babygirl?

             

***

       Хёнджин не планировал этого делать. Он не планировал находиться здесь сейчас. Как и не планировал сталкерить кого-либо. Но интерес перевешивал страх быть замеченным. Кто этот мальчишка? Что он о себе возомнил? Так ворваться в жизнь Минхо, и думать, что никто этого не заметит? Не тут то было. В последнее время Минхо вёл себя определённо странно. Что-то изменилось в его постоянном привычном поведении, и Хван очень хотел выяснить почему. Это началось с последней встречи баскетбольной команды в ресторане. Тот день, когда Минхо пригласил всех ребят на ужин в Majestic, пятизвездочный ресторан на пятнадцатом этаже апартаментов, которыми он и владел. Минхо никогда не был резким или грубым. Он в целом не был похож на других альф, которых знал Хёнджин. Но в тот вечер он не мог не заметить, каким старший стал непривычно нежным, даже загадочно нежным, хоть он и пытался это скрывать. Ребята весь вечер подкалывали его, спрашивали не завёл ли альфа себе кого-то, кто заставлял его стать таким размазнёй, но Ли лишь отмахивался, умело переводя темы в другое русло, пользуясь своим чётким статусом бывшего капитана и самого старшего игрока команды. Сначала Хёнджин подумал, что эта мимолётная искра ему просто надумалась, показалась, померещилась. Чтобы утвердиться в своих догадках, он не сводил глаз с Минхо весь остаток вечера. Обычно жёсткий и резкий запах горького шоколада альфы, вперемешку с его сильным феромоном, стал отдавать чем-то молочным, тающим, сладким, похожим на какао или горячий шоколад. Он словно источал… влюблённость? Да… Нет, это не было чем-то удивительным. Минхо был хорош собой. Все это знали. Хёнджин тоже. Но количество его отношений можно было пересчитать по пальцам одной руки, что, определённо, казалось странным такому… непоседе, как сам Хван. Лишь чуть позже Хван понял, что старший принадлежал скорее к тому самому типу альф, которые не просто ищут отношений на раз, или даже на одну ночь, а что-то более… близкое? Душа к душе? Сердце к сердцу? Так это называют? Наверно, поэтому они не разговаривали на тему любви. С недавних пор Минхо вообще предпочитал с ним не разговаривать, а если и говорил, то только по делу, или объясняя что-то как бывший капитан команды. Хван знал, что то, что он делает — неправильно, что коротать ночи с кем подряд — не путь к счастью, что воруя у друга любовь — к своей не придёшь, но… Но, что? Что он сам может сказать в своё оправдание? Да, это было по ублюдски. Да, это было жалко. Думал ли он, что ранил этим Минхо? Конечно. Каждую грёбаную ночь. Смирился ли с тем, что своими же руками разрушил дружбу с самым прекрасным человеком в своей жизни? А вот, чёрт возьми, и нет… Да, это было по пьяни, да, он почти не помнил ничего из этой ночи, но даже тогда голос разума всё твердил и пытался напутствовать его бренный мозг прекратить. И что он сделал? Смог ли остановиться вовремя? Ответ очевиден. На следующее утро, в его постели лежала до боли знакомая омега, а на тумбочке искрилась записка, написанная впопыхах, словно сквозь слёзы. «Почему?» И вправду… Хёнджин… Почему? Почему? Почему? Почему? Почему Минхо перестал с тобой общаться? Почему он разочаровался? Почему привычные тепло и забота сменились холодом и раздражением? Почему? Тебе правда интересно? Или ты просто убеждаешь себя в этом, стараясь почувствовать хоть каплю вины, которой и не испытывал? Даже сейчас… Этот холод между ними можно было пощупать. Потрогать. Даже положить в карман. Настолько он обрёл форму. Его ощущал каждый, кто хоть раз был свидетелем их совместных разговоров или недодиалогов, которые Хёнджин пытался каждый раз завести. Минхо закрылся. Словно они никогда и не были друзьями. Словно все эти годы крепкой дружбы Хвану просто приснились, оставив после себя лишь фантомную, словно выдуманную боль. Так что же именно случилось тогда? Это было не так давно… Хёнджин тогда учился в старшей школе. Они познакомились с Минхо совершенно случайно. Младший альфа остался поиграть после занятий на баскетбольной площадке школы, с кучкой своих друзей, а старший просто проходил мимо, но засмотревшись на игру, остановился, окликнул ребят, и тогда Хёнджин понял — он попал. Погряз по уши. По самое не хочу. Минхо был воплощением всего, чем Хван хотел быть. Воплощением всего, кем он хотел стать. И, чёрт… так и не смог. Его отросшие, небрежно торчащие в разные стороны каштановые волосы, его родинка на крыле носа, мягкий голос и спокойная натура. Его ловкие прыжки и маневры, когда в первую встречу он пытался научить их парочке своих приёмов. Его смех, бархатный и звонкий. Его смущённый румянец, когда аплодисменты ребят заполняли тишину площадки. Он словно и не знал, словно и понятия не имел, каким красивым был… Хёнджин стоял посреди темнеющей под покровом вечера площадки и не мог понять, наяву ли он видит этого человека, или же это просто какое-то наваждение или сон? Но когда остальные ребята оглянулись на него, подзывая к себе, понял, что сон вряд ли может быть коллективным, да и стоящий возле скамейки парень не выглядел так уж и по пугающему нереально, как могло показаться с первого взгляда. Обычный студент, уставший, но с этим ярким огнем в глазах и глубиной души, с которой не сравнилась бы даже Марианская впадина. Может, для школьника это и было весьма преувеличено, думать так о Минхо, но Хёнджин правда ещё не встречал никого прекрасней, чем этот альфа. Они быстро подружились. Это случилось не сразу, но спустя несколько таких встреч, а также нескольких игр один на один, когда остальные ребята устало разбредались по домам после учебного дня, и уже не могли бросать мяч дальше, этих двоих уже было не разлучить. Минхо первым предложил обменяться номерами. Пару раз они сходили в киношку вдвоём, а затем Минхо познакомил его со своими приятелями — и Хёнджина сразу приняли, как своего. Внезапно, его скучная и простая школьная жизнь стала… интересней? Легкой? Приятной? Интригующей? Возле Минхо в целом казалось, будто ничего невозможного не существует, а в кругу его друзей Хван вообще ощущал себя, словно на седьмом небе, сразу забрав себе место «любимчика», которого лучше не обижать. Их дружба длилась до самого выпуска. А затем и после поступления Хёнджина в тот же самый университет. Он быстро освоился. А под крылом Минхо ему словно были открыты все дороги, видимые и невидимые. И, естественно, путь в местную баскетбольную команду тоже. Может, осознание этой нездоровой привязанности началось именно с этого момента? Нет. Тогда понять то, что чувства, которые испытывал он к старшему, были не совсем просты, как могло казаться, Хёнджин не смог. А может… это случилось чуть позже? Когда Минхо стал реже появляться в обозрении? Когда стал находить миллион причин, чтобы не проводить время вместе? А может, когда Хёнджин узнал, что тот был влюблён? Да к тому же взаимно? Да, скорее всего, в тот самый момент… Такого предательства сердце юного альфы не хотело принимать. А уж тем более понимать и поддерживать. За всю дружбу с Минхо он был свидетелем только двух его отношений. И то — те длились совсем недолго, заканчиваясь плачевно в обоих случаях. Что же могло измениться в этот раз? Его новая девушка была милой. Правда милой. Даже слишком. Розовый нежный румянец, белоснежная кожа, тонкие запястья, увешанные многочисленными самодельными браслетами, хрупкая и женственная фигура. Чуткий, но боевой нрав, и сильный, но любящий взгляд, которым она одаряла Минхо… В ней было всё… Всё, что разлучало его с Минхо. Он не планировал делать этого. Он старался быть счастливым за своего друга, как за старшего брата. Но в тот момент всё случилось слишком неправильно, слишком спонтанно… слишком жалко. Не в том месте, не в то время… Очередная вечеринка у кого-то на квартире. Кажется, это была туса в честь дня рождения кого-то из знакомых Хёнджина. Очередной человек, имя которого Хван даже не может запомнить. Он даже не помнит, кто его пригласил. Джей? Так его звали? Да, кажется, Джей. Его девушка отмечала свой двадцатый день рождения. Хван попал сюда совершенно случайно, просто получил приглашение от общего знакомого, с предложением стать «плюс один», и тут же его принял. Всяко лучше, чем просто тухнуть в комнате… и думать о том, что делает Минхо… Он пришёл просто выпить. Заглушить эту неприятную боль, которая то и дело, что обжигала всё внутри, каждый раз напоминая о себе всё громче и громче, разрывала его душу на части, пожирая своей язвой, оставляла незатягивающиеся раны, которые потом переходили в шрамы. Чувство предательства? Но разве его предавали? В конце концов, каждый ищет своего счастья, не так ли? Минхо просто хотел быть счастливым. Можно ли это назвать предательством? Тогда Хёнджин не знал, как можно назвать это проклятое ощущение опустошённости. Поэтому предательство вполне хорошо подошло, как главный диагноз. Побочными эффектами которого стали постепенно скатывающиеся в бездну успеваемость и посещаемость. Наплевательское отношение на всё вокруг и… негативные мысли, преследовавшие его с необычайной остротой и скоростью. Хвану казалось, что он не успевает даже просто подумать о чем-то, как этот тяжёлый голос в голове уже находил идеи, как обесформить и размазать все его мечты и надежды. Казалось, что негатив уже впитался в него, словно в губку. Поэтому в момент, когда это случилось, все здравые мысли просто отправили его на упокой, помахав ручкой на прощание. Он был настолько пьян, что не мог разобрать ни чьих лиц. Пятна бежевых красок разных оттенков. Вот что виделось его затуманенному глазу. Поэтому заметить, в чьи губы он впился влажным и даже слишком грязным для первого раза поцелуем, он просто был не в силах. Где-то на грани сознания и сумасшествия ему мерещился знакомый запах цветочных духов. А на губах томился привкус персикового бальзама для губ. То, чем пах Минхо в дни, когда виделся с ней. Но даже это не помогает прийти в себя. Осознание приходит спустя вечность. В какой-то момент, оно просто простреливает его пьяную голову. Поэтому только спустя несколько минут, распахнув глаза, и еле сосредоточив их на персоне перед собой, Хван приходит в ужас. Элли… Это и вправду была она. Во всей красе. Губы покрасневшие от его поцелуев, а щёки алые от смущения и непонимания — не тот нежно-розовый румянец, который он замечал на них, когда она была с Минхо. Её узкие испуганные глаза смотрели на него, пытаясь найти в них здравый смысл, но находили лишь наваждение на их дне, смешанное с убогим желанием справедливости. А справедливости ли? Насолить Минхо? Это то, чего ты хочешь? Разрушить эту дружбу? Разрушить то немногое прекрасное, что у тебя есть? — Плевать. Туман окутывает его с ног до головы, а губы снова встречаются с чужими. Слишком по-девчачьи мягкими, слишком нежными, слишком пухлыми. Те самые, которые целовал Минхо? Те самые, о которых он грезит бессонными ночами? То самое тело, к которому он притрагивается со всей своей нежностью и лаской? От этой безумной тоски хочется выть… Его крепкие, спортивные руки ощупывают девушку, словно тряпичную куклу. Та лишь хнычет в поцелуй, то ли стараясь вырваться, то ли наоборот, прогибаясь навстречу его настырным рукам. «Хватит!» — внутренний голос пытается воззвать к последним остаткам разума. Но Хёнджин уже слишком далеко, чтобы слышать его тихое звучание. Вокруг лишь гром музыки, звон бокалов и бутылок, пьяный смех и болтовня. А дальше… пустота. Неприятное утро. Взрывающаяся миллионами фейерверков голова, противная липкость, витающий в воздухе запах секса и теплое тело под боком. На чужой, грязной кровати… И записка. С единственным словом. «Почему?» Наверно, в этот момент всё и поехало по той самой наклонной… Пришло к тому, к чему Хван никогда не хотел приходить, и отдал бы многое, чтобы вернуть всё назад. Но уже поздно, не так ли? Единственное, что остаётся — учиться на прошлых ошибках и жить дальше? Расти, становиться лучше и умнее? Впрочем, чем сейчас занимается Хван? Правильно. Ничем хорошим. С тех пор прошло немного времени. Он потерял многое, а самое главное то, что делало его жизнь полной смысла — Минхо. Но чем же он занимается сейчас, вместо того чтобы двигаться вперёд? Что же он делает, вместо того, чтобы оставить всё в прошлом, перестать вскрывать эти раны и наконец-то забыть? Он не хотел этого делать правда. Но Хван всегда был слишком любопытным мальчиком. Всё лето он думал об этом. О том дне, когда впервые за долгое время снова увидел Минхо таким. Другим. Прежним. Настоящим. Тёплым. Беспечным и сияющим. Да. Поведение старшего в ресторане преследовало его с тех самых пор. И он не мог не заметить этой странной игры, в которую играл тогда Минхо. Гляделки. Он то и делал, что смотрел на кого-то, пытался выглядеть этого кого-то в толпе людей, заполнивших ресторан. И баскетболист не мог понять, кого именно. Только когда парнишка-официант, проводивший их в вип-зону поднялся снова, чтобы взять их заказ, всё словно встало на свои места. Этот привкус молока в запахе Минхо, этот внезапно заинтересованный взгляд… Что-то случилось. Хван не понимал, когда и как это успело произойти. Но в том, что это случилось он был уверен на все сто. Как он мог упустить столь важное событие? Парнишка был симпатичным, даже милым. В его запахе пробегали раздражение и тревога, но в целом он выглядел спокойным и держался хорошо. Он не был похож на Элли. Смугленький, худоватый, лёгкий рельеф мышц проглядывал сквозь его рабочую форму. Румянец был скорее тёплым, персиковым блеском ложился на его пухлые, контрастирующие с фигурой, щёчки. Взгляд был скорее уставшим, чем жизнерадостным, но при этом сохранял рабочую серьёзность. Гляделки. Минхо пытался делать это незаметно, изподтишка. Получалось недурно, но Хёнджин — не Хёнджин, если не заметит даже такие, казалось бы, скрытные вещи. Он всегда был внимательным ребёнком. (Но, по всей видимости, во взрослой жизни порой лучше быть немного слепым. Для своего же блага.) И, честно говоря: смотреть на всё это было тошно. А особо тошно наблюдать за тем, каким живым выглядел Минхо, когда в поле зрения появился этот официантик. Почти таким же, каким Хёнджин помнит его в тот самый день. Когда они впервые встретились. Забрав их заказ, мальчишка продолжил обслуживание других посетителей. Минхо снова ввинтился в разговор, будучи в приподнятом и оживлённом состоянии духа, словно снова придя в себя. Хёнджин не хотел ломать очередных дров. Их дружба и так держалась на одном лишь предлоге «баскетбол» и «команда», поэтому распускать ситуацию ещё дальше сейчас ему хотелось меньше всего. Игнор. Это было бы лучшим решением. Хотя бы на сегодняшний вечер… Он просто должен перетерпеть эти переглядки. Пропустить сквозь себя этот мягкий запах шоколада и кисло-сладкий шлейф черешни, исходящий от мальчишки. И выйти из этого ресторана с чистой головой, желательно, не находя очередных, никому не нужных приключений. Но Хёнджин был бы не Хёнджином, если бы в какой-то момент его рука не двинулась сама по себе, ведомая скорее каким-то внутренним инстинктом, чем разумом, и не одернула официанта: — Извините, а когда будет готов наш заказ? — немного сжав худое запястье. От неожиданности паренёк вздрагивает, осторожно отстраняясь, поправляя и так сидящую нормально форму. Хёнджин отпускает его, извиняясь за резкость. Слова «прошу прощения» даются ему гораздо тяжелее, чем он ожидал. — В течение пятнадцати минут. — приходит незамедлительный ответ. — Прошу вас подождать ещё немного. Заказ большой. — стойко выдержав чужой серьёзный взгляд и кротко улыбнувшись, юноша снова удаляется. Спустя несколько минут, им приносят заказ, но вместо приевшегося официантика, к столику подходит другой. «Хванун» — красуется на бейджике у того. И только сейчас Хван понимает, что даже не успел рассмотреть имя того мальчишки. Но может оно и к лучшему? Меньше знаешь — крепче спишь? По всей видимости — нет. Ведь именно поэтому, спустя всё лето, в начале нового учебного года, Хёнджин обнаруживает себя здесь. Сидящим в самом углу местной университетской кафешки, словно недошпион, наблюдающим за одним человеком, так его заинтересовавшим. Не заинтересоваться Джисоном, в принципе, было чем-то невозможным, даже из ряда вон выходящим. Нет, он не был популярным. Нет, на него не вешались с признаниями. Он не был спортсменом университета, или самым умным студентом потока. Как и не был самым выдающимся, чьё имя висело бы на доске почёта, или активистом, который был всегда и везде одновременно. Джисон в целом старался не выделяться среди прочей серой массы похожих друг на друга людей и студентов. Но было в нём что-то такое. Цепляющее. Может дело в том, как его глаза превращались в милые щёлочки, когда он смеялся? Или в том, с каким энтузиазмом он рассказывал что-то своим друзьям? Как мило складывал еду за щеками, пока жевал её, словно хомячок, или бурундук? Или как пытался не клевать носом, пока сидел на лекциях? В том, как он любил фотографировать закаты, каждый раз покидая здание университета? Хёнджин не знал, в чём именно. Джисон не был слишком особенным, но он был по-настоящему тёплым. Наверно даже более тёплым, чем сам Минхо. Что было удивительно, для обычно не замечающего никого вокруг Хёнджина. — А ты не промах, хён. — шёпот в пустоту. И то была правда. Минхо и вправду смог отыскать бриллиант среди этого безымянного множества биомусора. Джисон сидел в другой части кафе, у самого окна. Солнечный свет падал прямо на его взмокшее от жары лицо, наполняя кожу лёгким липким блеском. Он обмахивался самодельным веером — сложенной в двое тетрадкой. А прямо перед ним, за одним столиком, сидел его, по всей видимости, друг. Веснушчатый паренёк, бурно жестикулирующий руками во все стороны. Хёнджин правда не хотел этого делать. Он уже собирался выходить из кафе, закончив со своим чаем и круассаном, но запах черешни, нечёткий, но одновременно густой, резко окутавший помещение словно приклеил его к месту. Его собственный кофейный запах внезапно показался ему таким незначительным и незаметным. Словно его окунули в океан с ягодами. Вишнёво-черешневый аромат наполнил лёгкие, кисловатой дымкой осаждаясь где-то внутри. В тот день Хёнджин ушёл только после того, как Джисон с его другом первыми покинули здание кафе. Он никогда ещё ни за кем так не следил. И пусть это было чистой воды случайностью или совпадением, он всё равно чувствовал себя очень странно, словно сделал что-то неправильное и подозрительное. Может так оно и было. С тех пор он часто заострял своё внимание на пареньке. Позже узнал, что он омега, а затем и вовсе стал в открытую разглядывать того, в свободное от занятий время, во время перерывов в столовой или во время занятий физкультурой в спортзале или на стадионе. Джисон никогда не смотрел в ответ, но зато часто можно было заметить Феликса — того самого друга Джисона — с презрением смотрящего в сторону баскетбольной площадки. Джисон был слишком увлечён уроком, или же разговорами с самим Феликсом, чтобы смотреть по сторонам, да и в целом редко засматривался на альф, как во сременем понял Хван. Ему просто не было интересно, что происходило вокруг него. По крайней мере, не всегда было интересно. Обычно рядом всегда крутился противный веснушчатый, то и дело переводящий на себя всё внимание омеги. Долго это терпеть Хван не собирался. И теперь, из-за своей банальной гордости, всё-таки снова ввязался в очередное приключение, путь назад из которого просто неизвестен, а маршрут к нему не проложен. Впрочем, он успел дойти до той стадии, когда уже в целом всё в жизни кажется однообразным, поэтому найдя что-то интересное — даже зная, что это принесёт ему очередные проблемы, разочарования и потери — Хёнджин принимает самое банальное для себя решение. Заполучить это. Любым способом.              

***

       Квартира встречает Джисона неожиданной тишиной. Странно. Буквально пятнадцать минут назад Минхо написал ему сообщение, а сейчас дома словно никого и нету. Единственное, что выдавало обитателя квартиры — пара знакомых черно-белых кроссовок у входного коврика. И стоящие за дверью домашние тапочки… Стойте. Тапочки? — Хён? Минхо стоял прямо за дверью. Джисон видел его одетые в тапочки ноги, и кусочек пижамных штанов, за металлом двери. Закрыв ту, он обнаружил грозного вида альфу. — Х-хён? Ни звука в ответ. Руки сложены на груди в протестующем жесте, а запах горького шоколада туманит голову. Джисон чуть ли не теряет равновесие, ладонь находит ручку шкафа как опору. Слишком густой. Слишком грозный. Шоколад впивался в плоть, кусался, царапался и брыкался во все стороны, буквально заявляя о своём хозяине. Джисон ощущал запах физически, всем своим телом и нутром. Стоящий перед ним альфа источал столько феромонов, сколько не смог бы выдержать даже другой альфа, не то что жалкий омежий организм. — Х-хён, ч-что случилось? Губы Минхо приоткрываются, словно тот пытается что-то сказать, но снова сводятся в узкую полоску, почти белея от силы, с которой он их сжимает. На секунду в воздухе снова повисает тишина. Дом снова пустеет. Остаётся только этот удушающий запах шоколада. Джисон слишком поздно осознаёт, насколько сильно феромоны Минхо окутывают его. Они проникают в лёгкие, в глаза, в уши — дотягиваются везде, где только можно и нельзя, и грозно там оседают шоколадной пылью, которая вряд ли выветрится с его одежды и кожи в ближайшее время. Минхо буквально метил его. Пожирал его своим запахом и силой. Обезоруживал. Нападал. Не атакуя, а молча подчиняя себе слабое омежье тело. — Х-хён, моя течка. Она… Должна прийти на днях. Джисон уже чувствовал её. Опознавал все те симптомы, которые испытывал в первые предтечные дни. Такие как: незначительная головная боль, головокружение, лёгкий жар и обострение всех рецепторов. Она уже была на полпути, подготавливая его организм к очередной тяжёлой неделе. И Джисон не знал, сможет ли долго продержаться, будучи окутанным столь сильной аурой альфы. Вполне вероятно, что запах Минхо может спровоцировать течку наступить раньше, чем полагалось. И это пугало. Джисона бросает в дрожь. Ему слишком душно, нету сил ни идти, ни тем более бежать. Да и бежать было некуда. Входную дверь он уже успел закрыть на ключ, а впереди только стена в виде Минхо, обойти которую вряд ли получится. Запах становится плотнее. Джисону правда кажется, что воздух в квартире можно было ощутить на языке, словно он дышит сейчас чистым шоколадом и глотает его, вместо слюны. Джисон любит шоколад. Правда. Он тот ещё сладкоежка, особенно когда выдаётся возможность. Но сейчас, вперемешку с сильным феромоном альфы, этот запах становится резко неприятен. Горечь, злоба, собственнические нотки — вот что ощущает он сейчас. И тут до него доходит. — Т-ты можешь контролировать их… — он не говорит, что, но по взгляду Минхо понимает, что тот его понял. Феромоны. Минхо выпускал их сам. Хотя в предыдущие разы не раз подчёркивал, что это та часть его организма, которую ему очень сложно держать в узде. Что они могут сами усиливаться в любой, не зависящий от него момент. Что ж. Это была неправда. Минхо мог контролировать свои феромоны. Причём очень искусно. Когда Джисона отпускало, а чувство тошноты уходило, альфа снова сгущал их вокруг него. Словно специально, давая надежду на покой, а затем снова показывая, кто здесь альфа. Но одно здесь было определённо не так. Минхо просто стоял. Молча. Неподвижно. Он уже даже не смотрел на Джисона. Просто стоял истуканом возле него. Вена на шее вздулась, а руки немного подрагивали от напряжения. Он словно пытался прийти в себя, собраться, отрезветь, но не мог, продолжая источать феромоны. — У тебя гон…