тем, кто затеял маленькую злую катастрофу в день соревнований. — Ногу подними. — А? – сфокусировать взгляд на причудливом силуэте удалось лишь спустя несколько болезненных мысленных пощечин, приводящих в себя.       Голос, выдержав звенящее молчание, вдруг прозвучал тише, вкрадчивее. По-особенному мягко. — Поднимешь ногу? – он не спрашивал, а твердо направлял, но говорил это таким тембром, что противиться не нашлось сил, — Слышишь, гуапо?       Егор прикрыл глаза и приподнял бедро, не зная, куда себя деть. Ничем не обоснованное, совершенно внезапное чувство пронзило всё тело судорогой, которую не получилось бы сдержать, даже если бы парень был готов к обострению кинестетических и эмоциональных ощущений. — Замёрз? – ответа на вопрос не последовало, ведь горячая ладонь, коснувшаяся голени, вызвала очередную волну жара и промозглого холода одновременно, и восприятие действительности снова помутилось, — Давай-ка мы тогда- — Всё нормально, – из-за продолжительного молчания голос звучал сипло, обрывисто.       А в глаза он до сих пор не осмелился взглянуть. Где же та обыденная безрассудная отвага, почему сейчас собственное тело не слушалось, а чувства смешались воедино, создав неистовый тайфун, буйствующий внутри? — Мне не нужна твоя помощь, – Линч резко отдернул ногу и неестественно вжал её в гранитовые бортики белого фонтана, — Со мной всё нормально.       Раздался тяжелый вздох. И неясно, что именно в данный момент его тяготило. Он злился? Нет, вернее, насколько сильно злился? — У тебя там кожа содрана. Нужно обработать. — Пройдет, не умру, – стоило бы по-хорошему прикусить язык и молча принять помощь, но разве Линч умеет вести себя по-человечески. Да, умеет. Только не рядом с ним, — Похуже бывало. — Перестань, – кажется, Джон вновь начинает терять терпение, которое едва удалось сохранить после всего случившегося, потому что слова вдруг звучат как-то раздраженно, — И так мало времени- — Для чего тогда пришел? – его резко обрывают на полуслове.       Тишина, столь нежеланная, повисла в воздухе в одно мгновение. Напряжение было почти осязаемо. Когда оно появилось? Наверное, примерно в то же время, когда в разговор в своей излюбленной беспардонной манере заявился стыд.       Никогда между ними не возникало чувство стыда. Неловкость, безусловно, в последнее время ходила по следам, заметным на первом снегу, и только и ожидала непредвиденного действия, слова или взгляда со стороны того или иного, однако стыда, такого дотошного и сильного, ни разу в жизни не доводилось испытывать.

В моменты, когда впервые за долгое время разгоралось желание продемонстрировать матери навыки катания, отточенные искусным тренером, а по итогу из-за волнения не выходило даже нормально зашнуровать коньки и ступить на лед без падения на первом метре - там, внутри, бушевал совсем не стыд. Может, это была истерическая боязнь облажаться, оступиться, либо злость на собственную неуклюжесть и нервозность, но не стыд.

В моменты, когда на школьные мероприятия просили принести свои с родителем совместные снимки на День отца, приходилось делать невозмутимый вид, несмотря на сочувствующие взгляды ребят и похлопывание по спине от учителя, - и это их чертово притворное сочувствие и жалость были к черту не нужны, - и улыбаться через силу, даже если сосед по парте во весь голос начинал обсуждать, какая же фотография лучше – с моря, где они с папой катались на гидроцикле, или с парада, на котором они с папой выступили с тематической военной песней – будет смотреться на стенде лучше. Не было тогда стыда, как оказалось позже, и хотелось остервенело злиться и плакать только из-за своей слабости и трусости.

И в моменты, когда наступал предел всего, абсолютно всего на свете, и не было сил даже чтобы подняться со льда, стыдно не было. Омерзительно - да. Но не стыдно.

      Тогда почему сейчас каждая клетка тела напряжена до невозможности, и, кажется, вот-вот вспыхнет, будто облитая керосином? — Молчишь, потому что ответить нечего? – выплюнул почти язвительно, злобно, только бы не выдать истинных эмоций. — Ты и правда головой нехило так ударился, – на удивление, озабоченное лицо парня не исказилось в недовольстве, как произошло бы у любого другого, а, напротив, его губы тронула легкая улыбка, — Твое лицо слишком красное.       Тихий смех вмиг разрушил придуманный в голове сценарий дальнейшего исхода событий. Только недоумевающий взгляд, устремленный на Джона сверху, не проникся энтузиазмом. — Что ты несешь? – брови сдвинулись к переносице в выученном жесте. То есть нынешний расклад событий вполне себе устраивал Джона и вызвал у него приступ веселья? — Как мне этого не хватало, – но улыбался он без всякого глумления; Линч только спустя минутное изучение его лица на наличие насмешки заметил едва заметные синяки, оттенявшие синие глаза. Видимо, прошедшая неделя для него также выдалась не сладкой. — Чего - этого? — Этого, – Джон оперся одним коленом прямо об острый гравий, что определенно было не очень приятно.       Его взгляд упал на чужое разбитое колено, рану на котором ему не позволили обработать, и Джон, словно почувствовав ту же самую боль, слегка скривил губы. Стыд. Липкий, гадкий, колющий спину.       Юноша моментально распознал эмоцию на его лице и как бы невзначай положил ладонь на ногу, стараясь прикрыть место увечья. Но вместо этого ненамеренно показал истертые в кровь костяшки пальцев, о чем догадался только после пронзительного взгляда, изучающего его подозрительно долго.       Джон поджал губы и как-то странно дернулся. Егору показалось, что он будто сдерживался. Но от чего? Неужели настолько плохо всё это выглядело, что Джон едва не отворачивался в отвращении? Хотя, он за свою жизнь очевидно и не такое повидал и пережил гораздо более серьезные раны. Или, возможно, Эванс боролся с тем, чтобы не вывалить всё негодование за произошедшее на стадионе, понимая, что ничего, кроме жалких оправданий не услышит? Тогда он бы не церемонился с ним и не сидел бы напротив, играя в молчаливые гляделки. В таком случае оставалась только одна причина – и это- — Я знаю, что ты злишься, – поток оглушающих навязчивых мыслей вдруг прервал негромкий, чуть хрипловатый голос, – На меня.       Что?       Линч неверяще прищурился. Мало того, что он не успевал построить логическую связь между случайными словами и предложениями, так ещё и не понимал, почему должен злиться. Нет, конечно, он злился на всё подряд : на тех двух идиотов, затеявших несуразный план, изначально обреченный на провал, на Карен Ньянг и её мстительные решения, и сильнее всех – на себя. Корил за собственную глупость, или, вернее, кретинизм, за отрицание фатализма и постоянное умение из лучших побуждений усложнять жизнь себе и окружающим, ведь «благими намерениями выстлана дорога в ад». И если бы Линч позволил событиям развернуться так, как было предначертано раньше, и не влез бы в вязкое болото, то обошлось бы одной дракой. И одним дисквалифицированным болваном, который тоже действовал из лучших побуждений, подкрепляемых ещё и вечным желанием набить сопернику морду и сбить с него всю спесь.       Однако из-за чего он мог злиться на Джона? Впрочем, причин было достаточно, пальцев не хватит пересчитать все. Но именно в данный момент в голову не приходило ни одной мысли.       Это же вроде Эванс должен гневиться, а не наоборот. Это ведь ему на пару с капитаном противников пришлось отчитываться перед тренером и отбеливать честь непутевого чирлидера, на его плечи лег балласт в виде двух побитых идиотов, за одного из которых ему впоследствии придется нести ответственность и наказание лично перед командой и наставником.       Но почему уязвленным выглядит не Линч, придавленный своими совершенно опрометчивыми поступками, изувеченный в попытке сделать лучше, однако в итоге получив худший исход из возможных, а Джон? — Знаю, я оставил всё на произвол судьбы, – теплая ладонь накрыла руку юноши, чуть сжимая, — И сбежал я… — Джон, я не понимаю– — Не в первый раз, – голос стал громче, настойчивее, предупреждая сохранять тишину; было видно, что Джону данные слова давались нелегко, он часто поджимал губы и хмурился, — И я не горжусь этим. Мне стыдно за то, что вёл себя… как вёл себя перед тобой.       Тупая боль в затылке усилилась. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что речь идёт про тот побег на восходе. Линч совсем о нем позабыл. — Я думал, что так будет лучше для всех. Для нас с тобой.

«Нас с тобой»

Были ли мы тогда?

— Но я облажался. И сбежал, потому что, – парень замялся, стараясь подобрать слова. Из груди вырвался рваный свист, – Потому что… — Испугался, – холодные пальцы мягко сплелись с другими, – теплыми, беспокойно постукивающими по каменной поверхности – неторопливо направили их к себе. — Да. Я испугался, Линч.        Джон и сейчас боялся. Безумно боялся заметить в глазах напротив отречение, презрение. Что, подняв глаза, увидит тот самый взгляд, пронзающий насквозь, когда он бросил Егора на обочине возле эстакады всего измокшего и дрожащего.       Но в зеленых глазах не было ни ярости, ни разочарования, ни ненависти. Они смотрели как в их последнюю встречу : в вечер, когда нечто в груди, разгоревшись бушующим пожаром, встретило такое же – близкое, родное. Когда сердцебиение стало тихим, предназначенным лишь для одного, а дыхание замедлилось, ведь более не требовалось бежать за чем-то или, напротив, убегать от чего-то.       Линч не осуждал, не говорил наставлений, а только молчал. Как и тогда. Его руки, всегда холодные, сжимали те, что всё это время отчаянно нуждались в них : в их холоде, многим казавшимся неприятным, в их сухости, которая могла оставить ссадины, и в их уветливых прикосновениях, способных оживить даже то, что уже казалось неисправимо гиблым, мертвым.       Джон медленно припал к чужим коленям, уткнувшись в них лбом. Опустились тяжелые веки. Запах крови въелся глубоко в ткань и тело. Линч дрался. Дрался как кот – остервенело, стараясь не выжить, а выиграть, даже зная, что силы неравны. Линч дрался. Дрался за него, даже когда Джон думал, что не заслуживал и его взгляда.       Каждая ссадина, синяк, ушиб – причина не его ошибки, а Эванса. Если бы только он не отвлекся, не поддался напускным провокациям, то, вероятно, Егору бы не пришлось устранять проблемы, возникшие ввиду чужих недопониманий, и сейчас он был бы цел.       Отчего он сразу не пошел к Линчу, почему решил, что имеет право заставлять ждать того, ради которого всё это… всё это существует, приобрело значение? — Я ужасно виноват. Перед тобой виноват, – теперь голос понизился почти до шепота, но слова чувствовались на коже, обжигали уязвимые раны, — Ты не должен был всё это видеть и слышать. Я так старался отгородить тебя от всего, хотя по итогу не смог и со своими демонами справиться. Я, блять, со всем оплошал.       Длинные пальцы обхватили лодыжки, стиснули кожу сильно, но не до синяков. Их тепло отдавалось короткими импульсами во всем теле, поднимаясь всё выше и выше, до лиловых синяков на скулах. — Прости меня.       Линч, собиравшийся ответить, вновь замолчал. Рука осторожно опустилась на кудрявые волосы, слегка надавила на макушку, будто пытаясь вытолкнуть тот хаос, творившийся в голове у Джона. Указательный палец подцепил завиток, несильно оттянув, отпустил. Тот пружинисто отпрыгнул, вызвав на лице усталую улыбку. — У тебя волосы мягкие, – беспокойный шепот снизу совсем умолк; Джон затих, затаив дыхание, и не шевелился, — Я свои патлы не трогал, вот они за неделю и отросли. Правда, Кьер их повыдирал, поэтому теперь декоративная стрижка не требуется.       Он издал негромкий смешок. Эванс не вмешивался и, похоже, лишь слушал отвлеченный монолог, думая о чем-то своем. Никто прежде не говорил, что у него мягкие волосы. — Наверное, это действительно заразно. Не знаю каким образом, но кончики действительно завились, завихрились. Стало сложно с ними договориться : то один локон выскочит, то пушится начнет другой, – Линч и сам не понял, как тема разговора вдруг сменилась на совершенно иную, но, не услышав возражений, продолжил, — Так странно.       Спустя несколько секунд Джон хрипловато спросил : — Что? — Всё, – ответили ему в таком же таинственном тоне, точно он сам ранее, — Например, как мы к пришли к тому, что сейчас сидим вот здесь и обсуждаем неважное. — Это не неважное, – запротестовали сразу, отчего изо рта невольно вырвалось "Серьёзно?", — Вполне.       Бедра отчего-то сжались. Горячее дыхание на коже вызвало волну мурашек, прокатившихся по позвоночнику вниз. — Нам с тобой редко удается разговаривать вот так, – акцент упал на последнее слово, но неведомая раскаленная сфера поднялась по горлу именно в начале предложения.

Нам с тобой.

А мы с тобой есть?

— А ведь столько времени прошло с тех пор. — К слову, о времени, – вдруг перебили его, — Опаздываем же наверняка.       Вопреки своему утверждению, юноша не попытался встать. Тяжесть в ногах, обусловенная увесистой головой баскетболиста, забитой невесть какими мыслями, медленно перетекала во всё тело. Руки впервые за долгое время не отталкивали, а принимали, прикасались без стеснения, зарываясь в непроходимые с виду кудри. Подниматься совсем не хотелось.       Джон, вероятно, ощущал то же самое, потому как хватка его рук усилилась. Пальцы вцепились в бедра и крепко стиснули их, словно не желая отпускать. Каждая клетка его тела пылала, и сам он был каким-то донельзя горячим. Может быть, у него поднялась температура, охватила лихорадка, но оттого он лишь ближе прижимался к источнику прохлады, растеряв остатки разума. Остатки себя.       Его не заботила мысль, как он сейчас выглядел – смешно или жалко, как щенок, сидящий у ног прохожего, вымаливая единственный добрый взгляд. Он был готов оставаться в таком положении сколько угодно, превозмогая непогоду и удары под хвост от кричащих «Пошел прочь, грязный, лишайный!». Всё бы стерпел. Только пусть ему позволят сидеть вот так хотя бы ещё немного и не прогонят.       Никто и не станет прогонять. Только бы щенок не обращал внимания или хотя бы делал такой вид, потому что тот, к кому он прибился, в ком нашёл умиротворение, потерян так же, побит в те же самые места, и кровь у него тоже красного цвета. — Знаешь, я, – вновь негромко начал Джон, но тут же замолк, как будто пожалев, что вообще открыл рот, — Нет, забудь. — Уже не забуду. Что ты хотел сказать? — Глупость очередную. Правда, это бред. — Скажи, – тверже повторил Егор, – Договаривай, раз начал. — Да неважно. Забудь, Линч, правда, это не-       Пальцы сомкнулись на волосах и слегка оттянули их, заставив Джона весьма нехотя приподнять голову и обнажить воспаленные сухие глаза, которые желали скрыть. — Джон, – от интонации, с которой произнесли имя, сбилось дыхание, сорвалось на судорожный выдох, — Я слушаю тебя.       И тут Эванс понял, что не сможет промолчать, не выйдет соврать или отшутиться, сославшись на дурное самочувствие. Перед Линчем он был полностью открыт, слаб. Но от слабости не накрывало чувством стыда, не было жутко. Напротив, впервые за долгое время пришло давно утерянное в углах сознания и нутра спокойствие.       Всё, что тяготило, вмиг утратило всякий смысл. А существовал ли в этой гонке не на жизнь, а на смерть смысл вообще? Может, самое важное не таилось в извечных вопросах, а ждало его здесь, перед ним? — Я..

Ты.

— Мне..

Тебе.

— Ты..

Я?

      Всё внутри сжалось, застыло в ожидании. Егор невольно задержал дыхание, страшась спугнуть Джона, оборвать протянувшуюся осязаемую нить. Глаза неморгающе смотрели на васильки, движимые северным ветром.       Чувства смешались в беспорядочный оркестр. Безумное волнение в груди, покалывающий трепет в низу живота, и страх. Необъятный, всепоглощающий страх неизвестности.       Что будет, когда прозвучат слова? Какими эти слова будут? И озвучат ли их вообще?       Хватка стала практически мертвой. Джон и сам, кажется, не дышал и не моргал, силясь перебороть страх. Но совпадал ли он с чужим страхом или являлся другим, гораздо более потаенным, но не менее сильным?       А что, если эти слова всё окончательно испортят? Совсем, бесповоротно, без возможности на понимание и уж тем более – прощение?

Давай же.

Скажи это.

То, что либо убьет, либо воскресит.

Сделай уже хоть что-то.

Хоть что-нибудь.

— Sólо... Sólо en tus brazos me siento feliz.       Пальцы медленно разжались, оставив после себя только ощутимое тепло и алебастровые следы, сменяющиеся алыми.       Джон отпрянул.       И смотрел теперь по-другому.       Из легких словно разом исчез весь воздух. Кажется, на мгновение Линч забыл, как дышать. — Y me duermo despierto con dulce quietud, – ни одно слово не было знакомо ему, и он даже близко представить не мог, о чем говорили иссохшие губы, – Escuchando a compás sonreír junto a mí.       Зато глаза твердили молча, и их неозвученные слова были многозначительнее. Тише. Понятнее.       Руки оперлись о поверхность бетонной окружности по бокам от замершего. Заскользили, но не смели подводить, как и онемевшие ноги.       Застыло время. Замерло солнце. Пересмешник перестал петь.       Осталась лишь ладонь, тронувшая скулу. Остался аромат апельсина, вызывавший раньше зуд, но сейчас кажущийся не озоновым, а сицилийским. Остались витиеватые мягкие локоны, что щекотали лоб. — El aliento de tu juventud, – мятное дыхание огладило щеку.       И Линч не смел шевелиться. Только не сейчас. Он не мог оторваться от чужих рыжих веснушек, заметных из-за поалевших скул. От черных длинных ресниц и прикрытых васильковых глаз, устремленных чуть ниже. Он не мог оторвать взгляда от него.       Горячие сухие губы коснулись его – холодных. Ненавязчиво, совсем осторожно.       Этого хватило, чтобы задохнуться.       Потерялось ощущение времени и пространства, когда Джон, почти сразу отстранившись, рвано выдохнул прямо в сомкнутые губы.       Этого хватило, чтобы потерять равновесие.       Линч почувствовал, что падает. Стремительно, опрометчиво, в неизвестность. Падая, понимал, что обратной дороги нет - она растворилась в пронизывающей прохладной бездне.       Но вдруг понял, что не сорвался с пропасти. Он сам прыгнул во тьму, его никто не сталкивал. И он знал, чем это всё закончится.       Падением. В фонтан.